Танец под дождем.

Рубашка неприятно липла к телу: дождь, пусть и несильный, шел уже давно, создавая такуб романтичную атмосферу, жаль только он тут один. Неспешно шагая, даже скользя, по площади перед удивительно пустым дворцом, Париж невольно прикрывает глаза, продолжая совершать плавные движения и вальсировать. Ему вряд ли кто-то помешает, да и охраны поблизости никакой нет. Так много пространства, так много свободы, которой он наслаждается, вспоминая века своего расцвета, явно приукрашивая эти фантазии и забывая про многие недочеты. Он весь мокрый, одетый совершенно легко, но даже дрожать от холода не начал — настолько был увлечён. Продолжает плавно разрезать руками воздух и кружится, все еще держа глаза закрытыми. Возможно, ему нужны были лишь такие моменты, наполненные приятными воспоминаниями и гордостью, обожанием самого себя и закрытием глаз на все ужасы прошлых веков, где крови проливалось предостаточно. И все же, было ощущение, что чего-то не хватает. Чего-то важного, какого-то главного элемента... Приоткрыв глаза, Пьер осматривает лужи вокруг, на которых то и дело появлялись круги от капель, и поднимает взор на дворец, ощущая какую-то теплоту в груди: Париж любил красоту, тем более если эта красота умещала в себе роскошь, особенно, если он имеет прямое отношение к этой красоте. Мягко расплывшись в улыбке, он проводит рукой по волосам и продолжает, более быстро выполняя выученные наизусть движения. Каждый новый шаг, каждый новый взмах руки отзывались в нем просто прекрасно, пока сам де Сенье не замечал того, что уже совершенно не один тут. Остановившись посередине площади, разводит руки в стороны и поднимает лицо к небу, всматриваясь в серые тучи над головой, что все еще не переставали ронять дождевые капли на землю. Лишь звук шагов отвлекает его и Париж даже слегка напрягается, но не дергается, дабы посмотреть на личность, что так резко нарушила его одиночество. На талию ложится чья-то рука и француз спиной ощущает чужое тело, шумно выдыхая: долго думать о том, кто это, не приходится. Опустив веки, Пьер ловит вторую руку своей собственной, откидывая голову на чужое плечо. К слову, он не ощущает горячей или холодной кожи: руки незваного гостя облаченны в явно дорогие перчатки. Их хочется снять, но Пьер воздерживается от этой идеи пока что, разворачиваясь лицом к лицу и танцуя уже не в одиночестве. На лице отображается спокойствие и уверенность, он будто по струнке вытянулся перед своим партнером, безошибочно шагая то в перед, то назад, то в бок. Проходит не так много времени как Пьер открывает глаза вновь: сейчас он может полагаться лишь на руки Уильяма, что крепко держали его откинутое тело под спиной. Они встречаются взглядами и идут долгие минуты перед тем как француз притягивает британца к себе за воротник, любовно целуя. Для них это — непростительные минуты слабости, когда оба не видят в друг друге врагов или угрозы, когда этому всему нет места среди общей меланхолии и любви, такой удивительно искренней. Отстранившись от чужих губ, де Сенье хитро щурит глаза, в которых давно нет этого блеска надежды, и обвивает руками чужую шею. — Ах.. снова так бессовестно нарушаешь мое одиночество, Уилли... — говорит слишком нежно и тихо, возвращаясь в прежнее положение, но уже не вальсируя по площади с Уильямом, а просто стоя напротив и держа чужую руку в своей, — это очень мило, знаешь? Я ведь и правда задумаюсь что ты волнуешься обо мне, — шутливо-мягко говорит Париж и удивляется, замечая в чужой руке зонтик, хотя... Он ведь до поцелуя был с закрытыми глазами, оно и не удивительно, что не заметил. Капли перестают падать на его голову и плечи. — Забота? — небрежно спрашивает Уильям, — О нет, не волнуйся, лишь не хочу терять такого врага раньше времени. — Но мы ведь уже давно не воюем? — тихо усмехается Париж и проводит рукой по чужой щеке, уходя на лоб и заправляя некоторые пряди, прилипшие к лбу и вискам, обратно в прическу. Ими правда было проще видеть в друг друге врагов, так... легче оправдывать свои эгоистичные действия, которые никто не собирался объяснять вслух, да и к чему? Их отношения — это не что-то романтичное, радужное и нежное, нет, ни в коем случае, это лишь грязь, кровь и попытки унизить другого даже самым "милым" или любовным жестом, буквально каждым едким словом, а других у них и не бывает, — Наши отношения давно не походят на вражеские, Уилли. А британец лишь глаза закатывает и выразительно цокает, притягивая француза ближе. — Ты весь мокрый. — а рука ложится на спину, не давая и сделать шагу назад без согласия Уильяма, — Как тебе, в твою романтичную и отбитую голову, вообще пришла такая идея? Пьер, кажется, уже заболел и лежит где-то с температурой под сорок, раз ему послышались нотки волнения в чужой претензии. Усмехнувшись скорее по привычке, де Сенье отводит взгляд и хмурится, думая вообще не отвечать на чужой вопрос. Уильяму ведь плевать на самом деле, не так ли? Верно, какое ему вообще дело до него — бывшего и очень успешного врага, буквально единственного достойного. Так считал сам Париж, не желая признавать кого-то еще равным Лондону. Раньше он мог бы отнести такое к риторическому вопросу или, на худой конец, сарказму с подьебом, однако время неумолимо шло, века сменялись и.. Кажется, он правда ждет ответ. Давно не было такой неловкости между ними. — Ответ кроется в вопросе, mon cheri... — говорит Пьер и сам льнет к нему, кладя голову на чужое плечо. Он почти сдерживает смех от чужого раздражённого выдоха, правда слышный смешок все же касается чужой шеи, — быть может, я это специально? Чтобы... — он делает паузу и задумчиво мычит, — чтобы кто-то остался в Франции и носился по аптекам, покупая мне лекарства? — Боюсь, твою дурость это не вылечит, — Уильям качает головой и поправляет очки после, съезжая рукой на поясницу и, видимо, смиряясь с частичной правдивостью чужих слов. Да и что ему остается? Он ведь правда останется, пусть и под выдуманным предлогом, но останется. Всегда остается, когда такая пора, просто в этом году в Париже, а не туманном Лондоне с Парижским воплощением под боком. Ощутив легкую дрожь под рукой, косит взгляд на лицо француза и довольно быстро подавляет желание прибить его на месте. Ну, кто бы мог сомневаться, сто промокнув насквозь, этот француз замёрзнет? Скорее всего уже давно замерз, просто не замечал из-за увлечения танцем. Но более ничего не говорит, лишь ладонью давит на чужую спину и ведет к машине, уже заранее закрывая глаза на мокрый, из-за Парижа, салон. Видимо, именно за этим он столько веков вырабатывал в себе терпение и контроль — чтобы сейчас заниматься таким романтичным бредом.