Душа

Иногда Леона желал полностью исчезнуть из этого мира. Нет, не умереть, а просто исчезнуть, забыться, провалиться куда-нибудь далеко-далеко, да так, чтобы никто не искал. Эти мысли преследовали его настолько долго, что он даже и не мог вспомнить, в какой момент появилось это навязчивое желание «раствориться». Зато Леона хорошо помнил, как однажды, наверное, когда они посещали его родной дом, стал слушателем достаточно интересной истории из уст Юу. Некие индуисты из его мира верят в так называемое перерождение души — сансару. Что после смерти любое живое существо перерождается в новом теле, и не обязательно, что тело это будет тем же, что и в прошлой жизни. Ты можешь оказаться и микробом, и животным, и растением, а если уж судьба дарует шанс стать обратно осознанным человеческим существом, то из богатого можешь превратиться в бедного, из умного в глупого, из красивого в мерзкого. И конечной целью постоянного перевоплощения души является достижение её совершенства. Что лишь избавившись от грязи на руках она сможет подняться в небо и обрести покой. Леона, тогда лениво прикрыв глаза, назвал эти идеи слишком идеалистическими, ведь даже в их мире, где господствует магия, нет точного ответа на вопрос, что происходит с теми, кто умер. Да даже являясь сильным магом, никому ещё не удавалось воскресить умершее существо. Но именно эта история впечатлила Леону, хоть он и противился этому осознанию. Иногда, отлеживаясь где-то в ботаническом саду, Леона думал о том, кем мог бы переродиться после своей смерти. В такие моменты он хотел просто стать какой-нибудь маленькой морской звёздой и уйти на дно необитаемого океана. Там и тишина, и никто лезть не будет. Но ведь всем и так на него всё равно, не так ли? Вечно второй, не такой, как его дружелюбный и добрый брат. Будет ли разница, если он уйдёт на дно сейчас, не дожидаясь своего перерождения? Но с недавних пор за душу его схватился тот, о ком бы всего несколько месяцев назад Леона подумал в самую последнюю очередь — Маллеус Дракония. Глупый интерес перерос в ещё большее недоразумение, из которого теперь вылезти было не так уж и просто. Но Леона вылазить-то и не хотел, хоть из раза в раз повторял себе, что просто утоляет любопытство. Неправильное это оказалось любопытство. Слишком жгучее, тягучее оно предстало перед ними, когда случайно встретившись в библиотеке, которая вот-вот должна была закрыться из-за позднего времени, оба поддались ранее незнакомому искушению. Желание понять, что значит любить, поглотило с головой и сжало так крепко, что вырваться уже и не оставалось шанса. Леона никогда не разделял любовь по полу. Потому он растерялся не от того факта, что стал неравнодушен к мужчине, а от того, что этим мужчиной оказался Маллеус. Вечно строящая из себя сильное и всемогущее существо ящерица вдруг заняла все его мысли, и даже во сне не удалось убежать от этого чувства. Леона считал, что не заслужил любви, что он не тот, с кем можно найти гармонию в сердце и прожить спокойную жизнь. Когда ненависть и зависть по отношению к Маллеусу начали сменяться странной теплотой в груди, Леона изначально и не понял ничего. Произошло это слишком резко и неожиданно: не успел он оклематься от своего «чудесного» сна, созданного Драконией, как тут же узнает о том, что эта же же ящерица со слезами на глазах обнимала своего ожившего опекуна. Наверное, в этот момент в Леоне что-то поменялось, будто ему, уже уверенному в победе, вдруг поставили шах и мат, говоря, что он с самого начала строил план не в том направлении. После этого Леона всё же стал выходить на какие-то связанные разговоры с Маллеусом, хотя недовольства, оскорбления и желание ударить по голове много позволяющего себе Драконию никуда не исчезли. Но теперь, после их каждой беседы, Маллеус оставался уж очень довольным, улыбался так, словно Леона говорил ему кучу добрых комплиментов, вместо ругательств. Уже тогда следовало понять, что их отношения стали превращаться в нечто иное, и именно оно сняло с них ярлыки врагов, вдруг повесив то, что следовало обрезать на корню. Но корни проросли уже слишком глубоко — никакая магия не смогла бы их разрушить. И тогда Леона решил попробовать дать волю своему увлечению. Почему бы нет, если Маллеус и сам не против? И как же было удивительно осознавать, что теперь вместо зависти его неожиданно начала поглощать влюблённость. Чёртова детская влюблённость, которая ассоциировалась у Леоны с непрошенным снегом в середине весны. Но глядя на то, как Маллеус, привыкший занимать всегда лидирующие позиции, не смог даже правильно ответить на поцелуй, что уж говорить о руках, в непонятке касающихся его груди, Леона вдруг понял, что сложившаяся ситуация не так уж плоха. Главное не заиграться, главное вовремя остановиться. Но он не смог этого сделать. То, что Маллеус прежде не был в отношениях, оказалось неудивительным. Леона даже в какой-то степени чувствовал себя победителем, наблюдая за тем, как меняется лицо ящерицы, когда он касается его бедер или когда с лёгкостью снимает с него рубашку, прочерчивая дорожку поцелуев от торса к соскам. Да и во время самого секса Леона видел настолько разнообразной антураж эмоций в глазах Драконии, что не мог сдержать удовлетворённую улыбку, больше подходящую на оскал льва, поймавшего так долго преследуемую добычу. Но Маллеус постепенно привыкал, и, хоть он и в самом деле казался по-юношески медленным, Леона даже не успел понять, как в один момент оказался внизу. Может Дракония и анализировал всё слишком долго, но вот усваивал полученную информацию он превосходно. Леона злился, что не успел среагировать вовремя, но внезапно нахлынувшее удовольствие заставило его отдаться пленительному для всех живых существ чувству — страсти. Это было слишком хорошо, чтобы противиться. Но душа в этот момент начала бушевать. Он был уверен, что всё контролирует. Кроме физической близости, Леона неожиданно для себя стал находить интересными и банальные разговоры. Их любимым занятием стали ночные побеги в столовую, где они, в силу своих кулинарных способностей, просто заваривали первый попавшийся под руку чай. Иногда Маллеус приносил свой. Сам Леона особо не любил чай, но для поддержки атмосферы немного отливал себе в кружку. Иной раз они просто бродили вдоль коридоров колледжа, а могли и просто пойти прогуляться по практически пустой территории Ветхого Общежития. Леона был уверен, что Юу, увидев их вместе да ещё и в такое время, точно бы невесть что надумал. Леона бы сам не поверил, поэтому улыбку удержать никак не мог. И всё было бы хорошо, эти странные и понятно куда идущие отношения могли продолжаться и дальше, если бы Леона не стал к своему страху отмечать, что Маллеус с каждым днем стал выглядеть всё лучше и лучше. И глаза, и улыбка, и взгляд, и голос, и длинные бледные пальцы — всё начало казаться безумно притягательным. Всё его тело было прекрасным, а эти томные долгие стоны и покрытая поцелуями кожа — красота. И Леона ещё сильнее злился, скалился, хватался руками за голову. Он ложился на кровать, пытался уснуть, вставал, начал скидывать с прикроватного столика первые попавшиеся под руку вещи. Случайно Леона использовал свою уникальную магию, и в тот самый момент, когда его любимая шахматная доска рассыпалась на мелкие пылинки, он понял, что по его вине эти отношения зашли в неправильное русло. Леона понял, что следует остановить это как можно быстрее. Он не достоин ничего: душа слишком черна…

°°°

Эта была середина вечно тихой, загадочной ночи. Весь колледж находился в плену сладкого сна, и даже если кто-то из учеников не спал, уча какую-то информацию или страдая от бессонницы, то точно не мог догадаться, что прямо сейчас староста Саванаклоу молча сидел на кровати, читая какую-то книгу под светом настольной лампы. Леона, подперев щеку рукой и локтем опираясь на слегка выдвинутое колено, быстро пробегался глазами по крайне далеким и непонятным строчкам. Казалось, что взял он эту книжку лишь для того, чтобы создать видимость отстранённости и безразличия, будто сейчас на душе его не скребли кошки: именно в эту ночь должно было всё решиться. И то, что может произойти, заставляло лишь чувствовать печаль в груди. Нечто важное, как песок между пальцев, теряла и так запутавшаяся душа Леоны. Он, что-то недовольно пробубнев себе под нос, переводит взгляд на окно — на него тут же начинает смотреть одинокая луна. Леона хмуриться, всем телом поворачиваясь навстречу к ней. Что-то знакомое находит он в этой далекой, но одновременно близкой точке, словно сейчас она разделяла его терзания, подобно матери, спокойно улыбаясь ему. Леона протяжно вздыхает, прикрывая глаза. Он прислушивается к царящей в помещении тишине, пытается привести мысли в порядок. И казалось, что вышло у него это замечательно: и хмуриться перестал, и уже не так нервно сжимает пальцами книгу, но внезапно — а возможно и нет — идиллию нарушает появившийся на балконе зелёный сгусток магии. Секунда, и луну закрывает высокий статный силуэт. — Чего так долго? — Леона слегка наклоняет голову в сторону, внимательно глядя на появившуюся фигуру. — Когда кто-то неожиданно вызывает тебя на рандеву в самый разгар спокойной ночи, то впадаешь в такое состояние, как замешательство. Знакомо тебе? — отвечает не спеша Маллеус, медленно начиная продвигаться в сторону кровати, где распложился Леона. — Бедненький, — говорит он ему в ответ, уже который раз отмечая, что в пижамной одежде Маллеус выглядит куда привлекательнее: вроде и сохраняет своё напыщенное величие, но и кажется более раскрепощённым. И если раньше, услышав даже такое безобидное высказывание в свою сторону, Маллеус бы вскипел, то сейчас он просто слабо улыбается. — А ты, как вижу, и не ложился спать, как это обычно делаешь при наших запланированных встречах. Ждал? Леона незаметно вздрагивает, про себя отмечая, что Маллеусу понадобилось лишь несколько секунд, чтобы схватить его за хвост и одновременно с этим даже этого не понять. Он фыркает, но взгляда не отводит, и снова ловит себя на оплошности: слишком уж долго смотрит. Разглядывает, как самую необычную драгоценность, пытаясь уловить в каждом движении какой-то свой особый смысл. Так происходило и до этого, даже в их первый секс, но сейчас Леона отчётливо понимает: всё изменилось: и взгляды их, и колотящееся в груди сердце. Именно поэтому он и хочет вовремя остановиться, не позволить чувствам победить в его метаниях. Но Леона не хочет начинать диалог, специально до последнего сохраняет молчание, пока Маллеус не задаёт вопрос, заставивший пробежаться по телу миллион мурашек: — А что с шахматной доской? Он натягивает на лицо улыбку, однако в этот момент слова сами начали вырываться из уст. — Нет её больше. Маллеус искренне удивился, слегка приподняв брови. — Из-за чего? — Из-за тебя. Леона всё же переводит взгляд в сторону, а Дракония ещё несколько секунд молчит, пытаясь правильно понять эти слова. Он задерживает внимание на красивых открытых плечах Леоны, а после всё-таки подходит вплотную к кровати. — Ты последние две недели слишком задумчивый, даже друзья Юу обратили внимание на это. Ты ведь позвал не для близости, верно? — Догадливый ты мой. Но Маллеус, будто и не расслышав сарказма, совершенно спокойно садится на кровать. — Тогда говори. Леона усмехается, но усмешка эта уж больно сильно походила на оскал: она была нервная и тревожная, напоминала океан, который с каждой секундой становился всё злее и злее. Но Леона понимал, что не был зол на Маллеуса — он был зол на себя, за свою опрометчивость, наивность и глупость. Он краем глаза поглядывает на Драконию — тот терпеливо ждёт ответа. Было видно, что Маллеус не привык к таким долгим молчаниям — это выдывал его настороженный взгляд. И всё же Маллеус оставался Маллеусом: окажись рядом с ним обычный ученик, то он бы точно дёрнулся и отошёл от Драконии как минимум на другой конец комнаты, ведь от него так и веяло напряжением, и ещё чуть-чуть и зелёные искорки начали бы летать вокруг, хоть внешне фейри оставался непоколебимым. Это позабавило Леону. Развернувшись к Маллеусу полубоком, он исподлобья начинает смотреть на него. Тишина уже начала изрядно раздражать, и Леона стал ловить себя на мысли, что ведёт себя как глупая девочка, боящаяся рассказать родителям о мальчике, который ей нравится. И одновременно с этим слова в голове будто сами начали говорить ему: тебе придётся это сделать. И Леона решил им не противиться. — Ты видишь наше будущее? — сразу решает начать он в лоб, избавлясь от лишних разговоров. Маллеус растерялся лишь на секунду: в непонятке несколько раз похлопал глазами, а после недоверчиво, будто ослышался, уточнил у Леоны: — Про какое именно будущее ты говоришь? — Если ты не забыл, нам не так уж скоро третий курс заканчивать, а там лето, и, даже вернувшись на обучение, мы разъедемся по разным точкам, — Леона отчеканивал каждое слово, внимательно наблюдая за реакцией Маллеуса. А тот и в самом деле ушёл в размышления: не привык что-то думать наперёд, уж очень сильно нравилось равномерно плыть по течению. Да он и никогда не ощущал быстротечность времени, лишь ситуация с Лилией показала ему, каким внимательным надо быть по отношению к тем, кем дорожишь. Но если раньше целые недели могли пролететь за долю секунды, что даже не успеешь глазом моргнуть, то, вступив в спонтанные отношения с Кингсколаром, жизнь для Маллеуса в один момент замедлилась, и это до безумия сильно полюбилось. Теперь каждый день был наполнен чем-то необычным, и Дракония находил красоту и в их постоянных попытках уединениться в тихом уголке колледжа, и в легких касаниях к кисти рук на занятии или в столовой, и в долгих поцелуях — во всём. Любовь, с которой Маллеус раньше был знаком лишь на страницах книг, неожиданно ярким огоньком заиграла в его душе, и теперь он не собирается её отпускать: ему нравится чувствовать себя живым. — Для начала, — говорит Маллеус, отвечая спокойным взглядом на задумчивый взор Леоны, — я планировал до конца этого учебного года рассказать Лилии, Сильверу и Себеку о наших отношениях — им нужно знать. — Хочешь сказать, твой старик не в курсе? — Леона сохраняет ровный тон, хоть и был удивлён, что Дракония что-то ему ответил. — Думаю, что в курсе, и по его иногда крайне хитрому взгляду я могу предположить, что он ждёт официального объявления. — Ну и чудак. — А насчёт лета… — Маллеус прикрывает глаза. — Я хотел пригласить тебя на несколько дней к себе. Я слышал, что так делают все человеческие существа, вступив в романтические отношения, — и после этого лицо его озаряет довольная улыбка, и для полной картины не хватало только маленьких звёздочек вокруг головы и стана, представив которые Леона даже слегка улыбнулся. Но за мгновение лицо его вновь принимает сосредоточенный вид. Что-то в груди до тошноты сильно сжало сердце, и к горлу подкатил ком. — А как отреагируют верхушки, узнав о том, что прямой наследник Страны Шипов закрутил роман со вторым принцем Закатной Саванны? — Тебе это важно? — Нет, мне плевать, — Леона опять натягивает на лицо улыбку, но вышла она слишком кривой. — Хотя знаешь, если так подумать, то ты ведь долго живёшь: подождёшь, пока я помру, а там дальше… Но Маллеус не дал договорить: внезапно он подвигается к Леоне, и лица их оказались настолько близко, что оба ощутили дыхание друг друга. Глаза Маллеуса загорелись отчётливым зелёным огнем, а гнев, который ему иной раз не удавалось удержать под гнётом эмоционального характера, мгновенно заполнил всю комнату. Но Леона не отрывает от него взгляда, в нем не читается ни грамма страха. Он смотрит на Маллеуса, на всё того же до дрожи в теле знакомого Маллеуса, и чувствует отчаяние. Неужели всё действительно закончится на этом моменте? — Леона, это уже слишком, — говорит достаточно громко Дракония. И Кингсколар снова улыбается ему в ответ. Как только они вступили в отношения, Маллеус стал обращаться к нему по имени, и из его уст оно звучало так обворожительно, что Леона чуть ли не сразу впадал в состояние экстаза, отдаваясь какому-то платоническому удовольствию. Но сейчас пришлось сдержать себя, и, хоть отвести взгляд от этих чудесных глаз не выходило, Леона будто начал смотреть сквозь Маллеуса. — Ты понимаешь, во что ввязался? — говорит он вполголоса. — Да, ещё в тот момент, когда я отдавал тебе свой первый поцелуй. — Ты идиот. — Возможно. — Полнейший глупец. — Кто его знает. — Терпеть тебя не могу. — И я тебя тоже люблю. Леона скалиться, но не может сдержать тихого смеха. Он резко встаёт на ноги, и не успевает Маллеус понять, что вообще успело произойти, как Кингсколар валит его на кровать, садясь поверх бёдер. Он не сопротивлялся, а оказавшись внизу, даже улыбнулся, пока не замечает, с какой грустью на него смотрит Леона. — И когда же я успел стать такой размазней? — спрашивает Кингсколар то ли у себя, то ли просто оставляя этот вопрос риторическим. Он осторожно убирает с лица Маллеуса непрошенные пряди волос, осматривает его лицо, а после поднимает руку чуть выше, касаясь сломанного рога. Было в этом роге нечто родное, такое притягательное, что хотелось просто закрыть глаза и потеряться средь этих поглотивших с головой чувств. — Даже не знаю, кто чуднее: ты или твой Лилия. Хотя вы одного поля ягоды, что уж про вас говорить. Леона не может убрать пальцы, всё смотрит и смотрит на этот рог и подавляет в себе желание вдруг схватить его и сжать с такой силой, что он распадётся. А ведь он может использовать свою уникальную магию и покончить со всем раз и навсегда. И до этого момента появлялись секунды, когда Маллеус позволял себе дать слабину. Но теперь Леона не хочет делать ему больно. Не после всего пережитого. Прошлый Леона, который чуть ли не был готов пожертвовать здоровьем обычных людей, лишь бы напакостить Маллеусу, точно бы посмеялся с него. И настоящий Леона без всяких проблем вмазал ему со всей дури в лицо. Сейчас он метается из стороны в сторону, пытается понять, какой выбор следует сделать: послушать сердце или мозг? Что может их ждать с такими характерами? Чего они достигнут? Стоит ли оно того? Но так хотелось полностью вкусить этот плод наслаждения, наконец-то отдать тело и мысли тому, кто может осторожно прижать это к сердцу и не отпускать, что Леона всё же убирает пальцы от рога. Сам Маллеус был ещё тем фруктом: непредсказуемым, ещё не знающим все прелести этой жизни. Но это наоборот притягивало, будто их несовершенства находили покой в объятиях друг друга. Но нужен ли Маллеусу тот, кто давно потонул в своих пороках? Нужен ли тот, чья душа было темнее ночного неба? — Будущее — это то, что не возможно узреть, даже являясь сильным магом, — говорит Маллеус, который ни на секунду не оторвал взгляда от Леоны. — Но если и тонуть в неизвестности, то явно в твоей компании. — Ты прочитал книгу со ста комплиментами для партнёра? — впервые за Леона улыбается искренне, но уставше. А сам Маллеус молчит. Может всё же попробовать сделать шаг вперёд? Внезапно Леона наклоняет голову чуть ниже, и их губы оказались всегда в нескольких миллиметрах друг от друга. Кингсколар чувствует тепло, исходящее из этих мягких и сладких губ, но он словно специально дразнит Маллеуса, не давая состояться желанному поцелую. Действительно ли он хочет сделать это? Тогда уже не будет пути назад. Но нужен ли он вообще? Хочется прижаться к ящерице всем телом, вновь увидеть его красные щеки, блестящие влажные от оргазма глаза, бледную кожу и плечи, которые Леона желает одарить всеми возможными поцелуями. И не получается сдержать непрошенного вздоха, приходится отстраниться и посмотреть в глаза примолкшему Маллеуса. — Ты считаешь, что моя душа черна? И Маллеус отнёсся к этому вопросу серьёзно: брови его по-забавному сомкнулись к переносице, а взгляд оказался полностью сосредоточен на Леоне. — Не думаю, что она черна, — говорит он после протяжённого молчание. — Она грязная. Получив такой ответ, Леона аж завис. Он выпрямил спину, и под светом настольной лампы показалось, что на секунду в его глазах промелькнула влага, пока вдруг на лице Маллеуса не появилась очень лёгкая и беззаботная улыбка — наверное, её впервые видел Леона. — Но и моя душа тоже грязная. Это я понял давно. — Хочешь вместе тонуть? — Хочу. И подниматься вместе тоже хочу. Вдвоём не так уж это и страшно. Если решим уходить на дно — значит растворимся в вечности; если двинемся вперёд — сольёмся в одну душу. Я желаю этого, Леона. — Нет, ты точно чудачнее Лилии. В груди приятно забилось сердце, и Леона уже не может сдержать облегчённой улыбки, будто с него за эти несколько минут сняли тысячу оков. Дышать стало в разы легче. В голове лишь только одно: «Глупая ящерица…» А в груди уже начал твориться целый феерверк. Но всё же будет ли это правильным решением — продолжить эти отношения? Дальше будет сложнее, Леона это прекрасно знает. И всё равно не понимает, как такой, как Маллеус Дракония, вдруг оказался ему настолько родным. Столько криков, ругателств и драк до сих пор вспоминает он и пытается вразумить, как сумела эта ненависть смениться влюбленностью. А было ли изначально это ненавистью? Может уже тогда его душа почувствовала в этом величественном отстранённым создании нечто схожее с ней? О, как же это оказалось чудесно… На свою неожиданность, Леона вдруг разразился громким смехом. Показалось, что даже стены шелохнулись от этого долгого выразительного хохота, и один Маллеус остался неизменим в лице. — Это значит «да»? — говорит в дополнение он. — Что «да»? — Леона уже чувствует себя дураком. — Что ты останешься со мной? — Да куда мы оба денемся, а, Маллеус? А после Леона резким рывком впитывается губами в чужие, такие же просящиеся на поцелуй губы. Маллеус удовлетворённо прикрывает глаза, тут же руками обхватывая спину Кингсколара и прижимая ближе к себе. Леона всегда любил резкость, не привык ждать и растягивать удовольствие, в отличие от Маллеуса, который каждому лишнему движению пытался придать особый смысл. Это и было иронично: различия притягивали обоих. Отстранившись на пару секунд, Леона снова повторяет поцелуй. Руки Маллеуса опускаются чуть ниже и осторожно касаются кожи. Может так оно и должно было случиться? Что и в самом деле быть кем-то любимым не так уж и плохо? Леона, прерывая поцелуй, переходит на мягкую кожу, начиная языком изучать шею. И хоть он делал это не в первый раз, удовольствие получал такое же, как и в тот момент, когда они целовались в библиотеке. И сейчас показалось, что всё было по-другому, не как раньше. Будто теперь эти действия приобрели самую настоящую искренность. — Леона, — вдруг неожиданно говорит на полувздохе Дракония, вынуждая Кингсколара нехотя отстраниться от его шеи. — Чего тебе? — он спросил это без грубости, даже с какой-то ноткой игривости. — Ты вёл уже три раза подряд, — точно намекая, Маллеус пытается привставать, но мгновенно оказывается ещё сильнее прижат к кровати. — Значит буду четвёртый, — расплывшись в хитрой и явно довольной улыбке, отвечает Леона. Но как только он пытается прикоснуться к чужой шее, Маллеус резко телепортируется и за долю секунды оказывается сверху, заставляя Леону недовольно упереться лицом в подушку. — Эй, так нечестно, — говорит он, пытаясь развернуться всем телом к Маллеусу. — Тебе ли судить о честности? Дракония не позволяет ему и пальцем двинуть, тут же по максимуму приподнимая футболку и одаривая открывшуюся спину жадным поцелуем. Леона расплывается в удовлетворённой улыбке, но всё равно пытается сопротивляться: уж больно не хочется давать ящерице контроль над ситуацией. А вот душа его уже сдалась, она растаяла как зимний снег под лучами яркого мартовского солнца. Но лужи всё же останутся, однако Леона верит, что даже на самой грязной луже могут вырасти цветы. Продолжая свои попытки завладеть ситуацией, Леона всё же сумел повернуться к Маллеусу полубоком, но тот, словно это и ожидая, резко разворачивает Кингсколара к себе лицом, тут же обхватывая две его руки и вытягивая вперед. Он скрещивает их и удерживает хватку на запястьях. Леона лукаво смеётся. — Какой знакомый наглый приём. Тебя случайно такому не Леона Кингсколар научил? Маллеус, подыгрывая, разводит плечами. — Первый раз о нем слышу. Но имя его просто чудесно. И теперь уже Маллеус сладостно целует Леону, свободной рукой придерживая его подбородок. Странно так бывает, вроде ты уже готов сдаться и утонуть в собственной печали, как вдруг с совершенно неожиданного угла выскакивает тот, кто помогает избавиться от этой тяжести в груди. Грязная душа… Леона ухмыляется, когда они разрывают поцелуй, и выразительно так смотрит на Маллеуса. Хочется спросить: «Тебе действительно нужна моя душа?» Но ответ так стремительно появляется в его голове, словно сам Дракония влез ему в мысли: «Нужна». А Леоне большего и не надо. Он с тихим вздохом поднимает голову, когда Маллеус по максимуму задирает его футболку и начинает целовать живот и грудь. Леона решает поддаться ему, позволить всё-таки в этот раз вести игру. Но в следующий раз он точно возьмёт вверх. Между тем Маллеус уже отпускает Леону, избавляется от своей верхней одежды, одновременно с этим наблюдая за тем, как и Кингсколар одним рывком снимает с себя футболку. Но, как только он это делает, внезапно замирает на месте, будто что-то обдумывая, и после обречённо вздыхает, падая обратно на кровать. Маллеус, уже снимая штаны, вопросительно смотрит на него. — У нас в прошлый раз смазка закончилась. На лице Леоны отразилось очевидное недовольство, а Маллеус лишь рассмеялся с его реакции. — И что же тебя так рассмешило? — но он тоже улыбнулся. — Думаю, что мы прекрасно сможем обойтись и без полового акта, — оставляя вопрос открытым, говорит Маллеус. — Наш опыт показал, что слюна не всегда хороша. — Вообще-то я извинился. — А я и не обижаюсь. Хотя твои извинения… — Да кто бы говорил, — и пока Маллеус медлил, Леона обхватывает его голову рукой, притягивая для ещё одного поцелуя. И Дракония отвечает ему, даже кажется, что целует ещё более увереннее, чем прежде. Не успели отстранится, как уже сам Маллеус тянется к его губам. А потом ещё раз и ещё. Леона на ощупь находит его ладонь, сплетает их пальцы. Маллеус любил одаривать поцелуями каждый участок его тела: скулы, плечи, щеки, бедра, торс. Он находил в этом особую красоту, словно таким образом оставлял на Леоне частичку себя — свои чувства. И это завараживало… Леона всё ещё продолжает думать о том, кем мог бы переродиться в следующей жизни и заслужит ли вновь получить тело осознанного существа. Но даже если из-за черноты его души он всё-таки превратиться в морскую звёзду, то чувствует, что если в один момент его подхватит лёгкое течение и вынесет на берег, то рядом с ним обязательно окажется маленькая чёрная ящерица, которая поможет ему вернуться обратно в океан.