And now

Джон спит, а может и нет. Где бы он ни был, здесь темно, душно и гнетуще, раздаются громкие выстрелы, и ему кажется, что сердце вот-вот выскочит из груди, быстро и ужасно, ему холодно и слишком жарко, все вокруг кишит, кишит… — Джон, — произносит на ухо голос из ниоткуда, — Джон, это всё не настоящее, клянусь. Голос теплый и надежный, как потрескивание костра, даже если звучит словно далекий маяк. — Джон, — снова произносит голос, и Джон смутно осознает, будто сей факт медленно доходит из мрака. Это голос Александра, он где-то рядом. — Александр, — хрипит он, или пытается, и в одно мгновение оказывается рядом, крепко обнимает, прижимая ладонь к затылку. — Я здесь, Джон, — горячо отвечает Александр, — здесь. Просто дыши, и это пройдёт. Везде тьма, думает Джон. Он видит, как вокруг погибают товарищи, чувствует смрад гниющей конины и железный запах крови, просачивающейся в грязь, слышит грохот пушек, не дающий уснуть по ночам. — Просто дыши, — повторяет Александр, касаясь губами уха, и Джон вжимается в, как ему кажется, спину, пытаясь выровнять свое дыхание с движением чужой грудины. Спустя долгое время Джон снова видит, чувствует свет, льющийся из окон, ощущает ткань жилета под руками, вонь дерьма и крики затихают в комнате. Осознает, что плачет, рубашка Александра уже промокла насквозь. Он отстраняется, лицо покрыто пятнами стыда. — Ты… ты вернулся? — неуверенно спрашивает Александр, и дрожь в его голосе почти невыносима для Джона. — Думаю, да, — говорит, прочищая горло в качестве эксперимента. Сейчас полдень, и они в кабинете Александра. Почему-то сидят на полу, — что именно произошло? — спрашивает, стараясь, чтобы унижение не мелькнуло в голосе. — Мы работали над нашим эссе об упразднении рабства, — начинает Александр, — и ты отчего-то… упал, потерял сознание, думаю, и начал разговаривать с кем-то, кого здесь не было, — Джон видит, как он слегка вздрагивает, по спине пробегает холодок, — Это было… — он колеблется, убирая руку с волос Джона, распутывая их тела, — Неважно. Я рад, что тебе… лучше. Джон не может смотреть на него. — Мне не лучше, — говорит он, с трудом выговаривая слова. Они ощущаются как раны, — Эти… припадки… они случаются все чаще и чаще. Этот самый тяжкий, да? Александр неловко поеживается, но не лжет. Александр никогда ему не лжет. — Да. — Я схожу с ума, — говорит Джон, и правда эта болезненна и остра, — Я так глубоко увяз, Александр. Теперь все кажется не таким, неправильным, — он закрывает глаза и кладет ладони на бедра, чтобы успокоиться, — я слышу их, — говорит он Александру, — я слышу мёртвых. Они кричат. Умоляют остаться с ними. — Видения, — твердо говорит Александр, — ничего больше. Джон хмурится. — Разве? Александр выглядит обеспокоенным, на лбу проступает морщинка. Джон вздыхает, как всегда недовольный собой. — Ты, должно быть, считаешь меня слабым. Я знал, что ценой революции является кровь. И не жалею, что заплатил её. Руки Александра, висевшие по швам, бездумно дергаются. Они всегда ищут, чем бы заняться, что бы написать. — То, что мы пережили, — осторожно начинает он, — было кровавым и ужасным. Я не думаю, что ты слаб, раз помнишь всю тяжесть принесенных жертв, — он выпрямился, — генерал Вашингтон никогда не забывает, — и мгновение спустя, приглушенный тон, — я никогда не забываю. Сердце Джона странно подпрыгивает в груди. Он не обращает внимания. — Мне нужно стать крепче, — говорит он будто бы про себя, — нужно научиться сохранять хландокровие. Наша битва была важна, но это не конец. Я должен быть в состоянии делать то, что должен. Никто другой все равно не сделает. — Я сделаю, — горячо говорит Александр, — я делаю, Джон, разве ты не видишь? Я помогаю тебе. Мне все равно, сходишь ли ты с ума или нет, ты… — Он внезапно замолкает, резко выдыхая через нос. — Я кто? — спрашивает, пока внутри у него все переворачивается, и Александр поворачивает голову. — …мой друг, — заканчивает, несколько запинаясь, и Джон чувствует недосказанность. Он обхватывает себя руками. Внезапно становится так зябко, он осознает, что все его тело сотрясается дрожью. Александр настороженно смотрит в ответ. — Я в порядке, — слишком быстро отвечает Джон, и Александр оглядывается. — У меня где-то здесь было одеяло… — он начинает вставать, но Джон хватает его за предплечье. — Нет, не надо, — импульсивно просит, и Александр с озадаченным видом снова садится. — Возможно, ты мог бы… — произносит Джон, но затем замолкает, захлопывая рот. Он не хочет озвучивать вопросы, вертящиеся в голове, и стук своего сердца. — Мог бы что? — нетерпеливо спрашивает Александр, выглядя довольным тем, что он может что-то сделать, но Джон знает, что он не может дать то, что нужно. Я никогда не посмею попросить всего тебя, в отчаянии думает он. — Ничего, — упрямо проговаривает Джон, пальцы его подрагивают, а Александр нетерпеливо вздыхает. — Скажи, что сделать, — говорит он, и Джон краснеет. — Раньше, когда было по-настоящему плохо, ты обнимал меня, — с тоской произносит Джон, и что-то на мгновение пробегает по лицу напротив, прежде чем исчезнуть. Он мгновенно оказывается рядом — они все еще на полу его кабинета — и легко заключает Джона в объятия, положив подбородок на макушку. — Тебе не нужно бояться просить о желаемом, Джон, — шепчет Александр ему в волосы, — только не со мной. Джон сглатывает, глубоко вдыхая запах дыма, чернил, пергамента и шерсти, который всегда ассоциируется с Александром. Быть может, он сможет быть храбрым, пока Александр не обратит на него своего внимательного, заботливого взгляда. Может быть, он сможет быть храбрым в объятиях Александра. — Не обо всем можно просить, — говорит Джон, зарываясь лицом в грудь, — не обо всем можно говорить вслух. — Если бы ты сказал мне, какие слова нужно произнести, я бы произнес их за тебя, — быстро отвечает Александр, — если бы ты сказал мне, что нужно сделать, я бы сделал. Разве не этим я сейчас занимаюсь? Разве не этим я всегда занимался? Джон качает головой. — Ты посчитаешь, что я эгоистичный и… извращенный, возможно… Александр тихо смеется и Джон чувствует, как что-то гулко урчит в груди. — Джон, — ласково говорит он, — хотел бы я, чтобы в моей власти было полностью убедить тебя в том, как я люблю тебя, — он слегка отстраняется, чтобы заглянуть Джону в глаза, их лица сближаются. В его глазах плескается проницательность, — если не на словах, — начинает тихим голосом, — то, возможно, на деле. «Он собирается поцеловать меня», — ошеломленно думает Джон, и на этот раз ему ничего не мерещится. Губы Александра мягкие, но настойчивые, — боже, этот великолепный рот, — руки крепко обнимают Джона, пальцы путаются в чужих кудрях. Джону требуется добрых три секунды, чтобы вспомнить, что на поцелуй нужно ответить, погрузиться в него с головой. «Ты этого заслуживаешь», — уверяет сам себя, и это любимая ложь. Александр снова отстраняется, вглядываясь в лицо Джона, проводя большим пальцем по его скуле. — Ты этого хотел? — спрашивает он, и сердце Джона замирает от осторожной нежности, звучащей в голосе Александра — такого разного Александра. Грубого и пылкого, быстрого и корыстного, но нежного с Джоном, всегда такого терпеливого. — Да, — говорит Джон, — это то, чего я хотел, — он прочищает горло, и звук эхом разносится по комнате, — То, чего я хочу. В глазах Александра вспыхивает огонек, умный и уверенный, проницательный и быстрый, и Джон вспоминает, с кем только что целовался, что каким-то образом он оказался здесь с Котом, с самым умным человеком, которого Джон знает. — Не делай этого только ради меня, — быстро говорит Джон, чувствуя себя подавленным, — не делай, если ты сам не хочешь. — О, Джон, — говорит Александр. Он целует Джона под левым ухом, касаясь мочки языком, — прошу, поверь, я тоже этого хочу. Слова оживают во рту Александра; так было всегда. Так будет всегда. — Я всегда был поспешен в словах и привязанностях, — говорит Александр, прерывая размышления поцелуем в уголок рта, — и поспешен до сей поры. Это было самое долгое моё ожидание, обещаю тебе. Тело Джона наполняется чем-то похожим на облегчение, любовь и волнение, когда Александр его обнимает. — Я бы ждал вечно, — говорит Александр, и искренность из голоса проникает прямо в сердце, — но рад, что не пришлось. Джон моргает. — Ты любишь меня, — недоверчиво произносит он, и Александр смеется. — Именно это я и пытался сказать, — говорит он, будто это очевидно. Будто любовь — это так просто. Будто любовь между двумя мужчинами — это такая непроблема. Александр любит и борется, не задумываясь, но в первую очередь он всегда любит и борется за Джона. По телу разливается тепло. — Ты всегда боролся за то, чему суждено быть, — говорит Александр и слегка касается носом щеки Джона, — так и должно быть. Так что борись. Затем Джон целует его, настойчиво и с благодарностью, пытаясь сказать все без слов, которые отказываются приходить к нему: я люблю тебя, я люблю тебя, ты спас меня, я люблю тебя. — Я мог бы целовать тебя вечно, — говорит Джон, и прикосновение губ Александра разрушает его оборону. Александр снова смеется, и этот звук словно как музыка. — У нас нет вечности, — говорит он, — но у нас есть сейчас, — он целует Джона, касаясь ресницами его щеки, — и сейчас, — еще один поцелуй, — и сейчас.