Синий цвет пустоши

Когда Мобэй Цзюнь открыл глаза после трёх дней без сознания, его первым воспоминанием стал не яд, что жёг кровь, и не крики наёмников, а холодный компресс на лбу и резкий, уставший голос: — Ты уж либо очнись, либо помирай, а то я тут с ума схожу. И еды уже не осталось. И вообще… я не обязан был это делать, ясно? Он посмотрел вверх. Над ним сидел человек, в грязной, порванной одежде, с ссадинами на скулах, в запёкшейся крови. Шан Цинхуа. Тот, кого предали. Кого оставили умирать, выставив на убой, чтобы купить себе жалкое спасение. Те, кто знал, что Мобэй Цзюнь убьёт его — и потому отдали чужую жизнь в обмен на свою. Но Шан Цинхуа остался. — …Почему? — хрипло спросил Мобэй Цзюнь. Шан Цинхуа усмехнулся, устало и немного горько: — Ты же теперь мой повелитель, не? Я ж поклялся, что буду с тобой до конца. Куда мне деваться? В этих глазах не было страха. Ни ненависти. Только упрямая верность, натянутая, как старая нить. Он тогда решил. Этот человек будет моей супругой. *** Прошёл год. И его человек всё так же не отвечал на его ухаживания. Шан Цинхуа вернулся на пик Аньдин — восстановленный, крепкий, но не такой, как раньше. Те, кто остался, теперь подчинялись ему. А он подчинялся — школе Цянцюнь. Но всё чаще — делал, как считал нужным. А нужным считал — быть рядом с Мобэй Цзюнем. Хоть и ругался. Когда Мобэй Цзюнь в очередной раз облачился в синюю одежду, в доме Шан Цинхуа повисло странное напряжение. — О, ты опять в этом синем, — Шан Цинхуа криво усмехнулся, не поднимая глаз от свитка. — Хорошо смотрится, ага. Строго, по-северному. Уважение внушает. Местные, поди, и глаз не поднимают, да? Мобэй Цзюнь молча положил перед ним ещё несколько свитков. Сел, как всегда, слишком близко. Шан Цинхуа вздрогнул, но не отодвинулся. Он уже привык. Привык к холоду, к суровой тишине, к взглядам. Но не привык к синему. Не понял. Уже год, с неудовольствием отметил Мобэй Цзюнь. И он всё ещё не догадался. Он носил синие одежды каждый день. С достоинством. Спокойно, будто бы случайно. Но каждый раз надевая их с особым смыслом. Глубокий, ледяной синий — свадебный цвет северян. Цвет брака. Цвет верности. Цвет обещания. Ты выбрал меня, несмотря ни на что, думал Мобэй Цзюнь. Ты остался, когда мог уйти. Ты следуешь за мной — день за днём, год за годом. Разве тебе этого недостаточно, чтобы понять? Шан Цинхуа же всё бегал между письмами, поставками, указами. Чаще ночевал на пике Аньдин, чем в любом другом месте. Он был хорошим администратором, упрямым и язвительным, но не глупым. И всё же — не замечал. Только иногда странно замирал, когда северяне кланялись Мобэй Цзюню и бросали на него — Шан Цинхуа — слишком внимательные взгляды. Только иногда хмурился, когда один из воинов Мобэя пробормотал: «Невеста-то всё никак не поймёт…» Но не спрашивал. И Мобэй Цзюнь терпел. Север умеет ждать. *** Шан Цинхуа любил семечки. И... табак. Он почти не расставался со своей старой трубкой, пока не услышал, как кто-то невзначай упомянул об артефакте с юга — легендарной трубке, что разгорается от внутреннего ци, выпускает дым, способный скрыть фигуру даже от внимательного глаза, и при этом... выглядит чертовски стильно. Его глаза тогда так загорелись, что Мобэй Цзюнь, привыкший к бесстрастной маске своего советника, почувствовал, будто рядом с ним вспыхнул рассвет. Он не смел отказать. Даже несмотря на то, что артефакт находился в огненном ущелье Южных земель — месте, которое само по себе отталкивало его северное тело. — Не надо, — пробормотал тогда Шан Цинхуа, будто чувствуя его колебания. — Я так, просто сказал. Но уже было поздно. Мобэй Цзюнь знал, что сделает всё. Он пошёл. Обжёг руки, терял сознание от жара, сдерживал рвущуюся криком плоть. Но вернулся с трубкой. И Шан Цинхуа, увидев её, кинулся ему на шею с криком: — Мой принц! Мой принц, спасибо! Слова сыпались, как пепел из ладоней. Он обнимал его горячо, крепко, как никто раньше. А потом отшатнулся, будто сам испугался своей радости. Мобэй Цзюнь тогда промолчал. Только смотрел. А вечером, когда Шан Цинхуа сидел, грея пальцы о тёплый корпус новой трубки, пуская кольца дыма в потолок и довольно мурлыча, он подумал: Если бы ты знал, как ты мне нужен... Я бы ещё сотню раз прошёл сквозь этот огонь. Только бы ты снова обнял меня так. Теперь, каждый раз, когда Шан Цинхуа входил в дом, лёгкий аромат пряного дыма окутывал воздух. Тёплый, уютный. Иногда он крался сзади, чтобы выпустить клуб дыма прямо перед лицом Мобэй Цзюня и с довольным смешком сказать: — Бу! И Мобэй Цзюнь сдержанно моргал, даже не вздрагивая. Но сердце его сжималось. Он носил синюю одежду. Каждый день. Цвет свадеб. Цвет выбора. Цвет преданности. Но Шан Цинхуа всё ещё не знал. Возможно, он просто не хотел знать. *** Мобэй Цзюнь, как и все в северной пустоши, как и каждый уважающий себя демон в его роде, использовал традиционный метод ухаживания — три удара в день. Несильные, не такие уж и болезненные, просто… ритуал. Признание. Знак привязанности. Он не думал, что это может ранить. Не физически — он никогда не вкладывал силу. Но Шан Цинхуа… Он был человеком. Слишком живым, слишком тонким. Он смеялся, когда Мобэй Цзюнь похлопывал его по затылку. Делал вид, что всё в порядке, когда получал лёгкий подзатыльник или толчок в бок. Отшучивался: — Ну всё, это был второй. Остался один, жду перед сном! Но однажды... Он сорвался. — Хватит! — выкрикнул он, вырываясь из очередного привычного "знака любви". — Ты хоть понимаешь, как это выглядит?! Ты!.. Он задохнулся. В его голосе была злость. Настоящая, жгучая. — Ты каждый день… ты просто!.. Я не знаю, что это значит для тебя, но для меня — это как будто я... не человек. Как будто я вещь, которую можно пинать, как собаку! Я… я... Он зажмурился, и из глаз потекли слёзы. Не обиды. Злости. — Ты даже не слушаешь меня! Не видишь! Мне не смешно, мне больно! Мобэй Цзюнь смотрел. Он молчал. Он больше никогда не ударит его.Теперь он лишь касался его волос. Иногда поправлял воротник. А вечером, когда Шан Цинхуа курил у окна, клубы пара больше не прятали боль — только тихую близость. *** Он не следил. Не задавал вопросов. Не навязывался. Но слухи, как всегда, шли быстрее ветра. — Шан Цинхуа? Да он частый гость… в этом заведении. Вы что, не знали? — с легкой усмешкой сказал один из стражников, не зная, кому именно рассказывает. Мобэй Цзюнь ничего не ответил. Лишь прошёл мимо. Словно не услышал. А потом… сидел в доме Шан Цинхуа. Один. Он не знал, зачем пришёл. Никто его не звал. В комнате пахло жаром. Всё ещё немного — дымом от трубки. И что-то сладкое — может, от леденцов, что тот всегда держал в ящике. Мобэй Цзюнь сидел на краю постели. Подушка Шан Цинхуа была помята — тот всегда обнимал её ночью. И теперь её обнимал он. Сжал. Пальцы скрипнули на ткани. Его лицо было непроницаемым. Но дыхание чуть сбилось. “Бордель?” Он не знал, зачем это ранит. Шан Цинхуа свободный человек. Он никому ничего не должен. Но его всё же трясло. В груди — жар, не свойственный северному демону. Он уткнулся лбом в ту самую подушку и закрыл глаза. “Ты же смеялся рядом со мной. Ты же говорил, что тебе хорошо. Тогда зачем тебе чужие руки?” *** Когда Шан Цинхуа вошёл, он сначала даже не заметил Мобэя. Стащил сапоги, зевнул, по привычке оглянулся на трубку... и замер. На его кровати, будто выточенный из льда, сидел Мобэй Цзюнь. В руках сжимал его подушку, белую, с чуть выцветшими швами. – Мой принц? – осторожно позвал Шан Цинхуа, будто боясь спугнуть. – Всё в порядке? Мобэй Цзюнь поднял глаза. В них не было гнева. Ни холода. Ни жара. Только тишина. – Ну как? – спросил он. Голос ровный. Пугающе спокойный. – Достаточно было женского тепла? Шан Цинхуа хлопнул глазами, словно не понял. – Мой принц, о чём вы? Мобэй Цзюнь молчал мгновение. Потом произнёс коротко: – Бордель. Шан Цинхуа побледнел. Понял. Вскинул руки. – А… ясно. Так вы всё знаете? Принц кивнул. Лицо — словно гранит. – Я так похож на извращенца? – вскинулся Шан Цинхуа. – Я хожу туда ради информации! Работа! Там... собрания, разговоры, пересуды, слухи! Я не касаюсь никого, честное слово! Этот Цинхуа — чист, как капля росы! Он говорил быстро, сбивчиво, жестикулируя, как всегда, когда нервничал. Но потом увидел, как пальцы Мобэя сжали подушку ещё крепче. И притих. В голове Мобэя стучало одно и то же: Ты не обязан мне ничего объяснять... Но знай. Я всё помню. Каждую ночь, каждый твой взгляд, каждое прикосновение… Мне не нужно женское тепло, Цинхуа. Мне нужно было только ты. Мобэй Цзюнь не ответил. Просто смотрел. Шан Цинхуа стоял, открыв рот, будто хотел что-то сказать, но не мог. Потом вдруг рванулся вперёд: – Я же сказал, ничего там не было! Я просто... я туда хожу, чтобы собирать слухи! Это же бордель в столице, там каждый второй что-то знает! Я слушаю, запоминаю, передаю нужное наверх! Я — разведка, не развратник! Он говорил всё громче, горячее, шаг за шагом приближаясь. – Ты… ты действительно думаешь, что я туда за этим хожу? Что мне это надо, когда… когда я… Он вдруг запнулся. Губы дрогнули. – Когда я каждую ночь думаю о тебе, идиот? – не договорил он. – Да что ты вообще знаешь, Мобэй!? Молчание в комнате сделалось гулким. Он понял, что только что выкинул. Какое имя произнёс. Без титула. Без почтения. Без страха. Но было уже поздно. Он выпрямился, сжал кулаки. – Ну да. Мобэй. А что? Я злюсь! Потому что мне плевать на этих женщин! Потому что мне не всё равно, что ты думаешь! Потому что… потому что если ты правда считаешь, что я тебя предал, тогда зачем вообще… Он оборвался. Глубоко вздохнул. Резко отвернулся, будто чтобы спрятать глаза. Мобэй Цзюнь смотрел на него молча. Подушка упала с его рук. Сначала — шаг. Потом второй. А потом он просто подошёл и, ничего не говоря, обнял Шан Цинхуа сзади, прижав лоб к его плечу. Дым от трубки, давно погасшей, всё ещё витал в воздухе. Мобэй Цзюнь долго стоял так, в тишине, прижимаясь лбом к его плечу, пока не сделал глубокий вдох и мягко, но уверенно развернул Шан Цинхуа к себе лицом. Тот сразу попытался отвернуться, вырваться, но руки Мобэя были крепки, и он не дал ему уйти. Шан Цинхуа упёрся ладонями в его грудь, сжимая ткань, будто это поможет оттолкнуть его. Но пальцы дрожали, как и губы. Он всё ещё не поднимал взгляд. — Отпусти, — выдавил он, но сам шагнул ближе. Мобэй ничего не ответил. Только смотрел. Наконец, Шан Цинхуа поднял глаза. Он плакал. Слёзы текли беззвучно, по щеке, по подбородку. Ресницы, влажные и дрожащие, словно бабочка на ветру. Губы сжаты до побелевших полос. Пальцы, что сжимали его одежду, так и остались на месте — будто бы пытались вырваться, но в последний момент передумали. — Ты… правда думаешь, что я... так просто?.. — его голос был охрипшим, полным боли. — Разве я когда-то... хоть раз… предал тебя? Он смотрел прямо, не отводя взгляда, как будто в этот миг не было ни титулов, ни войны, ни демонского дворца — только он и Мобэй. Мобэй Цзюнь мягко коснулся его руки, что сжимала ткань у сердца, и прошептал: — Нет. Никогда не думал. Просто боялся. *** Утром следующего дня Мобэй Цзюнь снова появился в комнате Шан Цинхуа через портал. Первое, что он почувствовал — запах вина. Его взгляд метнулся к полу. Алое пятно, тянущееся к мечу. Фэнсян, лежавший рядом, был запачкан в той же жидкости. На миг в Мобэе всё оборвалось — сердце застыло, разум померк. И вдруг... Руки обвили его со спины, прижавшись к груди. Послышался знакомый голос: — Бу~ Мобэй Цзюнь обернулся. У двери стояли ведро и тряпка. Шан Цинхуа, с чуть смущённым, но довольным видом, всё ещё обнимал его. — Что это значит? — спросил Мобэй Цзюнь, всё ещё не в силах отстраниться от пережитого страха. — Я случайно разбил вино... пока пытался открыть его Фэнсянем, — пробормотал Цинхуа, немного пьяный. — Выпьем? Мобэй Цзюнь не смог отказать. Он почти никогда не мог. Пока тот вытирал пятно и отмывал меч, Мобэй молча стоял, наблюдая за ним. Потом они сели рядом и начали пить. Шан Цинхуа быстро опьянел — и флиртировать начал не скрываясь. Усмешки, подмигивания, случайные прикосновения. Мобэй Цзюнь вдруг понял: имя меча его человека — Фэнсян, «риск» — подходило Шан Цинхуа как нельзя лучше. Особенно сейчас. Цинхуа, жалуясь на жару, отбросил все приличия и скинул верхнюю одежду, оставшись лишь в нижних. У Мобэя пересохло в горле. Он лишь отвёл взгляд. Но в глубине души знал: с каждым днём отказываться от него становилось всё труднее. Шан Цинхуа откинулся на подушку и вздохнул, обмахивая себя краем рукава. — Жарко... Как же жарко... — пробормотал он, заливая в себя ещё немного вина. — Вот бы чего-нибудь холодненького... Мобэй Цзюнь поднял на него взгляд, но не двинулся. — Хочешь льда? — спросил он, совершенно искренне. Шан Цинхуа закатил глаза так выразительно, что казалось — можно было услышать, как щёлкнуло терпение. — Да не льда, Мобэй... — протянул он, вставая на ноги. — Ты что, и вправду не понимаешь? Прежде чем тот успел отреагировать, Цинхуа шагнул вперёд, с лёгкой, почти кошачьей грацией опустившись на колени Мобэя. Его изящные бёдра мягко устроились прямо у него на промежности, а тонкие пальцы легко обвили шею. Он склонился ближе, их лица разделяло всего несколько сантиметров. Его дыхание касалось кожи. — Моему дорогому принцу... вполне подойдёт эта роль. — прошептал он, с лёгкой улыбкой. — Ты ведь холодный как лёд... так что согрей меня наоборот, ладно? Мобэй Цзюнь не ответил. Только поднял руки и крепко обнял его. В этом жесте не было спешки — только сила и тихая решимость, которой он так часто пугал врагов, но которая сейчас принадлежала только Шан Цинхуа. И когда луна поднялась выше, закрыв их светом и тенью, в комнате стало на удивление тепло. И утро застало постель смятой, одежду — разбросанной, а на губах Шан Цинхуа всё ещё оставалась полуулыбка. *** Утро пришло неслышно. Тёплый ветер лениво пробрался сквозь открытое окно, зашевелив лёгкие занавеси. Мобэй Цзюнь лежал на боку, не двигаясь, лишь наблюдая. Шан Цинхуа спал, раскинувшись, будто вся кровать принадлежала только ему. Лёгкий беспорядок в волосах, приоткрытые губы, слабый румянец на скулах — он был настолько живым, настоящим, что сердце Мобэя снова сжалось. Он аккуратно провёл пальцами по ключице Шан Цинхуа, задержавшись на тонкой цепочке, что съехала в сторону. Он почти не спал этой ночью — не потому что не мог, а потому что не хотел упускать ни секунды. Он у меня. Здесь. Мобэй Цзюнь опустил взгляд. Несколько фиолетовых пятен уже начали проявляться на коже Шан Цинхуа — следы жадных, невоздержанных поцелуев. Следы, которые он никому не позволит стереть. Он помнил всё: как тот впервые расслабился в его объятиях, как смеялся, опьянев, как потом шептал в темноте. Ни о чём важном, но каждое слово Мобэй запоминал. Теперь, когда всё случилось, он не ощущал победы. Только страх потерять. Если ты исчезнешь — я разрушу всё, что помешает мне тебя вернуть. Он медленно поднялся, стараясь не разбудить Шан Цинхуа, укрыл его снова простынёй и долго смотрел, прежде чем позволить себе уйти в теневой портал, только на миг. Ему нужно будет что-то на завтрак... и чистая одежда. Но прежде — тишина. В ней он всё ещё слышал слабое, сонное дыхание своего человека. *** Шан Цинхуа медленно открыл глаза, щурясь от яркого света. В голове пульсировало, тело приятно ломило — и сразу же наступило осознание. Вчера… они… Он резко обернулся, ладонь скользнула по пустому месту рядом. — ...Ушёл? — прошептал он, чувствуя, как внутри поднимается странная, тягучая обида. Он сел, прижав простыню к себе, и устремил взгляд в пространство. В комнате стояла тишина, ни шагов, ни дыхания. Мобэя не было. Вот и всё? Он провёл рукой по лицу. Знал же. Конечно. С кем я связался. Холодный, сдержанный принц... Думал, если я буду ближе, он перестанет быть таким? Глупец. Шан Цинхуа резко вскочил с постели, начал судорожно собирать одежду. Сначала запутавшись в собственных штанах, выругался — зло, вслух. На губах горчил вчерашний смех, он уже казался чужим. Он даже не остался. Даже не дождался, пока я проснусь. Какое, на хрен, “дорогой мой принц”? И тут в комнате со звуком искажённого воздуха открылся теневой портал. Из него вышел Мобэй Цзюнь — всё такой же спокойный, одетый с иголочки, в руках у него был бумажный свёрток, от которого тянуло ароматом свежих булочек. Он даже не успел что-то сказать, как взгляд Шан Цинхуа впился в него. — Ты ушёл. — Голос был ровным, слишком ровным. — Даже не разбудил меня. Мобэй Цзюнь задержался у входа. — Я не хотел мешать тебе спать. Ты устал. Я просто... — он поднял свёрток, — принёс тебе завтрак. Шан Цинхуа криво усмехнулся, натягивая рубашку: — Ага. Завтрак. Очень мило. Почти как расставание по инструкции. Мобэй Цзюнь не сдвинулся с места. Но в его взгляде промелькнуло нечто. Тень тревоги. — Ты думаешь, я использовал тебя? Шан Цинхуа не ответил. Только отвернулся. Если хочешь — сам догадайся. *** Прошёл год. Всё изменилось — но кое-что осталось неизменным. Мобэй Цзюнь всё так же приходил беззвучно, смотрел молча, держал крепко. И вот, однажды, он опустился на одно колено перед Шан Цинхуа. Без лишних слов, без золота, без свидетелей. В его ладони — кольцо, выточенное из ледяного камня. Символ рода, символ вечности. Шан Цинхуа застыл. Его губы дрогнули. Он будто бы не верил. А потом… заплакал. Он не всхлипывал громко — просто слёзы текли, пока он бормотал что-то несвязное себе под нос: — Ты... серьёзно?.. Мобэй, ты... дурак... глупый, прекрасный дурак... Он обнял Мобэя Цзюня, как будто боялся, что тот исчезнет. Вцепился в него, прижавшись щекой к его плечу, и выдохнул: — Я думал, ты никогда... Они так и остались наедине, в молчании, среди заснеженного сада. Никому не рассказали. Ни своим семьям, которые сочли бы это позором. Ни Цанцюн, что до сих пор смотрел на Мобэя, как на врага. Ни друзьям, ни врагам. Только им двоим нужно было знать. Им — и бесконечному небу, под которым демон и человек стояли рядом.