«С пометкой – любимая»

Кружевная подвязка крупно хлопает по бедру. Ещё немного — и на чуть загорелой коже останется след от небольших сетчатых узорчиков. Сейчас бы запустить пальцы под плотную резинку и натянуть обе, плотно сжав — так, чтобы незамысловатый рисунок остался отпечатком на пальцах. И тонкие, но такие жилистые фаланги ныряют на плотные, накачанные бёдра. Чёрные ноготки плавно царапают чуть выпирающие мышцы — скорее играя, чем раня, больше поглаживая. Наёмники — они ведь, как шлюхи: от одного к другому. Но вот этого язык бережно очерчивает пальцами. Ныряет куда-то под рёбра и давит так, будто хочет залезть под чужую кожу и оставить где-то на костях свой автограф. Алтан — как вспышка: что-то страшно тёмное, но чарующее до такой степени, что от одного касания или взгляда хочется растаять, просочиться в матрас и стать в последствии крепко въевшимся пятном. И Вадик бы просочился, исчез бы враз под строгим змеиным взглядом, но в самое ухо слышится такое горячее и откровенное: — Дракон, — что враз от этого взвыть хочется и остаться в этой реальности как можно дольше. Всё те же пальцы скользят по «кудрявой» полоске ткани бретелей и стягивают её с плеч, оголяя твёрдые бусины сосков, что встали от первого ненавязчивого касания ещё минут десять назад. Прохладные пальцы обхватывают чувствительную кожу с двух сторон, зажимая так, что два покрасневших кружка становятся похожими на две капельки граната. Их бы сжать, выжать весь сок и прижаться губами следом — дабы распробовать и хищно усмехнуться. Далее они ныряют в ложбинку меж ключиц, заставляя задержать дыхание, а после — выдохнуть всё разом прямо в чужой распахнутый рот. — Ты красивый, Вадим, — слышится где-то у самых гланд, и кажется, что этот шёпот осядет где-то глубоко в желудке. Как он вообще умудряется разговаривать так чётко и с этой насмешкой на уголке губ? Дракон всегда удивлялся этому умению Дагбаева — оставаться в здравом уме каждую чёртову секунду своего существования. — Побрился бы, — выдаёт он в самое ухо и ведёт пальцами снова, уже по щеке, позволяя коже цепляться за жёсткие волосы где-то у скулы. И Вадику уже кажется, что этот шёпот и эти фаланги блуждают где-то под его кожей, заставляет венозную кровь течь быстрее и задорнее, окрашивая щёки в ярко-розовый. Влажная кожа чужого члена заползает под кромку кружева, будто смазывая жилистое бедро в знак порочности. Алтан пару раз ведёт бёдрами, загоняя член чуть дальше под ткань, а потом обратно вынимает — будто позволяя материи поласкать его чуть дольше, а взамен награждает её мускусным и терпким запахом. Вадим готов поклясться, что где-то у самой ушной раковины раздаётся хриплое, обволакивающее дыхание — и тут же соскальзывает куда-то ниже загривка вместе с приятным скольжением таких горячих сейчас губ. Чарующе. — Посмотри на меня, Дракон. И Вадим разворачивает голову, чуть изогнувшись, как послушный пёс. Встречается с чужим носом и, вжавшись в него, скорее влажно тыкается в Алтановы губы. И, усмехнувшись, Дагбаев его целует — целует так, будто желает забрать всё. Всё, что когда-либо срывалось с этих чуть грубых и сухих губ, всё, о чём когда-либо Вадим думал, всё, о чём мечтал и на что втайне дрочил. Поцелуи с Алтаном — это что-то жаркое и мокрое. Юркий язык вползает в рот, в котором слюна будто уже успела вскипеть под нарастающей температурой тела. Горячая плоть ныряет куда-то глубже, почти до самой глотки, заставляя только откинуть голову и позволить чужим пальцам сжать волосы на загривке. Его язык, будто лава, очерчивает каждый уголок и заполняет собой всё, из-за чего Вадим пару раз выдыхает со стоном, заставляя узел внизу живота начальства затянуться крепче, не оставляя ни места, ни права на лишние движение или «попуск нитки». — Никогда не думал, что груда мышц так утончённо смотрится в кружевах, — Алтан укладывает свой член в ямочку на чужой пояснице и трётся о драконью кожу с ухмылкой. — Ты просто извращенец, — хрипло хмыкает Вадик и подвиливает бёдрами. Как самая настоящая шлюха сорвался бы снова, но мозг Алтана переключается лишь на нативное — "содержаночка" с пометкой «любимая». И от этой содержаночки Дагбаев млеет. Млеет до такой степени, что не проводит ни дня без него рядом — ему достаточно лишь глянуть на округлые мышцы и окинуть острым взглядом задницу. И эту задницу он сейчас обводит ладонями, а потом тянет пальцами под гулкие мужские выдохи, чтобы эта податливая дырка приняла его — в знак завершения очередного загруженного дня. Смазку Дагбаев почти всегда брал без запаха, чтобы насладиться чем-то более натуральным и жарким. На Вадике — запах разгорячённой кожи, немного пороха и металлического отголоска. Наверное, так же он пах где-то в боевой точке, когда пытал очередного диверсанта. Но сейчас Вадик здесь. Изгибается прямо в руки, позволяет пальцам медленно раскрывать мышцы и мычит в унисон каждому движению фаланг. И у Алтана в голове вспышки — такие же, как он сам. Утончённые, чуть резкие, вспыхивают где-то в узле нейронов, заставляя браться за такие уже знакомые бёдра и натягивать по самые яйца. Глубже. Плотнее. Чтобы каждая часть тела наёмника поддавалась в такт, чтобы его хриплое и раскрепощённое: — Алтан... — отпечаталось на стенах этой комнаты и просочилось сквозь бетон дальше. Бурят наваливается всем телом к такому широкому и уже родному. Дышит куда-то в ухо и двигается одними бёдрами — будто боится отлипнуть хотя бы на пару секунд. — Сильнее, — такое отчётливое и сладкое, что Алтан невольно поддаётся чужому желанию и впечатывается бёдрами в чужие сильнее, беря опору на свои руки. Для Дагбаева главное — удовольствие того, кто сейчас прогибает поясницу, того, кто хрипло стонет в чувствительную ушную раковину. Брюнет жмётся щекой к чужой и ловкими пальцами обхватывает крупный член Дракона, пока тот поднимает бёдра. И хочется, чтобы мир замер. Замер в моменте, когда Вадим так тяжело дышит прямо в губы, когда он повторяет такое сорванное, желанное: — Тан... — кусает за нижнюю губу и влажно целует, вылизывая каждый уголок рта. Алтан всегда даёт излиться ему первому. Изогнуться до треска позвонков и сжаться на чужом члене так, что сам Тан издаёт гулкий стон, немного закатывая глаза. — Умница, Вадик, — говорит и будто смакуя и оглядывает такое блаженное сейчас лицо напротив. Сам Алтан почти всегда кончает на накачанную спину или в свою же руку, при этом всем весом лёжа на таком горячем после истомы Вадике. И только этого ощущения хватает, чтобы прохрипеть и излиться, чуть изогнувшись в районе поясницы. Они лежат так ещё минут пять, каждый раз цепляя взаимно губы в еле ощутимом поцелуе — будто пытаются насытить друг друга кислородом, которого ещё пару минут назад будто и не было в этом пространстве. Алтан отлипает первым, напоследок целуя в влажный загривок — да так, будто хочет откусить кусок. Следом за ним переворачивается на спину Дракон, заставляя матрас пискнуть под тяжёлой тушей. Его тело почти сразу покрывается мурашками от перепада температур, и так хочется вернуть босса обратно — в тепло. Но, подняв взгляд, Вадим вдруг замирает. Как истукан, как статуя в музее, которую только что оживили прикосновением. Теперь он видит Алтана. Наконец-то видит мягкую улыбку, волосы, собранные в низкий хвост сзади. Пару прядок закрутилось на лбу из-за влажной кожи. И на эту картинку невозможно не засмотреться. — Снимай, натёр небось, — Алтан смеётся настолько ласково, что Вадик невольно улыбается, приходя в себя, и стягивает с плеча оставшуюся бретель от комплекта. Один из сосков и правда предательски покраснел, но к утру обязательно пройдёт. — Зато видок был знатный, — хрипло бросает мужчина и кидает кружевную тряпку на пол. Алтан только лукаво сводит брови и усмехается. Действительно ведь знатный — врать Дракону он не будет, да и не умеет вовсе. Через пару минут он заваливается рядом. Постель уже успевает остыть, и Алтан пару секунд дрожит, а потом издаёт тихий смешок, когда его стискивают одной крепкой рукой. — Мне утром ехать в другой город, — хрипит в ухо и умащивается удобнее, будто самый настоящий здоровый кот. — А ты дома оставайся, — шепчет босс и ладонью ведёт по чужой щеке, будто желая окончательно расслабить каждую складочку меж бровей. — Я тебя освобождаю. И целует его — со всей той нежностью, что когда-либо была в нём, будто копилась она специально для этого заносчивого придурка. И никак иначе. — Я тебя люблю, — шепчет Дракон куда-то в щеку, потом трётся носом о чужой и медленно прикрывает глаза, пряча лицо в изгиб шеи. — И я тебя, ящерица, — со смешком отвечает брюнет и тянется рукой, чтобы огладить крепкую спину. Будто выглаживает кота от нежелательных узелков на шерсти. Алтан знает каждую его родинку. Каждую мышцу, что выпирает под пальцами. И его повадки. Знает, что сейчас Вадим, скорее всего, уснёт — а чёрную подтяжку Алтан снимет сам. Да так невесомо, будто от сна Вадима зависит всё существование мира. Дагбаев не знает, как там для мира, а вот для него — Вадим означает всё. И плохое, и хорошее, и жаркое до засухи во рту. Он задерживается в своих мыслях ещё на пару мгновений, перебирая светлые волосы где-то на загривке, пока его веки не начинают тяжелеть под успокаивающее сопение у шеи. — Я очень тебя люблю, — выдыхает сонное, и на пару секунд улыбается. Как мальчишка, которому наконец привезли ту самую импортную машинку из-за границы. Только вот эта "машинка" куда ценнее любого миниатюрного «Мерседеса». И давно уже переименована в телефоне в простое, но самое ценное: «любимый».