hopecore

Терапевт прописал Намджуну пешие прогулки, но Намджун бродить без цели не любит и не может. Поэтому он приходит сюда, в кофейню в километре от дома, выпивает свой декаф, потому что от кофеина ему тоже посоветовали отказаться, немного читает, немного смотрит на людей и идет обратно. Эти прогулки должны пойти ему на пользу, но Намджун никакой пользы не ощущает. Еще одна вещь, про которую Намджуну рассказал терапевт, — повторяемость. Для людей в его состоянии важна предсказуемость. Одна и та же повторяющаяся схема, раз за разом. Чтобы психика почувствовала себя в безопасности. Ведь если все повторяется из раза в раз, без изменений, значит все эти процессы можно контролировать. Намджун, признаться, с трудом контролирует собственное желание никуда не вылезать из теплой постели, куда уж там до прочих процессов. Сегодня его так тщательно выстроенная повторяемость разбивается хлопком входной двери и звоном колокольчика. А потом — яркой улыбкой вошедшего молодого мужчины. Он вытирает ноги о дверной коврик, громко здоровается. Оглядывается. Внутри нет свободных мест, и Намджун поскорее утыкается взглядом в книгу, чтобы не встречаться с новым посетителем глазами. Чтобы тот не счел это приглашением подсесть к нему. Намджун не знает, как зовут вошедшего, но знает его лицо. Немного длинное, с красивым тонким носом. Это лицо изредка мелькает в видео, которые снимает человек под ником _hopie. Под его видео со звуками лесного дождя, льющегося в тонкую фарфоровую чашку чая или смешного цоканья собачьих когтей по паркету собираются уставшие одинокие люди. Такие же, как Намджун. Они живут в разных уголках планеты, но все одинаково вымотаны личными трудностями. Они ищут здесь душевного покоя и пишут друг другу в комментариях добрые вещи. Видео на канале hope for the hopeless всегда с эффектом старой пленки, тайм-кодом и датой. Кадр чуть размытый, замыленный ровно настолько, чтобы картинка казалась мягкой, но не расплывалась перед глазами. Когда Намджун смотрел эти видео, ему казалось, что на его эмоции тоже наложили такой фильтр. Кадр как будто мягко и тепло светился изнутри, и Намджуну хотелось бы наложить такой же фильтр на собственную жизнь. Но увы, он был вынужден смотреть на нее через серый тусклый Инквелл. На видео нет разговоров, только звуки преувеличенной четкости и глубины. Камера часто снимает снизу, когда _hopie что-то готовит или делает по дому, показывает ноги в смешных разноцветных носках и рыжую собачью попу. Иногда на фоне звучит музыка, все так же без слов. Но больше всего Намджуну нравятся звуки и картинки, которые окружают _hopie в повседневной жизни. Журчание льющегося в чашку кипятка, от которого запотевает объектив камеры. Стук дождевых капель по раскрытому куполу зонта. Потрескивание огонька свечи с бамбуковым фитилем. Размеренное капанье дрип-кофе через бумажный фильтр. Эти звуки делают его реальность, его серую обыденность не такой безрадостной и невыносимой. В эти моменты Намджун не чувствует, что тонет в ней. Но увы, видео неизбежно заканчивается, и реальность серой стеной дождя обрушивается на Намджуна снова.

_

Намджун находит этот канал совершенно случайно. В один из вечеров, когда попросту не может больше думать. Его мозги словно заржавели. Шестеренки мыслей застопорились, неспособные больше проворачиваться, а только бессмысленно цепляться друг за друга скрипучими зубьями. Намджун полулежит на полу, опершись на кровать, и бесцельно листает телефон. Он ничего не ищет, ему ничего не интересно. Он просто боится, что если не будет делать хотя бы это, то сойдет с ума. Что его мозг окончательно отравится своей ржавчиной. Случится столбняк мыслей. Намджун открывает видео. Парень за кадром аккуратно складывает одежду, шуршит тканью, рукав к рукаву, футболка к футболке. В видео нет никакого смысла, нет сюжета — только простые медленные движения. Парень в кадре делает то, на что у Намджуна давно не хватает ни сил, ни желания. Возможно поэтому Намджун не выключает, а досматривает видео до конца. Он смотрит еще одно видео, потом еще. Парень расставляет книги на полке, шинкует овощи для ужина, устраивает душ комнатным растениям. В его видео звучит жизнь — медленная, скучная, настоящая. Но впервые за долгое время Намджун не чувствует, что тонет в одиночестве. Где-то там, за экраном, живет незнакомый парень с красивым профилем и руками. Без надрыва. Без боли. Без отравляющей ржавчины внутри. Просто живет. И этого знания вдруг оказывается достаточно, чтобы Намджун смог встать и впервые за день выпить воды. Намджун включает видео _hopie перед сном. Так кажется, что кто-то рядом. Как будто кто-то дышит вместе с ним в этой кромешной темноте. Намджун не надеется, что это его излечит. Но канал становится чем-то вроде спасательного круга — он не вытаскивает из воды, но помогает держаться. Помогает не утонуть еще один день.

_

— Прошу прощения, — раздается голос рядом с Намджуном. — Вы не будете против компании? Намджун так удивлен услышать голос, который никогда не звучит в видео, что не сразу соображает, что обращаются к нему. _hopie улыбается, держа в руках снятые перчатки. В темных миндалевидных глазах — выжидающее любопытство, на губах — широкая улыбка. В жизни _hopie оказывается очень ярким, даже резким, без этого своего фильтра. Но почему из всех занятых столиков он выбирает именно столик Намджуна? От такой улыбки — искренней, таящей в себе мощь всех солнц всех солнечных систем, могли бы растаять все ледники на планете. Намджун чувствует, как его сердце тоже предательски начинает подплавляться. — Если эта компания не будет мне мешать, — соглашается он. Сначала _hopie действительно сидит тихо. Намджун даже почти забывает про него, увлеченный книгой. Он не хочет знакомиться с блогером, даже узнавать, как его зовут, потому что уверен, что не стоит знакомиться с творцом, чтобы не разлюбить то, что он делает. К счастью, _hopie не пытается с ним заговорить. Какое-то время. — Можно я сниму вас за чтением? — вдруг спрашивает он. — Я делаю ролики для ютуба, а у вас очень интересное лицо. Так и просится на видео. — Простите, нет. Не хочу светить своим интересным лицом на весь интернет. Намджун даже настоял на том, чтобы его фото не печатали на обложках книг. Хоть книги с фотографиями авторов по статистике покупались лучше. Он не любит собственное лицо. И не показывается публике. В том числе потому, что его нельзя назвать даже симпатичным — разве что интересным. — Тогда я сделаю так, что оно не попадет в кадр. Обещаю. Только книга в ваших руках, — _hopie предлагает компромисс. И снова улыбается — честно, подкупающе и очень, очень красиво. Что ж, возможно, немного непредсказуемости не повредит. Намджун соглашается. _hopie больше его не беспокоит. Тихо заказывает кофе с ореховым сиропом, молча раскладывает на столе свое нехитрое оборудование и также молча начинает снимать. Намджун, увлекшись чтением, почти забывает про него. А потом _hopie вежливо прощается. Его голос звучит хрипловато: так бывает если долго молчать. Больше Намджун не может сосредоточиться на чтении, как ни пытается. Его внимание отвлекает забытая в кресле напротив пара перчаток. Ярких, тыквенно-оранжевых. Намджун забирает их с собой. Как будто крадет частицу этого волшебного вечера, с которой не в силах расстаться.

_

Иногда Намджуну кажется, что он всего лишь зритель, призрак в собственной жизни. Весьма благополучной, надо признать: у него квартира в Каннаме, небольшая коллекция картин и раритетной керамики, его имя на обложках книг, он молод и, как говорят литературные критики, талантлив и перспективен. Внешне все прекрасно, а внутри — выжженное поле. Пустота, в которой ничего не рождается, а только умирает. Намджун каждый день хоронит новую частицу себя. Он зачем-то снова садится за стол и смотрит в экран ноутбука. В этом больше нет смысла, он только мучает себя, но не может прекратить. Буквы больше не складываются даже в слова, не то что в смыслы. Раньше он писал, как дышал, а теперь будто не может сделать вдох даже с трубкой от кислородного баллона. Он задыхается. Тонет. Ноги не чувствуют дна, а тело сковывает страх. Намджун тонет медленно и бессловесно, постепенно захлебываясь буквами, которые наполняют его легкие вместо того, чтобы выплескиваться на бумагу. У него теперь каждое утро как бой с самим собой. Встать. Сделать кофе без кофеина. Притвориться, что все в порядке. Иногда получается, иногда — нет, и тогда Намджун просто лежит. Смотрит в потолок и думает — если он исчезнет, хоть кто-нибудь вообще заметит? Не как «автор перестал писать», а как не стало человека, который когда-то смеялся, любил слова, любил искусство? Намджун смотрит в зеркало и не узнает человека в нем. И дело не в щетине недельной давности. Намджун не просто устал, он исчерпан, исписан, иссяк. Его больше ничего не радует. Тоска — вот его единственный постоянный гость. Она не спрашивает разрешения, просто приходит и садится рядом. И всегда молчит. Но Намджун ее понимает. Он ведь и сам теперь все время молчит. Он не знает, как выбраться. Не уверен, хочет ли. Потому что даже надежда кажется ему чем-то чужим, далеким, из другой жизни, которой у него больше нет.

_

Новое видео _hopie выходит через неделю. Звуки того дня льются на Намджуна из наушников: приглушенные голоса людей за соседними столиками, мягкий скрип деревянного стула, когда кто-то присаживается за столик, шорохи одежды, журчание наливаемого чая, дзыньканье падающей в кассу мелочи, тонкий стеклянный перезвон разноцветных бутылок с сиропом. Камера берет в фокус чашку капучино, и Намджун вспоминает, что он был с ореховым сиропом. Воспоминание отзывается призрачным теплом. В кадре появляются руки. Бережно касаются чашки, ногти проходятся по краю, и толстые керамические стенки отзываются звонко и дробно. Затем — металлическое звяканье ложки, поднятый и оседающий вихрь медленно перемешиваемой молочной пенки. По загривку Намджуна бегут мурашки от того, как приятно звучат крохотные лопающиеся пузырьки. По столу скользит бумажная салфетка: ее шелест, сухой и легкий, почти невесомый, как крылья мотылька. Красивые пальцы сворачивают салфетку аккуратно, с торжественной, почти церемониальной медлительностью. Получившийся крохотный лягушонок перепрыгивает на другую сторону стола. Кадр переключается на десерт, и вилка влажно вонзается в бисквит. Слой застывшей карамели ломается с аппетитным хрустом. _hopie поддевает вилкой кусочек, и за кадром слышится легкий вдох перед тем, как вкус растворяется на чужом языке. На заднем плане приглушенно гудит кофемашина. Порция эспрессо коротко выстреливает в чашку. Вспенивается молоко: шипящий пар ласково окутывает слух. Кто-то вдалеке опускает чашку на блюдце, коротко и звонко, словно ставит звуковую точку в конце предложения. Намджун, затаив дыхание, ждет, появится ли он в видео. Он ведь разрешил себя снять, пусть и без лица. Наконец, в кадре показывается обложка книги. Намджун в тот день читал «Миндаль» Сон Вон Пхёны. Книга в его руках ласково и сухо шелестит страницами. Намджун узнает и собственную привычку — постукивать пальцем по корешку, когда особенно задумывается над текстом. Странно, что _hopie обратил внимание именно на этот звук, выделил его в череде прочих. Закрывается дверь, и в видео врываются уличные звуки. Сначала слышны отдаленные гудки автомобилей, шуршание шин по заснеженной дороге, приглушенный рокот автобуса, проезжающего мимо. Потом — обрывки речи прохожих: короткие фразы, смех, голоса, будто подхваченные порывом ветра, сначала они кажутся близкими, а потом затихают, исчезают в снежной завесе. Последними в кадре мелькают узкие смуглые ладони. Покрасневшие, явно замерзшие. Камера медленно уходит в расфокус, оставляя на душе призрачный след тепла и уюта. В комментарии Намджун присылает фото оранжевых перчаток. Как-то неловко после увиденного держать их у себя.

_

Намджун просыпается с мыслью, что нужно попытаться снова. Это далеко не вдохновение, скорее, глупый мазохистический рефлекс. Как у раненого зверя, который все еще зачем-то шевелится, хотя уже знает, что не выживет. Намджун делает себе жалкую пародию на кофе, открывает ноутбук. Первое предложение выходит сырое и неуклюжее. Второе — еще хуже. Намджун стирает все. Начинает заново. Снова стирает. Сердце глухо стучит в груди, но не в такт творческому порыву, а в такт тревоге. Что, если это навсегда. Что, если Намджун теперь — калека от литературы, тупое бессловесное животное, растяпа, растерявший все свои пятаки — слова, буквенно обнищавший. Он смотрит в пустой лист, и все сжимается. Сначала в голове, будто ее сдавливают тисками. Мысли обрываются, обломки фраз плавают в мутной воде, не складываются ни во что. В мозгу рождается страшная мысль: «Ты больше никогда ничего не напишешь». Потом накрывает тело. Сердце стучит так, будто пытается прорваться наружу, пальцы холодеют, по спине катится липкий пот. В груди тянет, сдавливает, будто кто-то невидимой огромной рукой сжал ребра. Хочется сделать вдох поглубже, а вместо этого получается какой-то прерывистый, короткий всхлип, как будто в комнате вдруг закончился кислород. Как будто легкие забыли, как дышать. Паника накатывает волной. Намджун слышит, как в его голове собственные страхи насмехаются над ним, отравляют с каждой секундой: «Все кончено. Ты пуст. Больше не будет слов». Намджун не в силах больше находиться наедине с собой, он выбегает на улицу, едва не забыв накинуть куртку, несется куда глаза глядят. Люди проходят мимо, кто-то смеется в телефон, кто-то держит пакет с покупками, кто-то чью-то руку. У Намджуна — пустые, сжатые в кулаки ладони. Внутри — загнанный, застарелый страх. Город с его шумом и толпой обрушивается на Намджуна, прибивает к месту, оглушает, давит, не дает сделать и шага. Он еле как добредает до парка, падает на холодную заснеженную скамейку, хлопает себя по карману, обнаруживает и его пустым. Намджун перестал носить с собой блокнот. Раньше блокнот всегда был с ним, чтобы записать любую мысль, образ, чувство. А теперь вот — как отрезало. Намджун вспоминает, перебирает известные ему техники починки себя, приведения в чувство. Вдыхает на четыре счета, задерживает дыхание еще на четыре, выдыхает вдвое дольше, на восемь. Заземляется, всматривается в мир вокруг, заставляет себя назвать пять окружающих его предметов, четыре цвета и три звука. Не сразу, но это помогает. Намерзнувшись, успокоившись, Намджун возвращается домой. Принимает теплый душ, надевает домашнее. Открывает старые свои книги — может, вспомнит, каким был, почему писал. Но все, что Намджун чувствует, — это жгучий нестерпимый стыд. Как будто писал кто-то другой. Не он. Кто-то живой, чуткий, а теперь — бесконечно чужой. Звонит агент, но Намджун сбрасывает входящий. Он не знает, что сказать. Что снова не смог? Что ему плевать на все: что он срывает график, что читатели ждут. Снова открывает текстовый редактор. Набирает единственное слово — «Я». И все. На этом все заканчивается, вместо того, чтобы начаться. «Что я?» — думает Намджун. — «Я не просто в кризисе. Я в болоте. И чем сильнее я бьюсь, тем глубже вязну».

_

Они договариваются встретиться на том же месте в выходные. К этому времени у Намджуна в руках уже другая книга — «Небо, ветер, звезда и поэзия» Юн Дончжу. — Уже дочитал ту? — спрашивает _hopie. — Расскажешь? — Расскажу. Только давай познакомимся нормально, пожалуйста, — Намджун не может больше выносить этой неловкости. — Не могу же я называть тебя хоупи. — Почему нет? — громко и заразительно смеется он. Оказывается, что блогера зовут Хосок. Он преподает танцы, а в свободное время снимает ролики. Собака на видео, корги по имени Манду, — подарок от друга. Хосок любит одежду от независимых брендов, коллекционирует духи и фигурки. Любит читать. Намджун тоже рассказывает — о книге и немного о себе. — Какая твоя любимая книга? — такой закономерный вопрос. — «Город истлевшей памяти», — и такой неожиданный ответ. — Читал? Даже больше — Намджун ее написал. Это была его дебютная книга. Где не то во сне, не то в посмертной галлюцинации архитектор бродит по улицам прошлого, пытаясь найти человека, которого он однажды не удержал. С каждым пройденным кварталом воспоминания меркнут и исчезают, как и спроектированные им здания: высотка с уютным кафе, где они смеялись, станция метро, к которой он однажды непоправимо опоздал. Город рушится от того, что герой отпускает прошлое — здание за зданием пропадает, пока он наконец не остается наедине с собой. — Да, — выдыхает Намджун, совершенно ошеломленный. Вот ведь совпадение. — Она неплоха. Он не уверен, что стоит признаваться. Точно не сейчас, еще слишком рано. Вдруг Хосок решит, что он так пыль в глаза пускает. Или растреплет потом на своем канале о том, кто Намджун такой. Намджун не просто так печатался под псевдонимом — он не хотел лишнего внимания к себе. Не хотел, чтобы его отождествляли с его героями — одинокими рефлексирующими слабаками. Потому что на самом деле они все были его отражением. Рано или поздно ему бы кинули этот вопрос в лицо, а Намджун не был уверен, что сможет правдоподобно соврать или красиво уйти от ответа. За лаконичным западным N.J. и распространенным Kim было легко спрятаться — то ли кореец, то ли иностранец, то ли мужчина, то ли женщина. Призрак от литературы. Намджун не говорит Хосоку, что Эн Джей Ким — это он. Они выходят из кофейни уже поздним вечером. Мнутся у дверей. Сцена неожиданно неловкая — решить, что же делать дальше. Разойтись или соврать, что им по пути. — Куда тебе? — спрашивает Хосок. Похоже, неловко здесь только Намджуну. — Можем вызвать такси на двоих. — Может, лучше пешком? Могу проводить. Намджун не ухаживает за Хосоком, он не настолько глуп, чтобы не понимать, что не годится для такого замечательного парня, ему просто хочется продлить ощущение того, что кто-то рядом. Это был хороший день, и Намджуну не хочется возвращаться домой в одиночество, не хочется, чтобы этот день заканчивался. — Я живу в Сондоне. На другой стороне реки. Совершенно Намджуну не по пути. — Мне предписали долгие прогулки. Хосок не спрашивает, кто и зачем, и Намджун ему за это благодарен. Они идут рядом, шаг в шаг. Намджун старается смотреть на витрины, вывески, машины — куда угодно, кроме лица Хосока. Но взгляд все равно то и дело возвращается к его профилю. Такому четкому и выразительному, что можно вырезать на камеях. Красиво бы получилось. — Ты часто забываешь вещи в кофейнях? — спрашивает Намджун, вспоминая перчатки. — Только если день был тяжелый. Или в голове каша. А тогда с тобой так спокойно было, — отвечает Хосок задумчиво. — Даже странно. — А то, что я тебя провожаю? — Намджун выдерживает паузу, старается звучать небрежно. — Не странно? — Нет. Это здорово. Хосок снова улыбается — тепло и открыто. Намджун чувствует, как в груди что-то двигается, ворочается — не привычные боль или тревога, а что-то так давно забытое, что Намджун не может вспомнить название этого чувства.

_

На видео город медленно погружается в январский вечер. Темнота окутывает крыши домов полупрозрачной вуалью, сизой дымкой, подсвеченной янтарным светом фонарей. В морозной тишине парка каждый шаг кажется слышнее, под ногами поскрипывает и похрустывает снег. Хосок идет впереди и чуть сбоку, чтобы Намджун не попал в кадр. Его микрофон, пушистый, как заиндевелый одуванчик, ловит звуки городской зимы: шелест мехового воротника при повороте головы, мягкое трение оранжевых перчаток о ткань куртки, едва слышный скрип лямок рюкзака. Даже дыхание, теплое и размеренное, накладывается на запись музыкой. Город в видео Хосока звучит по-особенному. Где-то вдали — приглушенный звон трамвая, словно стеклянный колокольчик качается в густом снежном мареве. Отдаленный и смазанный гул толпы, отрезанной от них оградой парка. Переходя через мостик, они останавливаются. Под ногами у них — тонкий лед пруда, схваченный морозом, снег дорожки тихо потрескивает как старая грампластинка, ровно и убаюкивающе. Ветер чуть усиливается, перебирает сухие голые кроны деревьев с легким шорохом, напоминающим шелест страниц — словно весь город читает одну зимнюю повесть. Никто не знает, что их было двое в этом парке, в этой звуковой симфонии. В тот вечер они больше не сказали друг другу ни слова. Были только шаги, дыхание и волшебные, почти неуловимые звуки падения снежинок на микрофон.

_

— Дай мне свой номер, — просит Хосок в третью встречу, которую никто из них не назначал. Хосок говорит, что просто случайно проходил мимо. Намджун делает вид, что ему верит. — Номер? — не понимает Намджун. Не хочет понимать. — Ну, знаешь, цифры, — Хосок расплывается в улыбке. — Десять цифр. Намджун не знает, какие цифры ему назвать. У Намджуна тридцать семь по шкале Бэка, восемнадцать по Гамильтону, ему тридцать два, двести с лишним дней назад он взял бессрочный отпуск на работе, и его, возможно, в конце концов уволят, один — количество человек, на чьи сообщения он хотя бы изредка старается отвечать. У Намджуна так много цифр, которые он может назвать Хосоку. И если бы Хосок вдумался в эти цифры, то понял бы, что его номер телефона — последнее, что Хосоку нужно. — Нет, — отказывает Намджун спустя долгую паузу, полную выжидающего молчания со стороны Хосока. Хосок понимающе кивает и отходит от столика, принимая поражение. Что-то заказывает на кассе, а потом возвращается с двумя стаканчиками. Один, на котором вместо имени написан ряд цифр, он ставит перед Намджуном. — Я не буду выпрашивать или давить, — говорит он мягко. — Просто знай: я буду очень рад, если ты мне позвонишь. Или напишешь. Или пришлешь стикер. Мне ужасно интересно, какие стикеры твои любимые.

_

У Намджуна любимый стикерпак со Снорлаксом. Хосок узнает об этом спустя два полных сомнений дня. «А твои?» — пишет Намджун следующим сообщением.

_

Твой личностно образующий фильм?

Мультфильм. Искусство быть счастливым. Твой?

Идеальные дни.

Как ты представляешь себе идеальный день?

Выключить телефон,

закрыться дома,

заказать пиццу,

пить чай,

надеть пижаму

и кринжово танцевать под хиты двадцатилетней давности.

+++ Не хочешь как-нибудь провести со мной идеальный день?

Предпочту совместную оздоровительную прогулку.

_

Хосок не дает их странным отношениям имени, не обозначает намерений. Намджун ему за это благодарен, потому что иначе он будет вынужден все закончить. Он сейчас не потянет ни отношения, ни дружбу. Он вообще не понимает, на кой черт сдался Хосоку, почему он так старается. Предписанные терапевтом прогулки из одиночных становятся совместными. Они встречаются раз в неделю, чтобы провести пару часов в молчании, пока Хосок снимает очередное видео, и потом разойтись. Сегодня у Хосока снова в руках камера. Один наушник он оставляет себе, а другой протягивает Намджуну. Идти приходится близко-близко, и Хосок берет его под руку, чтобы было удобнее. Намджун завороженно наблюдает, как на его глазах рождается волшебство картинки и звука. Почти не дышит, боясь спугнуть. Они идут, и Намджун слышит в наушниках каждый их шаг. Они останавливаются на набережной, почти у самой воды, снег тяжелыми медленными хлопьями падает на дорожки и скамейки, а Хосок вдруг тянется к нему и целует. Губы у него прохладные и нежные, чуть сладковатые от бальзама. Намджун отстраняется так быстро, что наушник выскакивает и беспомощно и глупо повисает на рукаве Хосока. — У нас ничего не выйдет, — выдавливает из себя Намджун. — Прости. Намджун тоже чувствует себя беспомощно и глупо, когда сбегает после этих слов. Он не может объяснить Хосоку, что чувствует. Он не уверен, что Хосок его поймет. Бывали дни, когда удавалось что-то сделать, помыть посуду, например, а бывали дни, когда встать с кровати уже было достижением. И таких в последнее время становилось все больше. Намджуну диагностировали тревожное расстройство и депрессию, и Намджун понимал, что далеко не каждому нужен в жизни такой партнер. Это обуза — терпеть холодность, избегание, перепады настроения, безынициативность. А главное — зачем. Уж точно не ради такого, как Намджун. Поэтому он просто перестает отвечать на звонки и сообщения Хосока. Так будет лучше.

_

Хосок находит его в кофейне спустя полторы недели молчания. Он не выглядит злым — просто подсаживается за столик и спокойно требует объяснений. И терпеливо ждет, пока Намджун их не предоставит. — Я уж думал, у тебя рак в терминальной стадии, — дослушав, выдыхает он со смешком. Слишком нервным, чтобы сойти за искренний. — Депрессия — это не конец света. — Хосок, — не понимает Намджун. — Я же весь поломанный. Неужели Хосок и правда хочет быть с ним? Он что, совсем не слушал? — Тебя можно починить, — Хосок пересаживается к нему на диванчик, берет за руку. — Я буду рядом. Буду держать тебя. У Хосока теплая рука и уверенная улыбка. Намджуну ужасно хочется верить в его слова. В то, что он справится.

_

Но Намджун не справляется. Не справляется и подводит Хосока. Подводит себя. Ему выписывают антидепрессанты. Терапевт говорит: «Это поможет. Не сразу, но вы должны дать себе время». Намджун кивает. Снова одно и то же. Он устал давать себе время, потому что это не помогает. Он уже дал себе слишком много времени. Но он послушно забирает рецепт, запоминает схему приема. Выходя из кабинета, он пытается заставить себя поверить, что в этот раз все изменится. Поверить не получается. В первый день Намджун не чувствует ничего, никакой разницы. Во второй — легкую дурноту, неприятную, но терпимую. А на третий день начинается какой-то кошмар. Его состояние похоже не на усталость, а на вязкую трясину. Намджун просыпается и чувствует, будто не спал. Идет на кухню, открывает холодильник и не помнит, зачем. Мысли текут медленно, как густой сироп, как будто через силу. Тяжело ворочаются в голове. А потом Намджун просто забывает, о чем пытался думать. Сонливость поглощает Намджуна целиком, он не может сосредоточиться на книге, на мысли, даже на лице в зеркале. Намджун становится не просто апатичным — он становится овощем. Сидит, подолгу уставившись в один угол, и не понимает, сколько прошло времени. Намджун теперь спит днем. Сон приходит, накатывает мягко, без предупреждения, и отпускает лишь к вечеру, чтобы Намджун снова захлебнулся бессилием и бессмысленностью. Намджуну теперь не больно, но усилившаяся апатия оказывается куда страшнее. Боль — это хоть какой-то признак жизни. А Намджун теперь просто плывет. Непонятно куда, просто мимо всего. Куда уж там до творчества. Намджун не может даже вспомнить, как это — хотеть писать. Это не облегчение. Это исчезновение. В один из редких, почти случайных моментов бодрствования Намджун звонит врачу. Признается, что не получается. Сам слышит, каким сонным кажется его голос, каким глухим. Будто доносится из подвала. «Так тоже бывает», — отвечает терапевт. — «Вам не подошел препарат. Мы подберем другой. Приезжайте завтра, без записи». Намджун обещает приехать. И засыпает снова.

_

Просыпается он от того, что в дверь колотят с такой силой, будто хотят выломать. Намджун еле поднимается с кровати. Тело кажется ватным, а голова — чугунной. Вопреки страшным звукам, за порогом обнаруживается всего лишь Хосок, который накидывается на него с объятиями, чуть не сбивая с ног. Намджун не понимает, с чего вдруг, но ему приятно. Когда Хосок, отпустив его, заглядывает в лицо, Намджун теряется. Глаза у Хосока покрасневшие, заплаканные. Его вид — как ведро холодной воды за шиворот. Намджун впервые за несколько дней действительно просыпается. Заводит гостя в квартиру, усаживает за стол, вручает кружку травяного чая, и только тогда начинает расспрашивать. Оказывается, что у Хосока был друг. Он, как и Намджун, боролся с депрессией. Но депрессия победила. Ынчже покончил с собой как раз в тот момент, когда все вроде бы стало налаживаться. Его нашел Хосок, выломав дверь в квартиру. Его и собаку, к тому времени уже испортившую хозяину лицо. — Я после этого год к психотерапевту ходил, — всхлипывает Хосок в кружку. — Это он мне рассказал. Что начало приема антидепрессантов — это опасное время. Потому что раньше у пациента не было сил что-то сделать с собой, а с таблетками они появляются. Но проблема-то никуда не уходит. Так вот, значит, что подумал Хосок, когда примчался сюда. Намджуна прошибает холодным потом. — Слушай, я не собираюсь ничего такого делать. Даже в мыслях не было. Тут Намджун кривит душой. Потому что было, конечно. До реального планирования дело не дошло, но была мысль — а что, если его не станет? Время от времени мысль даже казалась ему привлекательной. Особенно когда Намджун оказывался поблизости от моста Мапо. Но Намджун был слишком труслив, чтобы что-то с собой сделать. А в клуб 27 раньше надо было заявку подавать. Хотя у него вон возраст Христа не за горами, если уж совсем прижмет. Хосок все не успокаивается, его руки продолжают мелко подрагивать. Как будто догадывается, что Намджун с ним не до конца честен. И слишком за него переживает. За собственные мысли про клуб становится стыдно. — Кажется, тебе нужен не чай, а что покрепче. Намджун достает из шкафа бутылку виски, делает внушительный плесь в чужую кружку. Теперь Хосок будет пить грог. — Ты же на таблетках, — запоздало удивляется Хосок наличию спиртного. — Я завязал еще с начала терапии, — Намджун не рассказывает, в каком количестве раньше было спиртное у него дома. Для этого признания сейчас не время. — Это из старых запасов. Он тянется к Хосоку через стол. Одной дрожащей рукой Хосок держится за Намджуна, второй за пузатую кружку. Намджун гладит его ладонь, пытаясь успокоить. Постепенно Хосок начинает моргать сонно, почти осоловело. Виски в горячем чае — это вам не шутки. Хитрый план по быстрому успокоению срабатывает на ура. — Я с ума сойду от беспокойства за тебя, — руки у Хосока перестают трястись, как и голос. — Можно я за тобой присмотрю? Он нервно теребит край кофты, и Намджуну так хочется сказать, что не нужно, что все будет хорошо, как сам Хосок сказал ему когда-то, но он не может ничего гарантировать. Не так давно ему было все настолько безразлично, что он был бы не против, упади на него метеорит. Всем проблем меньше, включая его самого. Но не так давно в жизни Намджуна не было Хосока. — Можно, — решается он. — И собаку свою привози. «Если новые таблетки не помогут», — думает он, смотря на Хосока, на его благодарную улыбку, — «он попробует снова. И снова. Пока не будет в порядке. Намджун хочет быть в порядке. И чтобы Хосок больше не волновался».

_

Терапевт слушает Намджуна внимательно, не перебивая. Намджун говорит тихо, почти шепотом, как будто боится спугнуть собственные слова. Рассказывает про усталость, заторможенность, про туман в голове. Про то, как не узнает себя в эти дни — не потому что стало хуже, а потому что вообще ничего не стало. Ни хуже, ни лучше, ни его самого. — Такие случаи не редкость, — говорит терапевт. — Это не значит, что ничего нельзя сделать. Вам просто нужен другой препарат. Его голос звучит ровно, профессионально. Без фальшивого ободрения, но с тем редким спокойствием, которое вызывает доверие. Терапевт предлагает другое лекарство. Объясняет, что действовать оно начнет не сразу. Что могут быть трудности. Это Намджун уже знает. И знает, что трудности — это не самое страшное. Самое страшное — когда ничего нет, и даже боль не дотягивается до тебя. Намджун возвращается домой без надежды. Но и без того глухого кокона безысходности, что окутывал его раньше. Это уже что-то. Возможно, новый день станет точкой отсчета — не достижением, не прорывом, а хотя бы отсутствием безнадежности. Тем самым нулем на шкале, который когда-нибудь дорастет до плюса.

_

Хосок привозит в квартиру вещи, много собачьих вещей: миску, подстилку, игрушки, расчески, пакеты с кормом, — и, на удивление, мало своих. Намджуна это беспокоит. Он хочет, чтобы Хосок чувствовал себя здесь как дома. А кажется, что его дом — место, над которым Намджун так трудился, так хотел сделать его уютным — мало чем отличается для Хосока от гостиницы, куда берут только самое необходимое. Намджуну хочется, чтобы Хосоку у него было хорошо. С ним было хорошо. Но Хосок заверяет его, что все замечательно и лучше не бывает, и Намджуну не стоит за него беспокоиться. Намджун убирает с полок, прячет подальше коллекцию керамики и разбирает залежи книг на полу. И даже не из-за наличия в доме собаки. По-хорошему, давно было пора это сделать. Раньше Намджун мог часами растворяться в книгах — слова складывались в миры, которые манили, увлекали, радовали. Теперь все стало иначе. Он садился с книгой, перечитывал одну и ту же строку по несколько раз и все равно не мог уловить смысла. В голове поселилась одна сплошная непроглядная муть. Хотелось плакать от бессилия. То, что всегда было его отдушиной, вдруг стало недоступно. «Когда последний раз вы брали с полки книгу», — вопрошает Хосок в одном из своих рилсов. — «Не ради учебы или работы. А чтобы с радостью потеряться на ее страницах?». Депрессия украла у Намджуна все эти страницы, украла радость. Манду оказывается очень воспитанным псом, но самым неожиданным и подлым образом оккупирует его любимое кресло для чтения. Сначала Намджун пытается его гонять, потом — садиться туда с книгой первым, но тогда Манду просто усаживается сверху. И требует периодических почесываний за ухом. Или начинает покусывать книгу, если на него долго не обращать внимания. — У него же есть лежанка, — жалуется Намджун, он совершенно не понимает причину собачьей вредности. И плюшевая акула из Икеи. И даже автомат, который стреляет теннисными мячиками. Что ему еще нужно. — Думаю, — посмеивается Хосок. — Он так пытается подружиться с тобой. Однажды Хосок неизбежно находит среди уже аккуратно расставленных по полкам, спрятанным от собаки, книг его собрание сочинений, и Намджуну приходится все рассказать. Хосок молчит долго, шокировано, и Намджун не знает, что делать. Он вроде не Нобелевский литературный лауреат, чтобы на него так реагировать. А потом Хосок признается: — Я забрал из квартиры Ынчже одну книгу. На память. Мне просто понравилась обложка. А потом я ее прочитал. Хосок закрывает глаза и медленно, почти нараспев, произносит: — Знаешь, — говорю, подойдя к окну. Распахиваю створки, впускаю в комнату влажный и тревожный уличный воздух. — Сегодня пахнет дождем. Помнишь, как ты говорил: дождь смоет все старое и дурное, а когда закончится — можно все начать сначала? Небо вдали затягивает темной пеленой надвигающегося на город ливня. Я закрываю глаза. Вдыхаю. — Я тебя не забуду. Но я пойду дальше. Начну сначала. Тебя нет в этой комнате. Нет в этом городе. Тебя больше нигде нет. Но я уверен, что ты меня слышишь. Где-то в глубине города беззвучно и бесследно рушится очередное здание. А я стою, дышу — и впервые не чувствую больше ни вины, ни боли. Отпускаю. — Ты помнишь мою книгу наизусть? — изумляется Намджун. — Конечно нет. Это просто моя любимая часть, — говорит Хосок. — Тогда мне казалось, что эти слова ты писал специально для меня. — Они хоть немного помогли? — Намджун писал эти слова для себя. И сейчас чувствует себя эгоистом и немного самозванцем. — Они спасли меня. Эгоист или нет, самозванец или нет, понимает Намджун, на самом деле — это неважно. Все эти бесконечные правки, переписывания, бессонные ночи, проведенные над рукописями, споры с самим собой и с редактором — все было не зря. Даже если он больше ничего не напишет — не страшно. Он уже помог хотя бы одному человеку. Такому прекрасному человеку. И это ощущается ценнее и весомее, чем все хвалебные рецензии на свете.

_

В комнате темно, и только свет уличного фонаря падает тонкой полоской на край простыни. Они с Хосоком лежат в кровати, едва касаясь друг друга. Намджун дышит медленно, тяжело, будто тянет каждый вдох и выдох из себя силой. Говорит шепотом. Не жалуется, скорее, размышляет вслух, осторожно подбирает слова, как будто они могут рассыпаться, разбежаться от него. — Иногда я не чувствую себя живым. Не то чтобы мне хочется вот прямо сейчас пойти и выпилиться, просто не знаю, зачем жить. Как будто никак не могу включиться, как фонарь на улице, когда уже не день, но еще и не вечер. Знаешь, этот серый непонятный промежуток, вот я — как он. Хосок слушает его молча, не спешит отвечать и реагировать, дает высказать все, что на душе. — Но сегодня, — продолжает Намджун. — Я подумал, что хотел бы что-нибудь сделать. Что-нибудь простое — прибраться, например. Намджун замолкает. Потому что это немного не то, что он хотел сказать. А потом поправляет сам себя: — Даже не так, — потому что до желания что-то делать ему все же далеко. Он до него все еще не дотягивается через свой кокон бессилия и безразличия. — Я хочу хотеть. Эти слова повисают в воздухе. Я хочу хотеть. Да, вот так правильно. Это именно то, что Намджун чувствует. Это не намерение. Не план. Скорее, маленький, слабый, почти невидимый росток надежды, проклюнувшийся на пепелище. Хосок тянется ближе, не говоря ни слова, кладет руку ему на плечо. Осторожно, как будто касается этого крошечного ростка и бережно накрывает ладонью, чтобы тот не исчез. — У тебя получится, — говорит он. — Обязательно. Я знаю.

_

Они собираются на прогулку. Просто выйти из дома в парк, немного поснимать. День выдался, на удивление, ясный: за окном яркое солнце, чистое небо и ослепительно искрящийся снег. Хосок собирает свой рюкзак с оборудованием и даже берет термос с горячим чаем, если они захотят задержаться. А Намджун вдруг понимает, что стоит в прихожей в пальто, застегнутом только на одну пуговицу, и ничего больше не может сделать. Хосок смотрит на него спокойно, но Намджун чувствует — он волнуется. Потому что такое уже с ними было. Хосок знал эту паузу. В которой Намджун будто застывал между двумя движениями — шагом вперед и отступлением назад. — Все хорошо? — осторожно спрашивает Хосок. Намджун не знает, как объяснить. Внутри у него не «нет». И не «да». Он хотел на эту прогулку, правда. Но сейчас его тело не слушается, отказывается идти. Намджун сам не знает, почему. И говорит тихо, чуть сдавленно и честно: — Я хотел бы мочь. Но не могу, прости. Хосок отвечает не сразу. Подходит ближе, ставит термос на полку. А потом гладит Намджуна по щеке. — Это хорошо, — говорит он. — Что ты хочешь. Правда. Намджун не знает, куда деть руки. Они дрожат. Не от страха — от того, как стыдно и как важно ему признаться. Что он хочет, но не может. Хосок не настаивает. Не говорит «ну попробуй, хотя бы ненадолго», не ворчит «мы же уже собрались». Он просто берет ладони Намджуна в свои. — Тогда давай в другой раз. Мы с Манду немного погуляем, а потом вернемся и посмотрим с тобой фильм. Выбери пока что-нибудь. Намджун кивает. Грудь вдруг сдавливает как обручем, горячим, болезненным. Но в этот раз — не отчаянием. А каким-то новым, незнакомым чувством. Как будто он не разочаровал. Как будто его «не могу» — не конец, а небольшая остановка, пауза на пути. Передышка, а не повод для обиды и претензий.

_

Хосок все больше рассказывает Намджуну о своем друге. — Ему выписали одни таблетки, — горько хмыкает Хосок. — А он наглотался других. И Намджун за руку отводит его в ванную, показывает свой полупустой шкафчик, где, кроме пластырей и жаропонижающего на случай простуды, почти ничего нет. — Как видишь, у меня травиться нечем. Шутка выходит идиотская, нисколько не смешная, но Хосок слабо улыбается, и Намджун записывает эту маленькую победу на свой счет. У Манду, оказывается, проблемы с сердцем. Поэтому Хосок и взял его себе, а не отдал в приют. И все деньги от монетизации канала уходят на лечение. «Да что же», — думает Намджун, — «его так тянет подбирать все поломанное и пытаться починить». А еще Хосок живет не только с чужой собакой, но и огромным чувством вины. — Он не отвечал мне, наверное, месяц, и я просто отстал, — Хосок рассказывает эту историю глухим, безэмоциональным голосом, но лицом не может скрыть своей боли. — А потом мне позвонили его родители. И мы поехали вскрывать квартиру. А там — мертвый Ынчже. Я все продолжаю думать, что если бы я был тогда настойчивее, если бы больше пытался, если бы пришел раньше… — Это не твоя вина, — перебивает Намджун. — Знаю, но не могу перестать об этом думать. Что я мог сделать для него больше. Мой канал — это память о нем. Возможно, я так помогаю кому-то. — Помогаешь, — заверяет его Намджун. — Еще как помогаешь. Знаешь, до того, как мы познакомились, я держался благодаря твоим видео. Еще не зная друг друга, они друг другу помогли.

_

Видео Хосока исцеляют даже своими названиями: Маленькие радости, за которые я держусь, Медленные тихие дни, Находя радость в простом, Когда жизнь кажется слишком шумной. И неизменная дорожка теплых успокаивающих слов внизу видео: Вся эта суета изматывает, но теперь, когда я дома и мир немного замедлился, я чувствую, как возвращаюсь к себе. Таков наш мир. Мы все так или иначе чувствуем его влияние на нас. Но иногда хочется хоть ненадолго его отключить. Когда мир вокруг кажется слишком хаотичным, я прячусь в своей зоне комфорта. И нахожу в ней силы для нового дня. Так я напоминаю себе, что в этом мире много красоты. Мы должны сохранять способность ее видеть. В моменты, когда жизнь сильнее всего давит на нас, нужно сосредоточиться на том, что заземляет, дает силы. Сладкое может вредить нашему телу, но может и лечить душу. Десерт, обнимашки с Манду и хорошая книга — разве можно быть несчастным с таким комбо. Намджун знает, что можно. Но и эти слова странным образом приносят тепло его душе.

_

Намджун тоже рассказывает Хосоку о себе. О том, как докатился до жизни такой. В какой-то момент Намджун понял, что попросту не вывозит. Все сюжеты уже написаны до него, все слова сказаны. Он не создает ничего нового. Ничего, трогающего душу. Все избито и банально. Ничто не имеет смысла. Сам Намджун — всего лишь пустая человеческая оболочка. Груда костей, мышц. Марионетка. Голова у которой все время как будто набита ватой. Без мыслей, без желаний, без сил. Все на автомате. Не хочется ни жить, ни сдохнуть. Полное ничего. Тогда-то Намджун закрыл за собой дверь издательства и не объявлялся там уже почти год. Дома он начал спиваться. Стопка из купленных, но так и не прочитанных книг на полу становилась выше. Пополнялась галерея пустых бутылок. Рядом росла стопка из нестиранной одежды. Как-то Намджуну попался рилс — вертикальная куча грязной одежды, на которую кинули гирлянду, с надписью «единственная елка, на которую есть силы в этом году». Намджун и себе сделал такую. Какое-то время Намджун думал, что искусство сможет его спасти, вытянуть из этой ямы. Ведь все же кричат о том, что искусство возвышает и исцеляет. Но эффект длился ровно до выхода из музея. А потом все возвращалось. Поэтому Намджун решил организовать музей дома. Это было хобби, которое отвлекало. Выбирать картины было поначалу прекрасно. Он даже побывал на настоящем аукционе. А потом пропал и этот азарт. Юнги тогда сочувственно похлопал его по спине и сказал, что даже вдумчивым потреблением дыру в душе не закроешь. Его друг был умным и ненавидел капитализм. А еще он прошел в свое время через то же, что и Намджун, и посоветовал ему терапевта. Иногда Намджуну казалось, что становится лучше. Но это были минуты обманчивой бодрости, лишь видимость того, что, наконец, появились силы, и тогда Намджун пытался сделать как можно больше, но в итоге падал еще более обессиленным, чем раньше. И снова погружался в бездну уныния, из которой так опрометчиво посмел поднять голову. Теперь Намджун уже научился осаживать себя в такие моменты. Вдолбил в свою глупую голову, что борьба с депрессией — это не спринт, а марафон. И главное тут — экономить силы, запасать. Со временем у него даже начало получаться. Намджун слушает, как Хосок рассказывает ему про своего друга, и на минуту становится страшно. Он ведь прекрасно понимал Ынчже. И вот как мог бы кончить. Но он видит Хосока перед собой, такого искреннего, доброго, и понимает, что меньше всего на свете хотел бы причинить ему боль. Еще больше боли.

_

Иногда Намджун ловит себя на мысли: а что, если депрессия — это не что-то временное, не гость, пусть незваный, нежеланный, но который рано или поздно уйдет, — а что это он, Намджун, и есть. И ничего другого никогда не было. Намджун смотрит в зеркало на такое знакомое, но будто чужое лицо. Лицо улыбается, но улыбка эта не имеет ни малейшего отношения к нему. Не трогает ни глаз, ни души. Как будто он — актер, который давно забыл, зачем вышел на сцену, но продолжает играть по инерции. Где заканчивается человек по имени Намджун и начинается депрессия? Намджун сидит перед пустым документом. Курсор мигает, а Намджун все не может понять — это он не может писать, или в нем некому писать? Может, просто писатель в нем кончился. Как и человек. Есть только набор симптомов, обернутых в кожу и говорящих его голосом. И даже если он вылечится, если таблетки помогут, терапия даст результат, что тогда останется? Если убрать все, что так в нем сейчас болит. Вдруг не останется ничего? Намджун так хочет вернуть себя прежнего, но иногда замирает от ужаса — а что, если некого возвращать? Бывают дни, когда Намджуну кажется, что он существует только в глазах Хосока. Пока он смотрит — Намджун есть. Отворачивается — Намджун исчезает. Они сидят на полу, на ковре, между кухней и гостиной — в узком проходе, где случайно остановились, осели, как будто сдулись. День был тяжелый. Намджун почти не говорил. Не ел. Только смотрел в одну точку, уйдя в себя, как будто пытаясь там, внутри, что-то найти. Хосок молча сидит рядом. Не обнимает, не трогает, но всем своим видом показывает, что он здесь, с Намджуном. — Мне иногда кажется, — признается Намджун, и голос кажется ему не своим. Начисто лишенным эмоций, как у робота. Но почему же тогда внутри так болит. — Что это и есть я. Не болезнь во мне, а я — и есть она. Понимаешь? — Нет, — решительно говорит Хосок. Как отрезает. — Это не ты. Намджун вздрагивает, но не от слов, а оттого, с какой уверенностью это звучит. — Ты делаешь мне чай, даже когда сам не можешь есть. Ты день за днем пытаешься и не сдаешься. Депрессия — это кривое зеркало. Оно правда показывает твое лицо. Но не таким, какое оно есть. Не верь ей. Я смотрю на тебя и вижу, какой ты замечательный. Какой сильный. Какой добрый. Какой красивый. В глазах вдруг становится мокро, слезы не льются, но скапливаются. Так бывает, если вдруг сжать тонкий пластиковый стакан слишком сильно. Еще чуть-чуть — и все выплеснется наружу. — Я боюсь, что это никогда не пройдет, — звучит жалобно, почти по-детски. — Пройдет, — Хосок придвигается ближе, касается плечом, делится своим теплом и силами. — Может быть, не сразу. Может быть, не до конца. Но болезнь точно не ты. Я научился слышать, когда со мной говорит она. У нее другой голос. Он глухой искаженный. Как будто ты говоришь со мной из подвала. — А ты? — А я — снаружи. И я знаю, где выход. Но я не могу заставить тебя идти. — Я понимаю, — Намджун обхватывает колени руками, утыкается в них лбом. Его голос дрожит, но он уже не такой механический как раньше. — Подожди меня, пожалуйста. Я приду к тебе. Обязательно приду.

_

На второй неделе приема новых лекарств Намджун замечает, что в голове становится яснее. Мысли все еще остаются спутанными, но уже не рвут его на куски. Намджун просыпается без желания сразу же снова уснуть. Еще не бодрым, но уже и не разбитым. Первыми возвращаться в норму начинают мелочи. Он моет посуду. Сам. Не перебарывая себя, а потому что действительно хочет помочь Хосоку, взявшему на себя домашние дела. Сам запускает стирку. И это прогресс — маленький, но ощутимый. Иногда Намджун все еще ложится подремать в середине дня. Иногда — проваливается в те же серые воды. Но теперь он чувствует, что сможет из них выбраться. Не сразу. Не навсегда. Но хотя бы на день, на час. И этого становится достаточно, чтобы бороться дальше. Намджун снова заводит блокнот. Не для будущей книги, а чтобы просто записывать, что чувствует. Или не чувствует. Иногда там остаются только отдельные слова или короткие фразы: херово, сегодня лучше, чай получился вкуснее, чем вчера. Иногда — случайные образы, корявые, непонятные, как будто он заново учится писать: «внутри немного как теплый свитер», или «жизнь это суп, а я в нем — вилка». Жизнь возвращается к нему через слова. Терапевт говорит: «Вы начали возвращаться к себе». Намджун отвечает, что не уверен. Боится сглазить. Он все еще держит таблетки на тумбочке. Все еще не может полноценно писать. Но теперь он чувствует, что хотя бы немного, хотя бы чуточку — живет.

_

Неожиданный срыв случается вечером. Намджун заваривает чай. Хосок монтирует новое видео в гостиной, и Намджун хочет сделать что-то, чтобы его порадовать. Сладкие тосты, это же так просто. Но стоит взять с полки сковородку, как вдруг Намджун понимает, что не может. Руки бессильно повисают вдоль тела. Грудь сжимается. Мысли замирают. Бессмысленно. Все — бессмысленно. Хосок приходит на непрекращающийся свист чайника, который Намджун так и не выключил. Останавливается в дверях. Потом садится на стул рядом и тихо спрашивает: — Что случилось? Намджун отрицательно качает головой. Хочет что-то сказать, но вместо слов — только спазм в горле и чувство вины. Хосок тянется его обнять, но Намджун отстраняется. — Не надо, — шепчет он. — Не буду. Просто я рядом. — Но мне от этого не легче, понимаешь? — вырывается у Намджуна. Хосок отшатывается, как будто Намджун его ударил. — Прости, — Намджун спохватывается сразу же, но все равно поздно. — Просто мне сейчас херово. И я ненавижу, что ты на это смотришь. — А что мне делать? — в голосе Хосока нет обиды, только усталость. — Сделать вид, что тебя нет? Самому исчезнуть? Намджун отворачивается. Он и сам не знает. — Я не прошу тебя все тащить в одиночку, — говорит он. — Но и не могу притворяться, что все наладилось. Потому что еще нет. И не знаю, наладится ли вообще. Хосок молчит мучительно долго. Потом говорит, медленно, почти шепотом: — Я знаю, что это долгий путь. Но иногда мне страшно. Страшно, что я стараюсь быть рядом, а ты все дальше. Я хочу быть с тобой. А ты как будто уходишь, прячешься от меня там, куда мне нельзя. Чужие слова больно врезаются в грудь. Потому что Хосок прав. Намджун действительно уходит. В себя, в болото своих безрадостных мыслей и тревоги. Не нарочно, он просто не знает, как иначе. И ему за это стыдно. Намджун осторожно, почти неуверенно, обнимает Хосока за плечи. Долго подбирает нужные слова. — Прости, — говорит он снова. — Я знаю, ты рядом. Я просто не всегда могу чувствовать это. Но мне нужно, чтобы ты был. Даже если я молчу. Даже если злюсь. Не уходи, пожалуйста. — Я не уйду, — Хосок обнимает его в ответ. — Только скажи мне, когда совсем херово. Я не всегда замечаю вовремя. Иногда ты улыбаешься, а потом вдруг исчезаешь. Они сидят так долго. В обнимку. Со всем страхом, болью, теплом. Приходит Манду, тревожно скулит, нарезая круги вокруг них, и приходится в четыре руки успокаивать собаку.

_

Когда Намджун просыпается и приходит на кухню, на столе его ждет кофе. Рядом с кружкой — записка, на которой почерком Хосока, наклонным, немного спешным, выведено: Если надумаешь снова уйти в себя, скажи мне «херово». Это будет означать, что ты не хочешь говорить, но хочешь, чтобы я знал. Ладно? Намджун проводит пальцем по слову херово. Ему хочется одновременно и рассмеяться и заплакать. Такая глупость. Но Хосок этим дурацким словом как будто протянул ему руку помощи. В который раз. Намджун вспоминает прочитанную недавно статью про черепах. Когда им плохо, черепахи начинают зарастать ноздрями. Они молчат, страдают и постепенно перестают дышать. И Намджун вдруг понимает, что очень страшно таким человеком-черепахой быть. И страшно быть с таким человеком рядом. С человеком, который не может подать сигнал бедствия, отгораживается стеной молчания и просто зарастает ноздрями. Намджун не хочет становиться таким. Он не может так поступать с Хосоком. Когда Хосок и Манду возвращаются с прогулки, Намджун все еще сидит на кухне. Он наклоняется, чтобы погладить собаку, а потом поднимает глаза на Хосока и говорит: — Херово. Посидишь со мной? Постепенно они вырабатывают свой, особенный язык. Если Намджуну хочется участвовать, но он не чувствует в себе сил, то говорит «почти могу». Это означает: я пока не могу больше, но стараюсь. А если Намджун говорит «херово», то Хосок ставит съемку на паузу и просто садится рядом. И это просто рядом помогает куда лучше любых разговоров. Иногда Намджун помогает Хосоку выбирать предметы, которые «приятно звучат», — находит в квартире старый ветряной колокольчик, покупает разделочную доску из цельного дерева, отдает для съемок свой бонсай, даже разрешает подрезать его. Хосок благодарит его как за что-то большое, но они оба знают: Намджун просто ищет способ быть рядом, не исчезать. А как-то вечером Хосок признается: — Мне нравится, когда ты говоришь, что почти можешь. Так лучше, чем заставлять себя. — А у тебя бывают моменты, — спрашивает Намджун, — когда ты тоже почти можешь? — Да. Иногда я почти могу не бояться за тебя. Но ты даешь мне знать, когда тебе плохо. И это помогает. Так они и живут: через херово, через почти, через дурацкий бескофеиновый кофе, утренние тосты и вещи, которые приятно звучат. Намджун все еще уходит в себя, но теперь обязательно предупреждает Хосока. Потому что теперь Намджуна ждут. Даже тогда, когда он подолгу не может вернуться.

_

Пока Хосок живет с Намджуном, снимает видео в его квартире. В комментариях подписчики спрашивают у него про новое место съемок, но Хосок это никак не комментирует. Сегодня Хосок заваривает чай, делает завтрак, в пижаме и в тканевой маске. Такой милый и смешной. Хосок готовит самые простые блюда, но звуки — вот что делает его готовку особенной. Если поскрести деревянной ложкой по золотистой хрустящей корочке тоста, размазывая джем, человеку по ту сторону экрана непременно захочется есть. Намджун теперь понимает, почему Хосок не говорит в кадре. У него слишком резкий и громкий голос, слишком жизнерадостный для таких спокойных видео. Намджун его голос обожает. Показывает себя Хосок тоже нечасто. Больше со спины. И Намджун тоже понимает — почему. Лицо Хосока — сто и одна гримаса неодобрения, когда что-то идет не так, как ему хочется. Хосок очень требователен к своим видео, к деталям и звукам. И готов по многу раз переснимать некстати разломившийся тост или опрокинувшееся в чашку ситечко с заваркой. Намджун тянется, чтобы стащить неудачный тост, громко роняет со стола ложку, к которой тут же устремляется Манду. Хосок шикает на него. Прикладывает палец к губам. Они с Намджуном молчат, и на месте их молчания потом прорастет магия исцеляющих звуков. Магия, которая поможет усталым страдающим людям. Таким же, как Намджун. В этот раз Намджун без наушников, но по коже все равно бегут мурашки. Потом Намджун смотрит уже готовое видео. Его нет в кадре, но знание, что он — там, за каждым моментом, наполняет душу теплом. Это он держит для Хосока камеру. Это из-за него Хосок улыбается. От понимания становится так светло и радостно, так легко. Как будто до этого над Намджуном шел бесконечный дождь. А теперь — распогодилось. Хосок разматывает по нитке так тщательно сплетенный Намджуном вокруг себя кокон боли и одиночества. Пусть и бережно, осторожно, но у Намджуна все равно немного кружится голова.

_

Хосок больше не спрашивает в лоб: «Ну как ты?». Знает, что в плохие дни Намджун не сможет ответить. Вместо этого он просто ставит на плиту кастрюлю, надевает смешной фартук с белочкой и командует: — Я буду готовить, а ты будешь стоять рядом и напоминать мне рецепт. Так безопаснее. Тебе же вообще нельзя подходить к плите. Иногда Намджун помогает так, а иногда просто сидит, укутавшись в плед, наблюдая, как Хосок нарезает кимчи. Он делает это медленно, красиво, как будто знает, что Намджун смотрит, и старается, чтобы все выглядело чуть теплее, чуть добрее, чем обычно. Ну и немного рисуется. А еще — так Намджун не чувствует себя обузой. Так он чувствует, что его присутствие — уже участие. И этого достаточно. В хорошие дни Хосок старается его вовлечь. Если видит, что Намджун может, предлагает: «Поможешь разложить палочки? И посуду, чтобы было красиво». Если видит, что Намджун не может, то говорит: «Твоя сегодняшняя задача — составить компанию Манду. Кто-то должен его отвлечь, чтобы не крутился под ногами». Хосок делает легким то, что Намджуну кажется непомерной тяжестью. И в этой легкости ему становится проще дышать. Намджун делает все больше маленьких шагов. Пылесосит, когда может. Все-таки готовит Хосоку эти несчастные сладкие тосты. Хосок радуется его крошечным победам как огромным достижениям. Потому что для Намджуна — так и есть. Хосок не подгоняет его, не заставляет выздоравливать. Он просто живет рядом, с терпением, которое не давит, а согревает. Жизнь возвращается не большими шагами, не широкими жестами, а вот так — двумя ложками сахара в кофе для дорогого тебе человека, совместной тишиной, вниманием и нежностью.

_

То, что происходит на экране, кажется Намджуну куда менее интересным, чем Хосок. Потому что тот гораздо симпатичнее, чем актер, да и мимика у Хосока куда более живая и выразительная. У Хосока красивый рот, скорый и на резкое словцо и на улыбку, от которой появляются крошечные ямочки над уголками губ. Намджун не сразу замечает, что Хосок тоже перестал смотреть фильм и теперь смотрит на него. — Не интересно? — глаза у Хосока чуть прищурены, но это добрый прищур. От него в уголках глаз появляются мелкие лучики морщинок. — Включим что-нибудь другое? — Не хочу, — говорит Намджун и гладит Хосока по щеке. — Хочу смотреть на тебя. — Тогда смотри, — Хосок тянется к нему. Намджун не закрывает глаз, даже когда их губы сталкиваются в поцелуе. Даже без просьбы от Хосока невозможно отвести взгляд. Намджун смотрит на него, когда Хосок увлекает его за руку в сторону спальни. Смотрит, когда стягивает через голову футболку. И падает спиной на кровать, роняя Намджуна с собой. Какой же он красивый, особенно если смотреть на него как Намджун сейчас — сверху. У Намджуна белые простыни, у Хосока — смуглая кожа, и этот контраст хочется сфотографировать, отпечатать на внутренней стороне век. Хосок со стоном запрокидывает голову — такой твердый в его ладони, такой горячий. Намджун чувствует под пальцами ток его крови. Он сдвигает кожу, открывая головку — гладкую, нежную. Намджун хочет быть с ним как можно нежнее, но Хосок обхватывает его руку своей, сжимая сильнее, приподнимает бедра, толкаясь в кольцо его пальцев. И сам лезет рукой к нему в трусы. У Намджуна в постели случалось всякое: и неловкость, и смех, и спавшая из-за долгой растяжки эрекция. Член Намджуна остается полувставшим, что бы Хосок не делал. А теперь, когда Намджун понимает, что что-то явно не так, эрекция спадает полностью. Его организм должен откликнуться, но не откликается. Ему не помогает затвердеть даже жар чужого рта. — Оу, — только и может сказать Хосок. — Черт, — Намджун не знает, куда деться от неловкости. — Намджун, ничего страшного, — Хосок ловит его за подбородок, заставляет посмотреть на себя. — Это наверняка таблетки. От них так бывает. Хосок снова целует его, а потом натягивает трусы. — Я отойду в ванную. — Не уходи, — Намджун ловит его за руку. — Не надо. — Ты же не, — мнется Хосок, — хочешь. — Говори уж прямо — не могу. Но хочу. Очень хочу сделать тебе приятно. И снова стягивает с Хосока белье. Да, это дурацкие таблетки. Да, Намджун не может заняться с Хосоком сексом. Но ему приятно чувствовать тепло кожи Хосока под ладонями, приятно видеть мурашки, следы от засосов, расцветающие на коже, видеть, как поджимается его живот от особенно приятной ласки. Хосок нравится ему даже на вкус. Ему нравится то, что происходит между ними сейчас. То, что между ними, тоже секс. Они так же открываются друг другу, так же принимают друг друга. Хосок дрожит и плавится под его руками, выгибается под пальцами, медленно ведущими дорожку вниз, вдоль позвоночника. Хосок в руках Намджуна, под его ладонями — громкий, горячий и чувствительный. В этом тоже есть своя прелесть. Когда ты не дрожишь, не изнемогаешь от возбуждения, а можешь позволить себе быть неспешным. Пробовать касаться так и эдак, перебрать множество вариантов ласки, чтобы узнать, как именно нравится Хосоку. Понять, где прихватить зубами, а где легчайше погладить самыми кончиками пальцев, чтобы он захлебнулся стоном. Когда широко и размашисто лизнуть под головкой, а когда — пропустить поглубже в горло. После Хосок устраивает голову у Намджуна на груди. Между ними не было проникновения, но случилась близость. Хосок разнеженный, разморенный и такой красивый. У него все такая же яркая улыбка, только теперь — чуть усталая. И довольная. В этом так много принятия, откровенности и нежности, что не нужны слова — достаточно переплетенных пальцев.

_

Хосок рядом спит тихо и спокойно. Намджун лежит с открытыми глазами, уставившись в потолок, как будто надеется разглядеть там ответ. Часы на тумбочке показывают четыре утра. Намджун знает, что больше уснуть не получится. Не сегодня. Он поворачивается на бок, смотрит на Хосока. Тот спит, чуть приоткрыв рот, но даже во сне кажется, что он улыбается. А Намджун все думает: сколько еще Хосок выдержит? Сколько еще дней, когда Намджун физически рядом, но мысленно бесконечно далеко. Сколько разговоров, где Хосок говорит: «Я с тобой», а Намджун молчит, потому что не может до конца поверить. Тараканы в его голове так не вовремя высовывают на свет свои омерзительные усищи. Намджуну кажется, что он ворует чужое время, присутствие, покой. Каждое хосоково «я просто посижу рядом» — долг, с которым ему нечем расплатиться. «Я растрачиваю чужую жизнь», — думает Намджун. — «Он молодой, живой. Он мог бы радоваться жизни с кем-то, кто не тонет в тишине». А еще Намджун боится. Ужасно боится, что однажды Хосок сядет как обычно рядом, посмотрит на него и скажет: «Мне больше нечем наполнять твою пустоту». И что тогда ответит ему Намджун? Прости. Я пытался мочь. Я хотел хотеть. Неужели это «хотел» и «пытался» станет единственным, что он когда-либо сможет Хосоку дать? Намджун поднимается с кровати, идет на кухню. Смотрит в окно в предрассветной, синеватой еще тишине. В голове — агония мыслей. Ты не даешь ему жить. Ты мерзкий, гнилой, как подвал, из которого он слышит твой голос, он снаружи, ты внутри, и он все еще надеется, что ты к нему выйдешь. А ты не знаешь, как. Даже этого не можешь. Намджун не знает, сколько так стоит. Может, пару минут, а может — пару часов. Из оцепенения его выводят шаги. Хосок приходит растрепанный, с заспанным лицом и следом от подушки на щеке. — Не спится? — спрашивает он. Намджун пожимает плечами. Хосок встает рядом, притягивает рукой к себе, и Намджун чувствует его тепло, весь от него крошится. Выпаливает шепотом, не успев обдумать, отфильтровать, смягчить: — Хосок, мне стыдно. Что я трачу тебя. Ты мог бы быть счастлив с кем-то, а вместо этого мучаешься со мной. Хосок отвечает не сразу. Сначала долго молчит, а потом еще ближе тянет Намджуна к себе, обнимает еще крепче. — Опять ты закрылся и надумал что-то без меня в своей умной, но такой тупой голове, — он легонько стукает Намджуна по лбу костяшками пальцев. — Кто тебе сказал, что я страдаю? Хосок осторожно вплетает пальцы Намджуну в волосы, прижимает теплые ладони к щекам, заставляя встретиться взглядом. — Я с тобой не потому, что жалею. Не потому, что «должен» или «надо». И точно не потому, что вижу в тебе Ынчже, — в глазах Хосока блестят слезы, голос дрожит, но он продолжает: — Я с тобой потому, что хочу. Потому, что даже в самые темные дни в тебе есть свет, пусть ты его и не видишь. Намджун ахает, словно от удара, но Хосок не дает ему опомниться: — Ты думаешь, ты «тратишь» меня? — Хосок фыркает, но в голосе нет насмешки, только нежность. — Тогда слушай внимательно: я выбираю тебя. И буду выбирать. Снова и снова. Потому что я хочу быть счастливым с тобой. Не с кем-то другим. И хочу, чтобы ты был счастлив тоже. Так что не решай за меня, а дай мне любить тебя. — Ты любишь, — потрясенно спрашивает Намджун, — меня? Намджун смотрит Хосоку в глаза и не понимает, что тот в нем видит. Где в нем тот свет, который разглядел Хосок. Намджун же все время тонет в собственных мыслях, глушит эмоции молчанием, уходит в себя, сбегает в одиночество, прячется, оставляя Хосока за дверью. А Хосок слушает его односложные ответы, мирится с приступами мрачной апатии и невнимания к себе. И, несмотря на все это, Хосок все еще здесь. Все еще с ним. — Я не знаю, чем я тебя заслужил, — голос срывается, но Намджун все-таки договаривает: — Но я тоже люблю тебя.

_

В квартире — идеальная тишина, потому что Хосок снимает очередное видео. И сиплый собачий кашель в этой идеальной тишине слышно сразу. Манду кашляет долго и, как кажется Намджуну, надрывно. Хосок бросает съемку и бежит проверить. А потом кашель затихает, и вместо него из комнаты доносится отчаянный голос Хосока. — Намджун, помоги! Манду лежит на полу и едва дышит, поскуливает, пытаясь прижаться к Хосоку. Намджун берет собаку на руки и спускается вниз, к машине. Хосок устраивает их с Манду на заднем сиденье, а сам садится за руль, сжимает его до побелевших костяшек. Гонит, почти превышая. Намджун смотрит на него в зеркало заднего вида и не знает, чем помочь. Обычно в такие минуты Хосок был тем, кто унимал чужую боль, — он всегда находил для Намджуна слово поддержки, улыбку, которая рассеивала темноту. Сколько дней он вытаскивал Намджуна из цепких лап депрессии, сколько раз был рядом, когда все рушилось. Но теперь все наоборот. Теперь Хосоку нужна помощь. Намджун слышит, как он отчаянно шепчет: «Держись, только держись, пожалуйста». — Хосок, все будет хорошо, — Намджун говорит решительно, не давая голосу дрогнуть. — Мы уже почти там. Я с тобой. Все это время Хосок боролся за него. Теперь Намджун должен побороться за Хосока. И за эту маленькую жизнь на своих коленях. Манду — мокрый любопытный нос, виляющий хвост, радостный лай и обслюнявленные игрушки, будто обведенные черной подводкой круглые внимательные глаза, смотрящие в камеру. Хитрые и довольные, когда он отжимает у Намджуна кресло. Сейчас в его глазах только боль и непонимание — за что, почему, когда это кончится. Манду тоненько скулит и облизывает ему руки. «Только бы доехать», — думает Намджун. — «Только бы успеть».

_

Они с Хосоком сидят в приемной, не сняв верхней одежды, уткнувшись плечом в плечо. Намджун сжимает его ледяную от волнения руку. «Часы на стене тикают слишком медленно», — думает Намджун, — «секунды не могут длиться так долго». Когда Намджун пытался найти утешение в религии и посещал буддистские храмы, он услышал одну фразу. Спасший одну жизнь спасет целый мир. Сейчас весь мир Намджуна сжался до размеров сердца одной собаки. Меньше его кулака. И все его биение готово было оборваться в любую минуту. Наконец, врач зовет их в кабинет. Говорит размеренно, четко, а Намджун слушает его, и каждое слово долетает до него с трудом, как сквозь воду, но Намджун продолжает цепляться за чужую речь, ищет в словах надежду. Врач объясняет, что сердце собаки почти отказало, что если не сделать операцию в ближайшие несколько дней, Манду, скорее всего, не выживет. Операция сложная, а из-за срочности — в их случае еще более дорогая. Сумма звучит выстрелом в тишине. Вместе со стационаром до операции и поддерживающей терапией после — почти гонорар за книгу. Намджун смотрит на Хосока: тот молчит, и вдруг кажется ему разом потускневшим, состарившимся на десяток лет. Уязвимым, будто готовым рассыпаться на части. Пока врач говорит о шансах, сроках, рисках, в голове у Намджуна проносятся дни, которые Хосок и Манду провели рядом с ним. Как однажды они устроили для Манду «поиск сокровищ» — спрятали по всей квартире кусочки собачьих лакомств. Как Манду искал их, как радовался, когда находил. «Собаки — наша связь с раем», — сказал как-то Милан Кундера. — «Они не знают ни зла, ни зависти, ни недовольства. Сидеть с собакой на холме в чудесный полдень — это как вернуться в Эдем, где ничего не делать было не скучно, а спокойно». Намджун отчаянно хочет, чтобы Манду дожил до весны. И не только. Чтобы сидеть с ним и Хосоком на холме. С ними двумя любой полдень стал бы чудесным. И судя по словам врача, у них троих есть шанс на это. Намджун наклоняется к Хосоку и шепчет: — Мы справимся. Я рядом. Все решим, хорошо? Хосок медленно, неверяще кивает. Намджун понимает, что их ждет нелегкий путь — деньги, нервы, ожидание. Но Намджун готов. Потому что теперь его черед быть сильным и не опускать руки. И пока врач говорит, Намджун мысленно обещает себе: что бы ни случилось, он не опустит рук. Они выходят из кабинета. Хосок, растерянный и бледный, теребит кончики рукавов. — Намджун, — голос у него дрожит, — я не знаю, где взять столько денег. Даже если я запущу сбор на канале, мы можем не успеть… Хосок осекается на полуслове, явно стараясь сдержать слезы. Намджун кладет руку ему на плечо. — Хоби, послушай меня. Мы это сделаем. — Но как? — в голосе Хосока прорезается отчаяние, которого Намджун никогда прежде не слышал, даже в самые темные дни. — Я не могу тебя просить: это моя собака, моя ответственность. Намджун сжимает его плечо сильнее. — И моя ответственность тоже, — спокойно говорит он. — Мы справимся. Вместе. Они подходят к регистрационной стойке, чтобы договориться об операции. — Запишите нас на ближайшую дату, — решительно говорит Намджун, не давая Хосоку медлить и сомневаться. — Конечно, — кивает администратор. — Нужно будет внести предоплату. — Я оплачу всю сумму, — Намджун достает свою карту. — Намджун, — Хосок вскидывает на него взгляд, в нем — смесь благодарности и потрясения, а еще слабый след надежды. — Поверь, я не обеднею, — Намджун улыбается, а его голос звучит спокойно, уверенно. — Теперь моя очередь о вас позаботиться. Хосок прижимается к нему, и Намджун чувствует, как внутри становится на место что-то давно потерянное, какой-то важный, но недостающий кусочек его внутреннего мира. Как будто сейчас он сделал очень важный шаг, не только для спасения Манду, но и для себя самого. Теперь он знает: он не просто должен быть сильным ради Хосока — он может. Он справится. Намджун сделает все, чтобы они трое были счастливы.

_

Хосок заносит перенесшего операцию Манду в квартиру с такой осторожностью, будто в руках у него новорожденный ребенок. Намджун подходит ближе — сердце колотится в груди, пока он опускается на корточки рядом с собачьей лежанкой. Хосок меняет повязку. На груди между лапами у Манду — выбритое местечко с красной бугристой линией шрама. Горячая воспаленная кожа, под которой вопреки всему бьется сердце. Намджун осторожно касается его, силясь не заплакать от счастья и облегчения. Намджун и подумать не мог, что счастье ему принесут не признание, не деньги, а вот эти слабые неровные толчки под пальцами. Счастье — это жизнь, которая с таким трудом вернулась. В этот момент Намджун чувствует, как жизнь затапливает его всего, с головы до ног, как испаряется, уходит тяжесть. Как будто каменная плита сдвигается, позволяя сделать первый за долгое время полноценный вдох. Буддисты в храмах врали ему — жизнь это не бесконечное колесо страданий. У Намджуна есть столько возможностей делать добро. Делать мир чуточку лучше. Столько возможностей любить. Он хочет жить, пользуясь каждой. Он хочет жить. Он хочет. Он, наконец-то, действительно хочет. И, самое главное, — может. Намджун улыбается. И делает еще один вдох. — Ну, теперь мы с ним будем вдвоем сидеть на колесах, — пробует пошутить Намджун, кивнув на пса. И получает от Хосока увесистый подзатыльник.

_

В Сеульский музей искусств привозят британца Гэри Банта, и они с Хосоком идут смотреть. С потолка льется свет огромных ламп, время вокруг будто становится плотнее и течет медленнее, позволяя растянуть момент погружения в картину. Намджуну всегда нравилось это странное, почти медитативное, но такое приятное состояние, в которое он погружался в музеях. Он ужасно по нему скучал. Хосок неторопливо идет рядом, улыбающийся, расслабленный, ведет на поводке полностью восстановившегося Манду, и на душе у Намджуна тепло и радостно. Долгие месяцы он избегал музеев. В дни, когда все внутри сжималось от бессилия и боли, искусство перестало быть утешением, а стало, скорее, пыткой. Сделалось далеким, чужим, словно иностранный язык, который он вдруг перестал понимать, хотя учил много лет. Но теперь он снова может находиться здесь, думать, чувствовать, понимать язык живописи. Намджун как будто вернулся домой. Он замирает у очередной картины. Мазки художника яркие, резкие, немного даже неряшливые, по-детски честные. На полотне перед Намджуном бушует море: беспокойные волны с белыми пенными гребешками, хаос гонимых ветром облаков. И вся эта масса бушующей стихии, моря и ветра, будто направлена в лицо зрителю. Намджун долго всматривается в изображение. Представляет себя на месте человека, чей красный шарф полощет ветром, а у ног сидит маленькая собака. Он стоит спиной, его лица не видно, но Намджун откуда-то знает, что в нем нет страха перед стихией, нет тревоги — только спокойствие и удивительная стойкость. Знание, что любой шторм в конце концов утихнет. И снова взойдет солнце. Гэри Бант — не только художник, но и поэт. В том и другом случае — самоучка. В его сюжетах много иронии, грусти и неподдельной доброты. Его картины всегда сопровождаются небольшим белым стихом — наивным, неумелым и трогательным. Намджун читает тот, что под картиной. Нет покоя изменчивому прибою Тучи сменяются солнцем Что готовит тебе погода Никогда не узнаешь наперед И если твой корабль в открытом море И даже если в шлюпке пробоина Знай — шторм не продлится вечно Так что не переставай надеяться

_

Манду спит, смешно и строго хмурит круглые брови во сне, и Намджуну ужасно хочется звонко чмокнуть его между ними. И в темный нос тоже. После операции Манду стал ходить за Намджуном теплой тенью, часто засыпать у него на руках в их теперь общем кресле. Намджун, если говорить начистоту, не планировал становиться собачьим ангелом-хранителем, ему всегда казалось, что он и собак-то не особо любит, но сейчас, глядя на мирно сопящего пса, думает, что если смерть после всего, что они пережили, посмеет прийти за Манду раньше срока, то Намджун самолично найдет костлявую и наорет на нее. Когда-нибудь она неизбежно заберет их всех, но ее время абсолютно точно еще не наступило. Потому что пока они еще трепыхаются. Еще живут. И Намджуну впервые за долгое время так отчаянно хочется жить эту жизнь — глупую, турбулентную, такую бессмысленную. Такую прекрасную. С Хосоком и их собакой. Они прошли такой огромный путь вместе. От «я бы хотел хотеть» через «я хотел бы мочь» к «я хочу», «продолжаю пытаться», и наконец к «я могу». Намджун наконец-то понимает Хосока, то что он пытался до него донести: если любишь, то можешь и хочешь поддерживать и заботиться. И это не будет тебя иссушать, наоборот, это даст новые силы и ощущение полета. Хосок действительно все это время говорил ему правду. В комнате пахнет чаем с мятой, с улицы доносится мягкий гул вечернего города. Намджун проводит пальцами по краю блокнота, чувствуя не яркую вспышку вдохновения, как бывало раньше, а глубокое ровное тепло. Оно разливается внутри, наполняет душу до краев. Намджун улыбается, вспоминая последние месяцы. Они трое так много пережили. И Намджуну хочется рассказать об этом: о боли, об исцелении, о любви, которая приходит без громких слов и просто остается рядом, несмотря ни на что. Написать книгу для тех, кто так же, как он, борется с темнотой. Для тех, кто убежден, что уже поздно, и готов опустить руки. Для тех, кто еще не знает, что даже самая долгая ночь когда-нибудь кончается. Еще недавно сама мысль сесть за стол, чтобы написать хотя бы строчку, была для него мучительной. Без букв, без слов Намджун чувствовал себя потерянным, лишенным голоса. Чувствовал себя сиротой. А теперь он готов рассказать миру новую историю.

_

Старик Берт проснулся не от будильника, а от едва слышного скрипа на веранде. Поначалу подумал, что ветер, а потом вспомнил, что ветер не скрипит деревянными половицами. Он уже давно жил один, а гости к нему в такую рань не захаживали. Берт вышел на веранду, огляделся. Все было как обычно: кресло, столик с пепельницей и пачкой сигарет, тень от старого клена во дворе. А потом увидел грязные следы лап. Она сидела у конца лестницы, как будто понимала, что ее сюда не звали, чтобы быстро убежать, когда заметят. Тощая дворняга с грустно обвисшими ушами, настороженными глазами и черной пуговкой носа. Она не просилась в дом, просто тихо сидела, а он вдруг подумал, что последний раз завтракал не один лет десять назад. Когда жена была еще жива. — Заходи, — проворчал он. — Раз уж пришла. Собака не пошевелилась. Лишь посмотрела на него — долгим изучающим взглядом. Как будто раздумывала. «Ну и черт с тобой», — подумал Берт. — «Не хочешь — не надо». Вернулся в дом, включил чайник, заварил кофе. Сыпанул в кружку два сахара, плеснул молока. Нарезал хлеба и сыра на сэндвичи. Когда Берт поставил опустевшую чашку на стол, собака сидела на коврике у двери, любопытно принюхиваясь к кухонным запахам. Он вышел на веранду, сел в кресло, закурил. Собака теплой тенью устроилась в ногах. Свернулась шерстяным калачиком, на худых боках которого трогательно проступали ребра. Он молча щурился на утреннее солнце. Она — дремала. Нужно было придумать ей имя, но сначала — сходить в универмаг за кормом.