(Не) касайся меня

Сынмин не любил прикосновения. Он держал руки в карманах, не протягивал приветственно ладонь, отступал на несколько шагов назад, если его хотели обнять независимо от повода, держал дистанцию от ободряющих или сочувственных похлопываний по плечу. Об этом знали все родственники, друзья и даже коллеги по работе. Об этом знал Чан. Сынмин выставил границы в первый же день знакомства. Это не помешало Чану обнять его ровно через пятнадцать минут и уже через неделю решить, что они лучшие друзья. Сынмина, если честно, никто не спрашивал, не против ли он. Он не был против. Но продолжал без устали ворчать на любое прикосновение. Ворчания не мешали Чану душить в объятиях при встречах под аккомпанемент из проклятий и ругательств, хвататься за руку, чтобы привлечь внимание, притягивать поближе во время вечерних посиделок, трепать по и без того непослушным волосам. Чану нравилось касаться. Он клал голову на плечо, переплетал пальцы, проводил рукой по спине как бы невзначай, засыпал под боком. Чану нравился Сынмин. — Ненавижу тебя, — возмущался Сынмин, пряча предательскую улыбку, утопая в объятиях. — Я тоже люблю тебя, Сынмин, — смеялся в ответ Чан. Сынмину стоило понять, что он пропал раньше. Но этот момент абсолютно стёрся в череде бесконечных прикосновений горячих ладоней, тёплом смехе куда-то в затылок. Ему больше не хотелось вырываться. Хотелось остаться, раствориться. Руки Чана были единственными, после которых не хотелось оттирать кожу жёсткой мочалкой, которых хотелось касаться самому. Сынмину нравился Чан. Осознание пришло также неожиданно, как каждый раз на него обрушивался сам Чан с желанием обнять. Словно чувства, скрываемые за стеной в одночасье сбежали, заставляя их человека сожалеть о собственных действиях. Потому что стоило Чану снова навалиться на него, как с губ сорвался придушенный вздох-всхлип, вызванный лавиной собственных мыслей и сбежавших чувств. — Прости, — Чан отступал назад, пряча руки в карманы и взгляд на всякий случай опуская, чтобы не пересекаться, не видеть разочарование на чужом лице. — Мне правда стоило послушать тебя раньше и не трогать... Я просто тактильный дурак. Я больше не буду. Правда не буду. Сынмина ни одни прикосновения не били, так как теперь бьют слова. Сорвался с места, убежал, оставляя непонимающего Чана, оставляя несказанные проклятия самому себе, оставляя частичку собственной глупости где-то там на руках, обнимающих его так крепко. Чан не касался никого, так как делал это с ним. Но у Сынмина все равно внутри переворачивался грузовик с гвоздями каждый раз, когда сильные горячие ладони касались любого другого человека. Не его. Его Чан больше не трогал. Как обещал. Сжимал кулаки, чтобы скрыть подрагивающие от желания касаться пальцы, поджимал губы, больше не смеялся в плечо, затылок, шею. Держал почтенную дистанцию. Как и полагалось друзьям, уважающим ту самую сокровенную невидимую грань, которой у них не было. Сынмин сходил с ума. Он никогда не нуждался в чужих прикосновениях. Но он нуждался в Чане. Так отчаянно сильно. До саднящего приступа боли в груди, до расчёсывания мест, где чаще всего оказывались его руки. Они могли бы ещё долго делать вид, что все в порядке... Сынмин сдался первым. Впервые с момента произошедшего инцидента они остались одни. Чан заносил руку, но каждый раз нервно отдергивал ее, не решаясь коснуться. Поэтому Сынмин, не думая ни секунды, сорвался с насиженного места, обхватывая руками широкие плечи, прислоняясь щекой к плечу, закрывая глаза. Чан не тупил. Не в этот раз. Руки действовали быстрее, чем мозг успевал подавать какие-то команды, привычно ложились на спину, притягивали к себе так крепко, насколько было только возможно. — Я не люблю, когда меня трогают, — начал было Сынмин, крепче хватаясь за плечи. — Но я люблю, когда это делаешь ты. — Я тоже люблю тебя, Сынмин, — шептал Чан, оставляя теплое дыхание на его плечах.