Распятый на трубах орга́на

Пол заливает брусничная кровь, холодная, полупрозрачная, мёртвая, как и её обладатель. Рядом стоит старый, чёрный орга́н, будто весь собранный лишь из труб и белых зубьев острых клавиш, он похож на воина, который вышел сражаться один против целой армии, и которого закололи копьями. Если целая армия сражается против одного человека, то он победитель или проигравший? Погибший… но ведь чтобы умертвить его, потребовалась мощь целой армии. Один удостоенный толпы. Настолько он был особенным. Мёртвое, белое тело лежит распятым на орга́не, его кровь стекает по трубам и клавишам. Её так много, что бархатным ковром она застилает пол. Пол, на котором, пав ниц, на коленях стоит шут Николай. Его полосатые брюки пропитываются кровью, его красные туфли блестят ярче обычного, подол его плаща липнет к полу, пригвождая, точно кандалы, тянущиеся цепью от шеи к стене. Голова его поднята. Взгляд устремлён на человека перед ним. На силуэт, очерченный сиянием красной луны, которая заглядывает в почти пустое лиминальное пространство через стеклянные витражи. Фёдор Достоевский. А в его ногах на коленях стоит Николай Гоголь. Со сложенными в молитвенном жесте ладонями и с абсолютно неправославной улыбкой на устах. Брусничная, алая ягода падает с клавиши на пол — это последняя нота в звучащей мгновение назад фуге ре минор Баха, которую играл погибший. В мгновение комната погружается в абсолютную, вакуумную тишину. Настолько безмятежную, что в ушах начинает звенеть церковными, тревожными колоколами, а в глазах начинает рябить. Николай срывается. Его алые руки хватаются за белоснежные брюки Фёдора и, кажется, пачкают ткань в крови, оставляют следы от пальцев, круглые и вытянутые отпечатки, похожие на гроздья рябины, настолько их много. Ведь Николай мнёт его ноги, бёдра, мимолётно, точно разрядами тока, комкает и щипает, поднимаясь всё выше и выше, пока не сжимает руку у самого паха, на что Фёдор сладостно выдыхает. И отпинывает Николая от себя. Хрустят кости, потому что тяжёлый каблук пришёлся прямо в грудь арлекина. Он смеётся в издыхании, распластавшись на полу. Глухой стук тела о дерево и мягкое, взякое хлюпанье крови под ним. Николай трясётся, его накрывает судорога, почти что эпилептический припадок, когда собственное чёрно-белое одеяние начинает сводить с ума, мельтеша перед глазами, а впереди ещё хуже — белизна чужого наряда, слишком яркая и святая. Фёдор сияет как ангел, он способен притянуть к себе любую человеческую душу только тем, что похож на божественное провидение. Но Гоголь не тянется к нему, ведь он сильнее этих скучных и сковывающих человеческих порывов. Он поднимается на колени вновь, чтобы впиться в ноги ангела, схватить его за подол белого плаща и сорвать его к чёрту. Сорвать будто крылья. Фёдор кренится назад, неестественно сгибается в спине, когда от него отрывают мантию, он чуть не падает. Николай подставляет руки. Но Достоевский лишь, пошатнувшись, отскакивает, снова бьёт Николая, но теперь по лицу собственной перчаткой. И усмехается. Гоголь смеётся следом, на четвереньках, словно зверь или пропащий, не видавший света, человек, подбирается к Фёдору, выслеживает того и набрасывается, кусая за икру. Фёдор вскрикивает, но не дёргается, почти не шевелится, лишь рукою за белые волосы хватает, дёргает грубо, обрывая пару белоснежных нитей, тянет, заставляя смотреть на себя. И Николай послушно смотрит. Слишком покорно, слишком. Он подчиняется. И подчиниться способен только Фёдору, не смотря на собственную идеологию независимости. Федору он отдаётся, подставляет вторую щёку, как велит Бог, в которого не верит он, но верит его дражайший друг. Коля обнимает Фёдора за ягодицы, языком бесстыдно ведёт вдоль паха и прикусывает выступившую под брюками головку. Достоевский вскрикивает вновь, сгибается и крепко сжимает белые волосы, не то пытается оторвать от себя, не то прижать ближе. Мёртвое тело тяжелеет и медленно сползает с клавиш. В этот момент оно падает на пол, в собственную лужу крови. Брусничные капли брызгают в стороны, попадают в глаза, от чего Николай жмурится и шипит. Он предпочёл бы, если на его лицо брызнуло нечто чистое и белое, нежели кровь неизвестного ему человека. Фёдор смотрит сверху и уже тяжело дышит, на что Николай усмехается. Его губы накрывают выступающий бугор. Он начинает сосать через ткань, демонстративно поскуливая. Достоевский рычит и отрывает Николая от своего паха, вновь отстраняется и шипит: — Грешник. Мы, считай, на похоронах. — лицо его искажается неприязнью, пока холод от остывающей слюны распространяется по его паху. Фёдор отшагивает в сторону, под его туфлями хлюпает кровь. Он смотрит на мертвеца — своего старого товарища. Шибусаву Тацухико. Мгновение назад они говорили. Говори об уничтожении Йокогамы и местных эсперов, о предательстве Дазая, о спасении и наказании. Фёдор перерезал ему горло во время игры на орга́не, как вдруг появился Николай. Чтобы познакомиться с другом своего друга… неловко. — Сами вы грешник. — хрипло смеётся Коля, подбираясь ближе вновь, он обнимает друга за ноги и ластится щекой к его бёдрам, точно кошка, прикрывает глаза и сладко, довольно мурчит. — Ведь убийство — грех. — Хитрец. — сладко тянет Достоевский, поглаживая белые волосы. Его взор посвящен его шуту. Николай красив, Николай нежен. Он напоминает снег родного города. Первый снег, ещё чистый, мягкий и нежный, абсолютно не холодный. Наоборот, хоть тот и кусает руки, но его приятно держать, мять. И лепить что либо. И Николай поддаётся. Он позволяет лепить из себя, позволяет гладить, поправлять волосы, чего он не любил. Ведь заправить прядь за ухо — всё равно что сковать ее от свободного мельтешения перед глазами. Коля кусается, Коля обнимает, Коля нежит, ласкает. Коля любит. Правда любит, по-настоящему, болезненно, зависимо. И Фёдор любит. Он шепчет молитву, которой вторит Николай, хоть не понимает и слова, не понимает смысла. Но повторяет, ведь это важно его другу. Они шепчут молитву об упокоении несчастной души вместе, приближаясь к лицам друг друга. Фёдор медленно наклоняется, а Коля медленно встаёт на ноги. Рискует каждый: один рискует пасть ниц, а другой рискует подняться и показать настоящего себя. Себя, который скрывается за тысячей масок. Они целуются. Сплетаются и связываются губами, языками, как нитями помех на телевизоре. Обнимаются, размазывая кровь по одеждам друг друга. Волосы лезут на лицо, липнут к коже, как грязь прилипает к заживающей ране, языки мажут за контур рта. Они слепы. Ведь слепа и любовь. Они давно потеряли губы друг друга и уже стали лизать и покусывать щеки, брови, подбородок, даже глаза — всё, до чего дотянутся. Сплетаются воедино, как один организм, обнимаются и тонут в луже крови. К ногам подкатывается яблоко, которое ранее было зажато меж острых, закоченевших пальцев Шибусавы. Яблоко, о которое Фёдор всё же спотыкается и падает прямо в руки Николая. Они вместе. Они едины. — Вы не дали мне познакомиться с вашим товарищем. — издевательски шепчет Николай, когда Фёдор оказывается в его руках абсолютно и безвозвратно. Когда Фёдор падает в это ловушку. И не вырывается. Достоевский смеётся. Обнимает за шею, развязно целует, голову опускает к чужой шее, то норовясь поцеловать, то — прокусить насмерть. Взгляд его, вместе с намерениями, сокрыт за веером чёрных ресниц. — Ничего, у вас ещё будет шанс. Николай усмехается, смотрит на кровавую луну и думает о том, что Фёдор собирается его убить после всего. А Шибусава, на грани меж жизнью и смертью, думает о том, что, воскреснув, он действительно поговорит с этим интересным человеком, который смог подобраться к Фёдору настолько близко.