Ты станешь моим спасением?

Слова Рацио одновременно разозлили меня, но с другой стороны — он прав. Я обижаюсь, убегаю и не могу сказать, что это за эмоциональные качели. С Топаз о таком не поговоришь, а вот Яшма… Я набрал номер девушки и слушал гудки, один за другим. — Слушаю тебя, мой дорогой сыночек, — она весело проговорила, находясь в явно хорошем настроении. — Мне нужна помощь… если ты не занята, конечно. — Я никогда так прямо не обращался к ней за помощью, так что, надеюсь, я не сильно удивил её. — Почему не Топаз? — её голос стал серьёзнее. — С ней о таком не поговоришь, а больше мне идти не к кому. — Было понятно по её тону, что она недовольна, и это напугало. — Веритас, что ли? Я приеду к тебе домой через двадцать минут, — она сбросила трубку. Я боялся, что удивил её, но удивлённым остался я. Спрятав телефон в карман, я побежал домой. Там была свалка, надо было хотя бы сделать вид, что убрано. Но, конечно же, я не успел. Только я зашёл в квартиру, как в домофон позвонили. И через минуту Ева собственной персоной стояла у меня на пороге. — У меня не убрано, извини, — проговорил я, пропуская девушку внутрь. — Я знаю, не извиняйся, — она засмеялась, проходя на кухню, садясь за стол. — Буду кофе, спасибо. — Зайдя на кухню следом, увидел игривую улыбку и всё же сделал кофе нам обоим.

***

— Рассказывай. Я тебя слушаю. — И так и было. Я вываливал Еве всё, реально всё. Впервые мой рот не закрывался. Видимо, я достиг такой стадии отчаяния и незнания, что делать, будто действительно жаловался маме. Хотя я не знал, какого это — сидеть и плакаться маме. Девушка же не перебивала меня, давая высказаться, видимо, анализируя мои слова. …— И я так и не придумал, что делать. Ворваться в его кабинет и поцеловать его? Ведь на большее я, кажется, не способен. Я не умею выражать свои чувства, и это проблема, — я рассказал всё, что произошло. И как только я закончил последнее предложение, одинокая слеза стекла с моего глаза. Я сложил руки на столе и уткнулся лицом в них. Яшма сделала глоток кофе и, отложив чашку в сторону, начала гладить меня по волосам на затылке. — Как же долго ты пытался справиться с этими мыслями, — она прошептала это, глядя на меня, пока мне было стыдно видеть её лицо, поэтому я прятал его в руках. — Знаешь, твой вариант ведь не самый плохой. Если тебе нечего ему сказать — выложи всё это в поцелуе, — её голос стал громче и увереннее. От таких слов я поднял голову. — Ты чего?! Он мой преподаватель, вообще-то. Да и вряд ли его парни интересуют, если вспомнить Жуань Мэй, — я был поражён, даже больше. Но Ева оставалась стойкой. — Не могу сказать, что Веритас тот, кто следует всем правилам. И ты, конечно, меня прости, но тебя терпеть трудно, а он не убегает, а наоборот, помогает тебе из раза в раз. Так что, даже если он гетеросексуал, то в пролёте ты точно не останешься: поймёшь свои чувства — и его в придачу. Убьёшь двух зайцев одним выстрелом. Сделай это, как наберёшься смелости. И после — сразу звони мне, — девушка снова сделала глоток кофе. Я был в шоке. Но тут бы больше подошло нецензурное слово. Она правда предлагала мне поцеловать его? Ужас… Поболтав ещё часик, Ева уехала. Я остался с бардаком в квартире и с бардаком в голове. Неплохое трио из нас вышло. «— Авантюрин, разберись в своих чувствах, наконец. Я не хочу слышать, как ты переводишь это всё в шутку. Пока ты сам не примешь свои чувства, я их принимать тем более не стану». Я откинулся на спинку стула. Он знал, точнее, знает, просто ждёт прямых слов от меня? Ну и что будет? Ну вот признаюсь я ему — что дальше? Счастливого конца в нашей истории не будет, и честно — я не представляю себе этого. Кто такой Веритас Рацио? Занудный преподаватель математики в нашем университете? Любопытный человек, который пытается помочь в меру своих возможностей? Или же красивый мужчина, от которого мне хочется чувствовать тепло и заботу? Даже когда он узнал про моё прошлое, его лицо не изменилось. Ни отвращения, ни ужаса. Как будто я для него — просто любопытная аномалия, экзотическая оболочка, достойная изучения. Или, быть может, новая удобная игрушка, как для многих до него. Это слово — «многие» — пронзило меня, как ржавый нож. Нет, не многие… просто… некоторое количество. Да какая, к чёрту, разница? От этой мысли меня скрутило изнутри, что-то гнилое, дохлое зашевелилось в животе. Перефразировка не помогла. Слово было другим, но яд остался. Я вскочил со стула, будто из него внезапно начали прорастать гвозди, и бросился прочь. Пол под ногами качался, стены дрожали, словно я снова в том месте, где стены были тесными, а воздух — спертым и липким. Я ввалился в туалет, ударился плечом о косяк, но не заметил боли. Опустился на колени — и без предупреждения меня вырвало. Сильной, злой волной. Желчь, вчерашняя еда, горечь и что-то ещё, что не принадлежало телу — словно выходила сама суть моего прошлого. Каждое лицо, каждое прикосновение, каждое грязное слово — всё всплывало перед глазами. Одно за другим. Мерзкий калейдоскоп, от которого хотелось разодрать себе кожу. Я захлёбывался, давился, снова и снова сотрясаясь в спазмах, пока не осталась одна пустота. Только после очередной волны я позволил себе рухнуть на холодную плитку. Сидел, прижавшись к унитазу, с дрожащими руками, с грязным ртом, ощущая вкус желчи и горечи на языке. Глаза были мутными, словно я смотрел сквозь воду, сквозь плёнку чего-то далёкого и холодного. Я чувствовал, как тело дрожит, как будто его вывернули наизнанку. Было мерзко, было страшно, было унизительно. Я не помнил, когда в последний раз меня вот так тошнило — физически, яростно, из глубины того, что я даже не хотел признавать частью себя. Дай бог мне сил. Когда сознание немного прояснилось, я с трудом поднялся с холодного пола и, шатаясь, пошёл в ванную. В голове стоял гул, там по-прежнему что-то кричало, но голос становился всё тише. Я включил душ, не дожидаясь, пока нагреется вода — просто встал под поток, хотел, чтобы ледяные струи вытравили из меня остатки боли и тошноты. Вода стекала по коже, забирая с собой липкую грязь, пот, запах желчи и старого ужаса. Я мылся яростно, будто тёр не тело, а воспоминания, которые прилипли ко мне, как плесень. Когда вода наконец стала тёплой, я уже почти не чувствовал ни холода, ни жара. Просто стоял, пока не начал немного дышать ровнее. После душа стало легче. Ненамного, но достаточно, чтобы снова почувствовать, что я — это я. Я вытерся на автомате, оделся в первое, что попалось под руку, и упал в кровать, не включая свет. Простыни были прохладными и чистыми, и это почему-то показалось роскошью. Сон пришёл быстро, как спасение. И, к моему удивлению, в ту ночь даже кошмары оставили меня в покое.

***

С утра я проснулся от звонка. Взяв телефон, я увидел, что это Топаз. — Авантюрин? Я тебя разбудила, да? — её голос был обеспокоенным, а не как обычно с утра. Значит, Яшма ей рассказала… Тяжко. Я промычал ей в ответ. — Извини, что опаздываю. Щас встану, — пробормотал я без раскаяния в голосе, тря глаза. — Нет, ты не опаздываешь. Я специально позвонила, чтобы разбудить, — она явно хотела сказать больше, но не знала, как подойти к этому вопросу. — Всё нормально. Спасибо. Сегодня я не опоздаю, — я улыбнулся. — Отлично! Тогда через час жду тебя возле университета! — она сбросила трубку. Я убрал телефон, какое-то время просто сидел, глядя в пол. Потом встал, медленно, каждая мышца протестовала. Подошёл к зеркалу. Выглядел я… как и следовало ожидать. Синие тени под глазами. Безжизненный взгляд. Волосы торчком. Лицо — чужое. Сегодня — важно. Сегодня нельзя отступать. Я устал, но больше не хочу прятаться. В университете пары прошли хорошо, и, к моему счастью, математики не было. Топаз не задавала вопросов, да и я ответить бы не смог. К сожалению, сказать мне было нечего. Звонок. Окончание последней пятой пары на сегодня. Подождав какое-то время, я подошёл к 412-му кабинету. Тот самый кабинет математики, где сидел Веритас. Тихонько постучав, я услышал тихое, строгое: «Войдите». Было страшно, страшно, страшно… Открыв двери, увидел Веритаса, а перед ним — знакомую мне уже Жуань Мэй. — Какава… — девушку перебили, и моё имя так и не прозвучало. — Авантюрин. Мне кажется, сегодня у нас с вами нет занятия, — его голос был строг, а мне хотелось сквозь землю провалиться. — У меня вопрос к вам есть, по поводу учёбы, — я неловко улыбнулся, а Рацио, который без стеснения читал меня насквозь, уже понял, зачем я здесь. Мой взгляд упал на золотую заколку — он её носил, и это грело душу. «— Я ношу заколку, потому что это подарок.» — так он сказал, и мне хочется в это верить. — Мы как раз уже закончили. Рацио, надеюсь, мой ученик больше не принесёт вам проблем, — проговорила Жуань спокойным голосом и, вежливо поклонившись Веритасу, а затем мне, ушла. Как только за дверью шаги утихли, Веритас начал говорить: — Периоды консультаций у меня в среду после пятой пары, но никак не в пятницу, — он снял очки, готовясь к моим словам. Я подошёл ближе. Он напрягся — едва заметно, словно сдерживал естественную реакцию отступить. Его взгляд метнулся ко мне — быстро, чуть испуганно, но он остался на месте. Не сделал ни шага назад. Я поднял руки и осторожно коснулся его лица, обрамляя его ладонями. Он был чуть выше, и мне пришлось подняться на носки, чтобы сократить последнее расстояние. На долю секунды мы просто стояли, дыша одним воздухом, и я чувствовал, как в груди что-то замирает. Я прижался губами к его губам — несмело, осторожно, почти извиняясь. Его губы были мягкими, тёплыми, сначала неподвижными. Я едва касался их, будто боялся напугать, и в этом почти невесомом прикосновении было что-то мучительно честное. Никакой уверенности. Только осторожность и уязвимость. Я остановился, на мгновение замер, готовый отпустить… но он не отстранился. Этот короткий момент решал всё, его губы дрогнули — и он ответил. Нежно, почти неуверенно, но от этого было спокойнее. Поцелуй углубился сам собой — медленно, без резкости. Наши дыхания начали смешиваться, я почувствовал, как его губы приоткрываются чуть-чуть, как они двигаются в ответ, с тонкой дрожью. Я скользнул большим пальцем по его щеке, и в этом касании я пытался передать все, что не мог сказать. Поцелуй стал глубже — он проникал под кожу, в самое нутро. Всё тело отзывалось на этот контакт — не страстью, нет, а чем-то гораздо тише: принятием. Желанием остаться. Я впервые целовался с человеком не потому, что так надо, а потому, что это действительно было хорошо. Казалось, он простил меня за все мои грехи в прошлом и в настоящем моменте. Когда поцелуй закончился, мы отстранились. Я пугливо опустил глаза. — Я… — начал было я, но не знал, что сказать. Он не ответил. Подняв глаза, увидел, что Веритас покусывает губу, размышляя над потоком наших действий. Мои руки спустились на его плечи с его щек. Мы стояли в тишине, и никто не пытался её нарушить.