В поле костры коврами стелются

      Медленно разливаясь по горизонту, заря поглощала на своём пути всё живое. И голоса звали. Это птицы заговорили. Постепенно просыпаясь, они всё ближе приближались к домам, показываясь из леса. Ярило любовно целовал сочную зелень лугов. Трава волнами плыла по земле, дрожа от рук Стрибога. Берегини сворачивали полотна тумана, и он уходил в лес, прятался в пещерах и болотах. Только людей не было слышно. Не слышно было того, как куют железо, как трещат доски мостов. Всё сегодня было по-другому.              Белёсые ресницы взмахнули над веками и тут же упали. Солнечные лучи проскользнули в окно, отодвинув льняные занавески. Чонин мутным взглядом всматривается в кусочек неба, что виднеется через раму. Вдруг по голубому полю летит журавль, и губы юноши расплываются в улыбке. Хороший знак.              — Чонин! — резко слышится из маленькой щёлочки двери шёпотом.              Омега вздрагивает, приподнимаясь на локтях, и сонно хмурится. В проёме показывается растрёпанная головка, а после — любопытные глазки, обрамлённые пушистыми ресницами. Маленькая девочка хитро улыбается и проскальзывает в небольшую комнату, прижимаясь спиной к стене.       

Evergreen — Follow me

      — Можно мне с тобой? — умоляюще смотрит она.              Чонин качает головой, расплываясь в улыбке, и поражённо смотрит на пунцовые щёки младшей сестры.              — Ты специально поджидала, а? — хитро спрашивает он, поднимаясь с кровати.              Девочка прикрывает ладошками рот и тихо хихикает, в предвкушении топчась на месте босыми ногами. На ней такая же длинная хлопковая ночная туника, что и на брате, не обвязанная поясом. Края туники были обшиты тонким узором красной ниткой.              — Только не заплетайся, Миён, — строго говорит Чонин, поправляя собственные волосы и складывая их на одну сторону.              Девочка судорожно кивает, восторженно смотря на длинные богатые волосы брата. Его локоны струились по телу и отражали солнечные лучи, что так настойчиво Ярило пускал в комнату, отчаянно желая коснуться чистейшей кожи и прекрасных волос.              Взявшись за руки, они незаметно проскальзывают по коридору дома, ступая лишь на те доски, что не скрипят, и отворяют деревянную дверь. Свежий утренний воздух вдруг хлынул вовнутрь, разливаясь по стенам, обнимая за плечи, покрывая мурашками. Чонин восторженно вздохнул, залившись румянцем, и выскочил наружу. Миён захихикав понеслась за ним.              Чонин бежал всё быстрее и быстрее, его босые стопы собирали всё больше холодной утренней росы, что всё ещё алмазами лежала на стеблях. Когда вдали показался родной луг, юноша ускорился и замахал руками, заметив вдалеке омег в таких же белых туниках. Он обернулся, чтобы увидеть сестричку, что со всех ног его догоняла и без устали хохотала, собирая капельки стопами. Чонин ринулся вперёд к друзьям и подругам, заметив, что те уже вовсю умывались росой.              — До последнего Ярило не тревожил нашего Чонина, — обводя прохладными ладонями плечи и шею юноши, ласково заговорила одна из девушек. — Аль кто-то во сне тебя держал? Расскажи, кого ты там повстречал? — хитро улыбнувшись, она обходит его и приближается вплотную к лицу.              Чонин смущённо улыбается, хватаясь обеими руками за густые волосы, кладёт их набок, перебирает пальцами.              — Чонин наш будет только с одним именем на губах в костёр заходить, — отзывается другая, оттягивая подругу от сконфуженного юноши. — Мы и без того знаем, с чьим.              Друзья окружают Чонина, гладят по плечам, целуют в щёки. Омега заливисто смеётся, сводя плечи. Но вот они расступаются, и рядом оказывается только один.              — Феликс, — нежно выдыхает Чонин, глядя в глаза близкого друга.              Волнистые волосы Феликса цвета созревшего пшена изящно струились по спине и кончиками касались копчика. Яркие большие глаза, кажется, были рождены самим солнечным светом.              — Я на Ивана Купалу, — тихо выдыхает Феликс, — видел, как болота мёртвых купают, — глаза омеги забегали по лицу Чонина, он замолчал на несколько секунд. — Так пусть девственная роса Чонина искупает.              Феликс отходит от друга и подхватывает мелодичную песню, что заводят подруги. Чонин опускается на колени, собирает ладонями алмазы со стебельков и умывает лицо. Чистейшая вода, что не являлась водоёмом, была девственной. Она исчезала, стоило к ней прикоснуться, или пропадала, орошая жаждущую землю. Её дарил не Перун, а сама Земля, чувственная и ранимая.              Купаться было нельзя сегодня, но вода всегда так тянула к себе, так зазывала и нашёптывала, что водящаяся в ней нечисть забывалась. Когда солнце стало подниматься над горизонтом, омеги двинулись к озеру. В окружении берёз, камней и камышей на воде стояла гладь, и лишь водомерки хаотично суетились по поверхности. Чонин усаживается на старый плот у берега, уходящий в воду, что с годами покрылся мхом, потемнел и стал выглядеть, как продолжение озера. Феликс опускается перед ним спиной и придвигается ближе, отдавая в руки гребень, что принёс Минхо.              — Косу плету — разговор веду, — прошептал Феликс, чуть закинув голову назад.              Чонин нежно укладывает золотые локоны, прядка к прядке, начинает неспешно расчёсывать и тихо приговаривает:             

Прядочки вместе — сердце на месте.

Травушка-муравушка,

Колос золотистый,

Позволь твоей силы земной напиться!

             Феликс чувствует бережные прикосновения, прикрывает от удовольствия глаза, слушая мелодичный голос друга и бормотания своих подруг, что расположились недалеко от них у берега, тоже расчёсываясь. Около плотика лежал большой плоский булыжник, на котором сидел Минхо, задумчиво глядя в спокойную воду и поглаживая каштановые волосы, лежащие на плечах. У него не было таких длинных кос, как у Чонина и Феликса, а с недавних пор была обрезана чёлка. Он отказывался рассказывать, зачем её отрезал, хотя Чонин догадывался, что друг вновь гадал в одиночестве и бросил клочок волос в пламя.              — Не печалься так, Минхо, — ласково зовёт Феликс. — Он вернётся.              Минхо отворачивается. Он не любил говорить об этом вслух, потому что и так думал о нём каждую минуту. Но иногда так сильно уходил в свои мысли, тревожась, что друзья не могли не обратить внимание, подбадривая словом. Омега срывает растущую рядом с камнем ромашку и крутит в пальцах стебелёк.              — А вдруг не вернётся, — выдыхает Минхо, поникнув. — Я сына ему хотел подарить, а он отказался. Теперь вздумал меня вдовцом оставить. Вдруг он там с голоду умрёт. Или стрела его поймает.              Феликс оборачивается, чтобы взглянуть на Чонина. Тот жалостливо поджимает губы, смотря в ответ.              — А вспомни, как ты замуж за него выходить не хотел, — улыбается Феликс, хитро поглядывая на Минхо. — Весь зарёванный на свадьбе сидел. В дом неделю не пускал, заставлял ночевать то на улице, то у соседей.              Друзья замечают, как на губах Минхо пробивается улыбка, а щёки розовеют.              — Всё вспоминаю, как он у нас во дворе сидел, фигурки ему вырезал. Подарки, — тихо произносит Чонин. — Я у него всё спрашивал, на кой Минхо эти фигурки деревянные, они же больше детям нравятся. А он всё равно вырезал. Мол, сыну пригодятся.              На глазах Минхо выступают слезинки. Он едва слышно шмыгает носом, рвано вздыхая, и отрывает первый лепесток ромашки. Плакучая ива у озера спускает к земле свои тонкие веточки, склоняется, подобно омеге, и в воду тоже слёзы льёт.              — Хороший он парень, Минхо. Зря ты думаешь, что он не вернётся. Вернётся ещё как, — вздыхает Феликс. — И не только сына попросит.              — Я ему что угодно готов дать, — Минхо отрывает последний лепесток и с надеждой глядит в сердцевину ромашки. — Пусть только живым возвратится.              Солнце всё выше поднималось над деревней, вода была так же спокойна и безмятежна. Люди скапливались на улицах, сходились с других поселений. Альфы готовили костровища, ставили вокруг них побольше лавочек. Омеги выходили в поле и лес, собирать травы и цветы для будущих венков. Люди открывали свои калитки, подпирая камнями, впускали к себе гостей, выносили из дома горячий хлеб и сладости. День летнего солнцестояния ознаменовывал совокупление и сближение народа с разных уголков земли. Где-то за морем тоже жили люди, которые в этот самый момент смотрят на солнце. И в этот день люди вспоминали, что смотрят они на одно и то же солнце и что это главное, что сближает их в этом мире.              Ивана Купала был надеждой для всех, каждый вкладывал в этот праздник свой смысл, каждый ждал от него чего-то для себя. Юноши и девушки жаждали найти любовь, другие мечтали об исполнении желаний, отправляясь в лес на поиски волшебного цветка папоротника; иные хотели погулять на празднестве со своими близкими. Самым важным было то, что люди делали это вместе, вверяя себя ближнему.              Держа под локоть Феликса, Чонин с улыбкой бредёт по стоптанной траве вдоль дороги и прикрывает глаза, чувствуя запах свежеиспечённого хлеба, доносящийся со дворов жителей. Вдалеке по другой стороне несутся дети, близнецы лет пяти, мальчик в серых штанишках и белой рубахе и девочка в подпоясанном сарафане. Чонин их знает, они живут через два дома от них и крепко дружат с Миён. Мальчик заливисто хохочет, обгоняя обидевшуюся сестру, и выхватывает у неё цветок.              — Эй, это был мой! Я хотела его подарить! — визжит та, разозлившись на брата.              Мальчишка перебегает дорогу и с разбегу налетает на Чонина, крепко обхватывая за талию и утыкаясь лицом в живот. Чонин ахает от неожиданности и широко улыбается.              — Чонин, это тебе, — маленький альфа протягивает цветок юноше. — Вплетёшь его в свой венок?              — Обязательно, — омега гладит его по светлым волосам и берёт цветок за стебелёк.              Чонин обнимает и подбежавшую девочку, чтобы та не обижалась, и они с Феликсом продолжают свой путь в сторону поля, собирая взгляды жителей. Феликс ещё не был ни с кем помолвлен, никому не обещан, а потому был волен искать свою любовь всю предстоящую ночь. Чонин же опасался быть замеченным родителями, запретившими ему идти сегодня на праздник. Они хотели выдать его за сына известного в их деревне портного, а Чонин изо всех сил откладывал свадьбу, умоляя родителей подождать ещё чуть-чуть до возвращения войска. В рядах этого войска была его истинная любовь. Чонин поклялся себе, что будет ждать, даже когда состарится. Никому не отдастся.              Солнце нещадно палило, накаляя высокую траву в поле. Чонин тонул в зарослях, пробираясь в глубину рощи, и мычал от щиплющей боли в стопах и щиколотках, которые уже были все исцарапаны травой. Потом они все вместе вернутся обратно к пруду, чтобы охладиться и смыть зуд с нежной кожи.              Омега бережно собирает в сгиб локтя всё больше пёстрых трав и цветов, раздумывая, как их лучше всего будет расположить в венке. Это второй раз, когда он будет проводить ночь Ивана Купалы в кругу друзей и подруг рядом с костром, и в груди теплится надежда, что сегодня ему наконец повезёт и желаемое сбудется.              Неподалёку собирает цветы Феликс, рядом в охапке несёт уже целый букет его подруга Мина. Чонин смотрит на её чёрные прямые волосы, прикрывающие лопатки, что искрятся на солнце, и щурится, улыбаясь.              — Спой нам, Мина, — просит омега, наклоняясь к земле, и срывает несколько пушистых пурпурных гроздей люпина.              Мина смущённо смотрит на него и переглядывается с другими девушками и юношами. Все в ожидании глядят на неё, желая услышать мелодичный плавный голос. Мина была самим олицетворением лёгкости и кроткости, а её голос — словно нежные отголоски иволги из глубин леса.              — Ой ляцелі жураўлі, — Мина поднимает голову к солнцу и всё громче распевается, словно призывая гордых белоснежных птиц. — Селі ў полі на ральлі. Селі ў полі на ральлі.              Чонин подхватывает любимую песню, прикрывая глаза, и крепче прижимает к себе охапку с цветами. Беспощадное июньское солнце всё прожигает щёки, на висках собираются капельки пота.              — Дый гавораць аб ральлі.              Со всех уголков поля послышались голоса других омег. И природа запела будто вместе с ними.              — Дый гавораць аб ральлі.              Зашумел ветер, закричали вороны, запели соловьи. Но ничто не перебивало хор голосов, разносящийся в глубинки деревни. К полю сходились остальные, подхватывали песню, утопая в высокой зелени и жмурясь от жары.              — Ці лепшая раньняя, ці лепшая позьняя.              Чонин уложил с десяток стеблей ромашек к общему букету и заметил в зарослях голубые лепестки колокольчика. Не переставая петь, он двинулся дальше, всё усерднее пробираясь сквозь полынь.              — А на раньняй ральліцы расьце жыта, пшаніца. А на позьняй на ральлі толькі куколь, мятліца.              Не было в году более такого праздника, что наполнял бы души людей такой страстью. Летний сезон был самым драгоценным, самым долгожданным. Природа оживала, становилась ближе всего к человеку, чем за весь год. И не страшно было уснуть под звёздами на зелёной перине, и не страшно вглубь леса захаживать. Боги были благосклонны, одаривали своей любовью и являлись с рассветом рано-рано, проводя весь день подле.       

***

             Чонин неуверенно переминается на месте, поглядывая на хмурого отца. Омега всё равно не смог бы уйти к вечеру праздновать без разрешения, поэтому сейчас надеялся на благодушие родителей. Мать стояла подле супруга около стола и что-то с улыбкой бормотала лежащему в её руках сыну. Минсок родился всего несколько месяцев назад, первый рождённый альфа в их семье.              — Не бывать этому, — строго произносит отец, стукнув по столу ладонью. Он шире расставляет колени под столом и отворачивается, тяжко вздыхая. Чонин видит, что тот сомневается, поэтому не теряет надежды до последнего. — Ты обещан другому. Твой ненаглядный может провоевать ещё долгие годы, а ты так и будешь ходить в юнцах! Хочешь пойти на праздник? Сплети Хёнджину венок и иди с ним.              — Но, папенька, — Чонин подбирается к отцу, садится рядом на лавочку и обвивает руками широкое предплечье альфы. — Умоляю, позволь в этот раз пойти одному! — зажмуривается юноша, утыкаясь лбом в плечо отца. — Если Чан не вернётся до августа, я выйду за Хёнджина, обещаю, папенька! — Чонин поднимает мокрые глаза и крепче сжимает в ладошках руку мужчины.              — Смерти ты моей желаешь, душенька, — вздыхает отец, качая головой. За семнадцать лет так и не научился противостоять этим глубоким глазам, полным мольбы и печали. — В последний раз тебе разрешаю. И не смей меня обманывать, сын Велеса! — трясёт пальцем альфа, прищурившись, однако позволяет себе улыбнуться, услышав бормотание супруги:              — Ай, что ты такое болтаешь!              — С такими хитрющими глазами… Сказал бы, да печь в доме, — посмеивается отец.              — Спасибо, папенька, — Чонин благодарно улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать плечо родителя и прижаться лбом.              Отец поднимает лицо сына и оставляет несколько поцелуев на щеках и лбу. Отодвигается, пропускает сквозь пальцы локоны омеги, любуется. Его сердце всегда с нежностью трепетало при взгляде на старшего сына. Он бы не позволил себе расстроить Чонина, не стерпел бы хрустальных слёз в глазах. И без того омега плакал дни и ночи напролёт в ожидании своего воина, что неизвестно когда возвратится. Он и сам воевал, сам считал звёзды на небе, не смыкая глаз, когда родная душа была за километры от него. Чонин был очень похож на мать. Белоснежные волосы матери передались только старшему сыну. Как и чуткое сердце. Богиня Лада не покидала их дома ни дня, с тех пор как они стали семьёй, ведь здесь были два сокровища, что освещали комнаты нежностью и заботой. Вот почему для отца было столь важно сделать старшего сына счастливым. Он не хотел выдавать его замуж насильно, но надеялся, что Чонин сам возжелает подобранного альфу и позволит себе открыть сердце кому-то ещё. Ведь Чан может и не вернуться к нему.       

***

             В июньские ночи было жарко. Окно оставляли нараспашку, вешали на раму веник из монарды, перечной мяты, чеснока и розмарина, чтобы отпугнуть насекомых, залетающих внутрь. Чонин поправил белоснежную простыню, прикрыв раздевшуюся перед сном сестру, и присел на край её маленькой кровати. Миён схватилась ручками за край покрывала. Её глаза сияли предвкушением при взгляде на брата, охваченного тенями, отбрасываемыми пламенем свечи. Чонин пригладил собственные волосы, переложив их на одну сторону, и мягко улыбнулся.              — Расскажу тебе сегодня сказку про любовь, — сокровенно произносит омега едва слышно. Миён восторженно смотрит на юношу и широко улыбается. — Когда в мире ещё ничего не было, лежала Мать сыра земля. Словно мёртвая. Лежала она во мраке и стуже, ни света не видела, ни голосов не слышала. Заметил её юный Ярило, что всегда был радостен, всегда ярко светился. Обратил он взор свой на Мать сыру землю, да та вся встрепенулась. Слои мрака, что придавливали сыру землю, расступились, и солнце Ярилино пронзило её насквозь. И там, куда падал взор Ярилы, становилось светло и тепло. Мать сыра земля жадно пила поцелуи Ярилы, подставляла щёки, руки. И родились у них дети. Из скважин забила вода, разлились моря синие, побежали реки голубые, засверкали озёра серебристые. Из пещер выходили звери, из недр вылетали птицы певчие, а воздух наполнялся душистыми ароматами цветов, что дарил Ярило своей жене. А потом у них родился первый сын, человек. И так был счастлив Ярило, одаривал своё дитя благами, учил уму-разуму, защищал от всех невзгод. Радостно было Матери сыра земле за детей её, и казалось ей, что любви их с Ярилой нет конца и края, что быть им вечно вместе подле друг друга. Но шли недели, Ярило всё реже стал приходить к своей любимой, дни становились всё короче да холоднее. Мать сыра земля испугалась, что оставит её Ярило, и разразилась слезами. Горько плакала она. И тогда сказал ей Ярило: «Ты не печалься, любимая. Нельзя нам вечно быть вместе. А иначе сгоришь ты под моими поцелуями. Оставляю я тебя ненадолго. Оденешься в шубы белые, укутаешься в снега пушистые да заснёшь крепким сном. Разбудит тебя сестра моя, Весна Красна, а за Весной и я к тебе вернусь». И бросил Ярило свой последний взор на любимую да так и исчез. Но всегда неизменно возвращался.              — Когда наступало лето? — мечтательно бормочет Миён, сонно моргая.              — Да, когда наступало лето, — пригладив пушистые волосы, прошептал Чонин.              — А ты пойдёшь на праздник? — зевает девочка.              — Как только ты уснёшь.              — Возьми мои цветочки, которые я сегодня собрала, с собой. Доплетёшь веночек для Чана.              Чонин нежно улыбается сквозь горечь в горле и отводит взгляд к дрожащей свече. Он сплёл за день всего три венка: один, чтобы загадать желание, а два других для них с Чаном. Сегодня ночью юноша будет молиться всем богам, чтобы душа его возвратилась.       

***

             Постепенно вокруг костра скапливалось всё больше народа. Людей в деревне было немало, а в этом году ещё больше, поэтому костров было много, но каждый не уступал другому своей яркостью. Бредя по тёмным улицам, Чонин уже слышал, как распевают песни, и видел вдалеке летящие белые лепестки через костры. Все были одеты в белое.              Переступив край поля, Чонин замечает вдалеке на вытоптанной поляне машущего ему Феликса и ускоряет шаг. Альфы и омеги сидели бок о бок на отструганных брёвнах, сооружённых под лавочки, и тихо переговаривались между собой. Когда юноша вошёл в круг, чтобы отыскать свободное место, все подняли головы. Чонин вежливо кивнул знакомым, улыбнулся друзьям и сел рядом. Некоторые омеги с лёгкой завистью глядели на его венок, потому что Чонин старался сделать свой таким пушистым, чтобы закрывал почти всю голову, и тяжёлым, чтобы не сдуло к берегу ветром.              Сидящий по левую руку Минхо осторожно касается друга, привлекая внимание и протягивает ломтик хлеба.              — Матушка напекла в честь праздника, сказала угостить всех.              Чонин берёт в руки ещё теплый хлеб и прикладывает мякотью к губам и носу, согревая кожу и вдыхая лакомый аромат. Альфы всё ещё подкидывали хворост в костёр и наклонялись к земле, чтобы раздуть угли. Утром дети будут бегать по этим углям, когда те остынут. Ночь была тихой и спокойной, Стрибог не дул холодным ветром из леса, не заставлял деревья шуметь. Лишь скрежет сверчков да трещащие поленьев окружали охваченную красным светом пламени поляну.              — Эй, Чонин, — зовёт один из альф. Чонин поднимает глаза на парня и щурится, глядя на него сквозь беснующиеся языки пламени костра. — Станцуешь нам?              Омега обводит взглядом весь круг, что постепенно замолкает. Все в ожидании наблюдают за ним и одобрительно кивают. Пора. Луна уже высоко поднялась над землёй, опустилась глубокая ночь. До рассвета оставалось не так долго.

Heldom & Eolya — Veturinn

             Чонин поднимается с места, поправляет венок, крепче садя его на голову. Альфы достают инструменты, кладут себе на колени и пристально вглядываются в юношу. Чонин медленно обходит костёр по кругу. Из леса доносится громкий крик ворона, и с этим звуком омега бьёт пяткой о землю. Делает ещё несколько шагов. Слышит второй вороний крик и вновь ударяет пяткой. Потом ещё раз. И ещё. Постепенно его топот приобретает ритм, и Чонин двигается по кругу, отбивая незамысловатую мелодию. Вот по поляне едва слышно разносится стук барабана. Один из альф в такт топоту ног тихо стал отбивать этот же ритм пальцами по натянутой мембране барабана. Закинув к мерцающему небу голову, Чонин глубоко вздыхает и зажмуривается. По полю разлетается его стонущий крик, перерастающий в песню. Подняв руки, омега хлопает в ладоши пару раз, накладывая новый ритм, и поёт громче, когда слышит, как один из парней начинает бить в бубен с деревянными монетами. Чонин танцует всё ритмичнее, растягивает слова песни. Слов было почти не разобрать, юноша тянет каждое и поёт на неизвестном языке, полагаясь лишь на собственные чувства и глубокое дыхание. Его стопы поднимали пыль вокруг костра, втаптывали траву в почву, но не переставали бить. Омега прогибался в спине, раскрывая грудную клетку, отдавался своим бурлящим чувствам, желая воссоединения с природой. И она его слышала. Природа запела, вместе с тем как запели остальные девушки и юноши на поляне, зашелестела травой, разразилась криками птиц из леса. Казалось, сегодня не спал никто. По поляне разлился звук деревянной флейты, языки костра вспыхнули ярче. Чонин отошёл подальше, замолк и развернулся, устремив взгляд на танцующую вокруг поляны толпу. Люди не переставали петь и в ожидании глядели на Чонина в ответ. Он пристально вгляделся в пламя и ринулся вперёд, в самое пекло. Длинная белая туника могла помешать ему — в этом заключалась вся сложность такого ритуала. Омеги боялись опалить свои длинные волосы. Но Чонин со вздохом, полным наслаждения, отталкивается от земли и летит вперёд, лишь на мгновение ощущая облизывающий его пыльные ступни огонь. Парни продолжают играть песню, всё сильнее ударяя по своим инструментам. Омеги заливисто хохочут и следуют за Чонином. Берутся за руки, отходят подальше и бегут, чтобы прыгнуть через костёр. Альфы приглашают омег прыгнуть вместе, ищут себе пару. Говорят, если на Ивана Купалу пара прыгнула через костёр, не разъединив рук, то они обязательно будут счастливы.              Люди отдавались танцу и песням, пьянели от веселья и тёплого июньского воздуха. Голова кружилась, перед глазами костёр мешался с белыми полотнами. И никто не заметил, как Чонин исчез в темноте за пределами поляны.              Идти без факела в гущу тёмного леса было опасно. Чонин останавливается в нескольких шагах от отбрасывающих мрачные тени берёз, оборачивается, ещё раз бросая взгляд на полыхающую поляну. Сердечко в груди юноши неистово трепещет от нетерпения и страха, и он вновь поворачивается к лесу, решительно заглядывая в темноту. Сегодня природа на стороне людей. Вся нечисть исчезает в пещерах и недрах земле и не смеет показываться. Бояться нечего. Чонин ступает в тьму зарослей.              Он идёт вперёд уверенно, не позволяет себе оборачиваться, зная, что этого делать нельзя. Хотя как раз за спиной постоянно будто кто-то крадётся. То палка треснет, то лист упадёт, то филин ухнет. Чонин вздрагивает от каждого шороха, озирается по сторонам и назад не глядит. Нельзя к лесу задом поворачиваться — в глаза наказано смотреть. Иначе отвернётся лес и не разрешит выйти обратно. Юноша цепким взглядом осматривает траву, пока бредёт куда глаза глядят, выискивает волшебный цветок. Ему должна улыбнуться удача — его желание рвётся из самого сердца. Ему ничего не нужно — только бы любимый домой вернулся. Говаривали, кто-то находил цветок, кто-то срывал и прятал дома, каждый день желал что-то новое и утопал в жадности, пока однажды не травился этим самым цветком. Чонин не станет уносить домой — только сокровенно нашепчет и уйдёт.              Заросли всё сгущались, луна отбрасывала зловещие тени на деревья, и тихо так было, что мурашки по спине бежали. Чонин замер на месте, когда по голым ступням повеяло холодом. Дальше идти нельзя. Наверное, лес подсказывает, что волшебный цветок где-то здесь. Омега оборачивается вокруг себя, смотрит по сторонам, пока наконец не замечает слабое свечение в зелёном ковре травы. Папоротник. Чонин осторожно подходит ближе, опускается на корточки. Его губы раскрываются от удивления, дыхание спирает. В самом центре скрученной спиральки папоротника светится будто маленькое ядрышко. Наверняка цветок вот-вот раскроется, стоит лунному свету его коснуться. Чонин завороженно смотрит на настоящее чудо и как мантру мысленно повторяет своё желание, будто боится забыть.              Но вдруг едва заметное свечение гаснет. Юноша непонимающе сводит брови, наклоняясь ближе. Он вздрагивает, когда ядрышко вновь вспыхивает. Опять гаснет. И, когда ядрышко загорается в следующий раз, оно неожиданно выбирается из центра и взлетает. Это обычный светлячок.              — Нет-нет-нет, — панически шепчет Чонин, изгибая брови, и с отчаянием глядит на летящего жучка.              Этого не может быть. Неужели легенда о волшебном цветке — лишь жалкая выдумка? Папоротник же должен раскрыться, распуститься прекрасным цветком и зацвести в лунном свете. Должен ведь?              Чонин от безысходности опускается коленями на сырую землю, пачкая тунику, и прикрывает глаза, ощущая скатывающуюся по щеке слезинку. Он так верил. Он несколько месяцев ждал этой ночи, чтобы загадать желание. Что если теперь ему придётся насильно выйти замуж? Что если Чан всё-таки не вернётся до августа или не вернётся вовсе?              Омега поднимается с колен и бредёт обратно, смотря под ноги. Не имеет значения, сможет ли он теперь выйти из этого леса. Если легенда про папоротник оказалась лишь мифом, то Чонин уже ничего здесь не испугается. Пусть даже Леший заставит его бродить по лесу до самого утра.              Ступая по холодной траве, в окружении тёмных зарослей и склоняющихся деревьев-великанов, Чонин не знал, что на горизонте едва заметно уже засветилась заря. Он всё шёл и шёл вперёд, пока не вышел на поле. Только то было не их поле, а другое. Он оказался на обратной стороне леса. И на этом поле стоял только единственный одинокий дом.

Filip Lackovic — Forest Mother

      Чонин бывал здесь, от их деревни совсем недалеко, но матушка запрещала подходить к этому дому. Он принадлежал ведьме, что видела будущее, отдавая в жертву живую кровь за свой дар. В деревне молвили о многих способностях этой загадочной женщины: кто-то утверждал, что ей больше ста лет, кто-то клялся, что видел, как она превращалась в самого посланника смерти в виде ворона. В ночь на Ивана Купалу нельзя было гадать. Однако в сердце Чонина было столько печали и отчаяния, что он, в страхе сжав ладони в кулаки, двинулся навстречу дому.              Глаза его в испуге распахнулись, и юноша схватился за сердце, когда дверь, что была заперта, сама по себе отворилась, стоило ему подойти ближе. Омега нерешительно делает шаг и переступает порог. Оказывается в узком коридоре, слабо освещаемом льющимся из глубины дома светом. Снаружи дом не отличался ничем примечательным, но внутри был похож на сказочную избушку.              — Не стесняйся, заходи.              Чонин крупно вздрагивает от женского голоса, донёсшегося из ниоткуда. Он прижимает к груди руки в переживаниях и неуверенно идёт дальше, до боли сжимая губы, готовый уже встретить верную смерть за углом. Шаг за шагом он приближается к комнате из которой льётся жёлтый свет и наконец достигает порога.              — Не бойся. Я знала, что ты придёшь, — улыбается ведьма, прикрывая чёрные глаза.              Комната перед ним, может, и была просторной, но в ней было столько всего, что встать будто бы совсем негде. С потолка свисали всевозможные травы, плетёные амулеты, перья, высушенные бабочки, бусы, металлические трубочки, что создавали нежную мелодию, едва дул лёгкий ветерок. Повсюду стояли какие-то сундуки, ступы, вазы. У Чонина разбегаются глаза от количества вещей, кружится голова, яркие запахи трав и благовоний бьют по вискам. Среди всех этих нагромождённых вещей стоит стол, за которым сидит женщина. У неё очень острые черты лица, пухлые губы и пышные ресницы с бровями. Она вовсе не выглядит на сто лет, не похожа и на бабушку. Чонин обводит взглядом её яркую одежду с пёстрым узором и вырезом на груди, звенящие золотые браслеты на запястьях и длинные ногти.              — Откуда знали? — подаёт голос омега.              Ведьма загадочно улыбается и указывает взглядом на мягкий стул с вязаным ковёрчиком перед собой. Чонин неуверенно подходит ближе, на ходу стягивая венок с головы, и усаживается напротив.              — Почему вы не на празднике? — решается спросить он.              — В ночь на Ивана Купалу вся нечисть прячется, ты и сам знаешь, — пожимает плечами женщина, усмехаясь. Глаза Чонина в ужасе расширяются. — А я очень близка с нечистью, так что они меня не пустят.              — Что значит… близки? — сглатывает юноша.              Ведьма только дёргает бровями и скашивает глаза на угол стола. Чонин переводит туда взгляд, и у него перехватывает дыхание, когда он видит жабу. Он не заметил её с самого начала среди множества вещичек, но она как-то подозрительно смотрит на него в ответ, раздувая свою грудь, и через пару секунд спрыгивает со стола, теряясь в недрах комнаты.              — Не бойся, она безобидная. Вернётся к себе в болото к семье, — отмахивается ведьма, звеня браслетами. — Ты всё-таки пришёл ко мне, Чонин. А я тебя уже заждалась.              — Вы увидели это в будущем? Что я приду? — с опаской интересуется омега.              — Я много, что вижу. И многое для меня сокрыто. Иногда приходится делать страшные вещи, а порой будущее само желает открыться мне, — играя голосом, с хрипотцой молвит она. — Но твоё будущее я вижу кристально ясно. И ведаю о твоём прошлом, — ведьма хитро прищуривается, перебирая какие-то камушки и монеты на столе, раскладывая их в определённом порядке, понятном только ей. — Знаю, что воин твой восемь месяцев уже за берегами. Знаю, что гадать ты пришёл на него. Знаю, что замуж ты выходить не желаешь ни за кого, кроме него. Знаю, что себя ты пообещал воину в награду и что в тени стогов сена целовать себя позволял не только в запястья.              Чонин густо краснеет, отвернувшись, и задыхается в возмущении.              — Я не позволял ничего такого! — пытается оправдаться он.              — Я вовсе не говорила, что осуждаю тебя, дитя, — ласково улыбается женщина, взмахивая ресницами. — Подари мне пару серебристых волосков своих, и я расскажу больше.              Чонин ревностно приглаживает волосы, не желая делиться своим единственным богатством, но всё-таки перекладывает их на одну сторону и поднимает решительный взгляд на гадалку. Та благодарно улыбается и протягивает руку, чтобы резко вырвать маленький пучок волос, заведя пальцы к загривку. Чонин болезненно шипит. Ведьма накручивает волоски на пальцы, связывает их в узелок и подносит к горящей на краю стола свече. Узелок загорается от маленького огонька, и ведьма отпускает волоски, позволяя им сгореть. Чонин пугается, когда она вдруг берёт его за ладонь и кладёт их сцепленные руки на середину стола. У неё горячие руки, омега ощущает эти согревающие прикосновения.              — Много печали и тоски в твоём сердце. Но все они напрасны, — прикрыв глаза, говорит ведьма и перебирает тонкие пальцы юноши. — Возьми венки свои и на рассвете иди к реке. В воду не ступай. И в пруд веночек свой не пускай. Пусть по речке он плывёт, а ты на бережок спать ложись. Зоренька согреет тебя, солнце уж встать успеет, там и воротится твой суженый.              Она открывает глаза. Чонин лишь кивает и поднимается с места. Он прижимает венок к груди и неспешно идёт к выходу, стараясь не задеть вещи, которыми была заполнена комната, но резко оборачивается, услышав тихий голос:              — Видение мне было, дитя, — ведьма из-под густых ресниц тяжёлым взглядом обводит омегу. — Три сына и три дочери. Четверо из них с серебряными как у тебя волосами, — женщина задумчиво хмурится и цокает длинными ногтями по столу. — Ступай.

Dzivia — Flower Maiden (Guda Folk Choir)

      

      Чонин отворяет дверь дома наружу и вздрагивает, видя густой туман, что молоком разлился по полю, уходя в лес. Солнце ещё не встало, но становилось светлее, а с горизонта будто бы слышался грозный топот. Юноша провёл рукой по тёплому дереву стен домика, вгляделся в тьму коридора последний раз и вышел наружу. Он спустился по ступенькам, провёл ладонью по изогнутым резным перилам, будто живым. Натянув на голову венок, Чонин побрёл по полю, смахивая ступнями только собирающуюся на стеблях росу, ещё совсем молодую и едва ощутимую. Костры на лугах наверняка уже догорают, а омеги пускают венки в водоёмы, заволоченные туманами. Чонин приглаживает волосы и оборачивается, оказавшись почти на самом краю поля. Однако дома на опушке уже нет, словно его никогда там и не было. Только грозные шаги и истеричный смех слышится из леса, будто кто-то убегает в чащу. Неужто сама Баба-Яга ему гадала? Чонин задумчиво улыбается и идёт дальше.              Когда он добирается до реки, забрав с их двора веночки, уже занимается рассвет. Чонин подходит к берегу бурлящей воды и опускается на коленки. Стягивает с головы венок и прикрывает глаза.              — Речка-реченька, веночек несёшь, лепесточки трёшь, слёзки мои утрёшь и судьбу мне соткёшь, — шепчет юноша и опускает венок на воду.              Чонин одними губами умоляет о спасении его воина, о его скорейшем возвращении и избавлении от мучительного ожидания. По нежным щекам скатывается слезинка и падает в реку. Чонин отпускает венок, позволяя воде унести его вниз по течению. А сам отходит от берега к мягкой траве и ложится на землю рядом с двумя другими венками. Вымотанный длинным днём и самой короткой в году ночью, омега прикрывает глаза и проваливается в сон, в последний миг ощущая, как солнце зари оглаживает его спину и подсвечивает волосы.              И так крепко спит Чонин, что не слышит, как дрожит земля от прибывшего войска, как выбегают из дворов дети топтать тёплые угли сгоревших костров. Берегини постепенно сворачивают полотна туманов. Нечисть возвращается в свои хижины и расщелины. Птицы трепещут над деревьями, голосят утренние песни. Трава плывёт над землёй, подгоняемая Стрибогом. Пруды и озёра покрыты десятками венков, к утру прибитых к берегу.              Чонин открывает глаза медленно, щурится от яркого солнца и чувствует, как его обнимают тёплые руки, приподнимая над землёй. В утреннем солнечном свете Чан выглядит как эфемерность из его сна, его чёрные кудри блестят и переливаются, белая рубаха со штанами делают его совсем не настоящим. Чонин промаргивается и с облегчённым выдохом улыбается, подрываясь с места.              — Чан, — со слезами на глазах счастливо выдыхает юноша, крепко обнимая альфу за шею и утыкаясь носом в плечо. — Ты вернулся.              — Я всегда вернусь к тебе, любовь моя, — шепчет Чан, зарываясь ладонью в роскошные волосы.              Чонин пахнет костром, землёй и самым родным местом на свете. С его ресниц всё срываются слёзы, когда альфа нежно покрывает поцелуями его лицо. Чонин обнимает любимого за щёки, рассматривает каждый мелкий шрам и крапинку на лице и раз за разом возвращается к глубоким глазам, что смотрели на него, как на явившееся чудо. Омега прижимается лбом ко лбу мужчины и прикрывает веки, ощущая разливающееся внутри спокойствие.              — Я сплёл нам венки. Я всем сердцем верил, что ты вернёшься, — сокровенно шепчет Чонин, потираясь носом о чужую щёку.              Руки Чана блуждают по спине и плечам омеги, вспоминая изгибы, которых так редко касался ранее. Долгие холодные ночи ожидания стоили того, чтобы держать в руках такую драгоценность. Им столько всего хочется рассказать друг другу, но сейчас нет сил ни на что более, кроме как утопать в жадных прикосновениях и заполошном шёпоте. Прохладная вода мягко обволакивает их сплетённые тела, когда они обнажаются, чтобы войти в реку. Само течение будто замедляет свой ход, позволяя возлюбленным замереть в крепких объятиях. Жадно пьёт Чонин поцелуи своего воина, хватаясь за его волосы и держа сплетённый венок. Длинные белоснежные волосы омеги покрывают его тонкое тело, путаются в руках Чана. Ноги Чонина оплетаются вокруг альфы, он крепче обнимает его и не позволяет себе стыдиться своей любви.              Летнее солнце целует их нагие плечи, но не печёт головы, покрытые венками. Речка ласково прячет возлюбленных от чужих глаз, лес склоняет свои ветки, оставляя их будто бы совсем одних в этом мире. Чонин знает, что Чан снова уйдёт к зиме, чтобы защищать его на краю их земли. Но обязательно возвратится с яркими лучами Ярилы. И будет возвращаться из года в год.