Плачущие Небеса

Город Осколков дышал, как загнанный зверь: тяжело, хрипло, с привкусом железа и пепла. Улицы Серой Зоны, зажатые между ржавыми стенами и бетонными баррикадами, казались шрамами на теле мира. Стены — высокие, с колючкой наверху и глазками камер — делили город на куски, будто кто-то разрубил его топором и оставил истекать грязью. Здесь, в Серой, люди ходили тихо, сгорбившись, словно боялись, что их тень выдаст их Системе. Воздух был густым от дыма и тоски, а каждый звук — скрип телеги, кашель старика, далекий вой сирен — вплетался в невидимую мелодию боли.       Элара брела по разбитому тротуару, ее старые ботинки скользили по тонкому слою пепла. Она куталась в голубой шарф, выцветший до бледности, но все еще мягкий, как память о матери. Пепельные волосы, вечно растрепанные, падали на плечи, а глаза — глубокие, цвета грозового неба — ловили каждый шорох, каждый взгляд. Она была тонкой, почти прозрачной, но в ее движениях скрывалась упрямая сила, как у травы, пробивающей асфальт. Элара слышала их. Ангелов. Их плач — тонкий, хрустальный, будто кто-то далеко-далеко роняет стеклянные слезы. Он был везде: в скрежете металла, в приглушенных спорах за углом, в глазах ребенка, укравшего хлеб с лотка. Сегодня плач резал ее сердце, как нож, и она не знала, как заглушить его. Она остановилась у лотка, где лежали яблоки — серые, будто их вылепили из пыли. Торговка, старуха с лицом, похожим на потрескавшуюся глину, уставилась на Элару, как на вора.       — Чего пялишься? — голос старухи был резким, как ржавый гвоздь.       — Два жетона за яблоко. Или вали.       Элара сжала губы. Жетонов было мало, а голод уже второй день грыз ее изнутри. Она сунула руку в карман пальто, нащупав холодный кулон — звезду, последнее, что осталось от матери. Он был ее талисманом, ее якорем в этом дерьмовом мире, где все продавалось и покупалось. Элара вытащила два жетона и протянула их.       — Вот, — сказала она тихо, но твердо. Ее голос, мягкий и чистый, звучал, как эхо забытой песни.       Торговка выхватила жетоны и швырнула яблоко. Элара поймала его, сжав так, будто это была надежда, а не кусок твердой дряни. Она отошла к стене, холодной и влажной, и прислонилась, закрыв глаза. Плач ангелов хлынул в нее, как река. Она чувствовала его — не просто звук, а волны чужой боли, отчаяния, гнева. Где-то в Золотой Зоне, за стенами, кто-то пил вино и смеялся. В Черной Зоне кто-то кричал, пока кости ломались под сапогами патруля. А здесь, в Серой, люди просто глотали свою тоску, как горькую воду.       — Эй, ты, худая! — грубый голос разорвал ее мысли.       Элара вздрогнула. Перед ней стоял патрульный — молодой, с лицом, будто вырезанным из камня. Черная форма, автомат на плече, нашивка с надписью «Система. Порядок. Единство». Ложь, вышитая серебром. Его глаза, холодные, как сталь, буравили ее.       — Документы, — рявкнул он, протянув руку.       Элара медленно достала карточку — потрепанную, с чипом, где было выбито: «Элара Вейн, Серая Зона, рабочий класс». Патрульный выхватил ее, поднес к сканеру. Красный свет мигнул, и он скривился.       — Что шатаешься? — спросил он, возвращая карточку.       — Не твое время для прогулок, серая мышь.       — Иду домой, — ответила Элара, стараясь не дрожать. Ее голос был как шепот ветра, но в нем звенела сталь. Она ненавидела этот страх, эту игру, где каждый твой шаг — повод для наказания.       — Домой, — патрульный хмыкнул, и его улыбка была как оскал.       — Не трынди с кем попало. Слыхала про бунт в Черной? Еще шаг не туда, и Серая тебе раем покажется.       Элара кивнула, опустив глаза. Спорить было нельзя. Патрульный ушел, его сапоги гулко стучали по асфальту. Она сжала яблоко так, что кожа треснула, и сок, горький, как ее мысли, потек по пальцам. Плач ангелов стал невыносимым, и она закусила губу, чтобы не завыть. Почему она слышит их? Почему их скорбь рвет ее на куски? Этот мир гнил, и никто, кроме нее, не замечал, как он задыхается.       Она пошла дальше, мимо заколоченных окон и стен, исписанных кривыми буквами: «Система видит», «Любовь — херня». Последнее граффити заставило ее замереть. Элара коснулась букв, шершавых, как ее жизнь. Любовь — не херня. Любовь — это то, что может заглушить плач. Она не знала, как, но чувствовала: ответ где-то здесь, в этом аду. Сирены завыли вдалеке, и Элара ускорила шаг. Небо было серым, но над Золотой Зоной, где сияли огни, облака расступались, пропуская луч света. Элара посмотрела туда и замерла. Ей почудилась фигура — смутная, с крыльями из дыма и света. Она моргнула, и видение пропало. Остался только плач, зовущий ее в неизвестность. Черная Зона Города Осколков была адом, где даже воздух хотел тебя прикончить. Улицы, заваленные ржавым хламом и кусками бетона, воняли гнилью и кровью. Дома — покосившиеся, с пустыми глазницами окон — стояли, как мертвецы, готовые рухнуть на тебя в любой момент. Над головой жужжали дроны Системы, их красные огоньки мигали, будто глаза демонов. Здесь не выживали — здесь дрались за каждый глоток воздуха, каждый кусок дерьма, который можно было назвать едой.       Кай скользил по переулку, как призрак. Его куртка, черная, заношенная до дыр, но крепкая, делала его частью теней. Короткие волосы, мокрые от мелкого дождя, липли ко лбу, а серые глаза, острые, как лезвие, выхватывали все: трещину в стене, свежий след в грязи, тень, которая двигалась чуть быстрее, чем должна. Шрам на брови — подарок от старой драки — чуть зудел под дождем, напоминая, что доверять нельзя никому. Кай был машиной выживания, заточенной годами в этом аду. Он не чувствовал страха. Только холодную, ясную злость на мир, который давно сгнил.       Его задача была простой: забрать ящик с медикаментами из заброшенного склада на краю Черной Зоны. Система платила за такие дела жетонами и молчанием — единственной валютой, которую Кай уважал. В кармане лежал его нож — старый, с выщербленной рукоятью, не оружие Системы, а его собственное. Этот клинок знал его лучше, чем кто-либо. Он был с ним, когда Кай еще верил в чушь вроде надежды. Теперь он просто резал. Быстро и чисто.       Склад стоял на отшибе — гниющий остов, с выбитыми окнами и дверью, валяющейся в грязи. Изнутри тянуло сыростью и чем-то тошнотворно-сладким. Кай сжал челюсти. Этот запах означал проблемы. Он вытащил нож, щелчок лезвия разрезал тишину. Прижавшись к стене, он шагнул внутрь, его шаги были тише дыхания.       Темнота в складе была как смола, но Кай видел в ней, как зверь. Ящик — металлический, с логотипом Системы — стоял в углу. Но тишина была неправильной. Слишком плотной. Он замер, и тогда услышал — шорох, легкий, как скольжение змеи, за кучей хлама. Кто-то был здесь.       — Выходи, — его голос был как скрежет металла, низкий и холодный.       — Или я тебя вытащу. Будет больно.       Тишина, а потом из тени вывалился пацан — тощий, с глазами, как у загнанного зверя. В руках он сжимал ржавую трубу, будто она могла его спасти. Лет шестнадцать, грязные волосы, одежда — лохмотья. В Черной Зоне такие не жили долго.       — Не трогай ящик, — выдавил пацан, его голос дрожал, но в нем была злоба.       — Он наш.       Кай хмыкнул, и его губы искривила усмешка — острая, как его нож.       — Твой? — он шагнул ближе, лезвие блеснуло в тусклом свете.       — А жетоны у тебя есть, щенок? Или только эта хрень?       — Нам нужны лекарства, — пацан не отступал, хотя его руки тряслись.       — Моя сестра… она умрет без них.       — Все умирают, — отрезал Кай, его голос стал как удар хлыста.       — Брось трубу. Или я тебе руку сломаю.       Пацан замер, и этого хватило. Кай рванулся, как молния. Одним движением он выбил трубу, другим — прижал пацана к стене, приставив нож к его горлу. Лезвие коснулось кожи, холодное, как смерть. Пацан задыхался, его глаза блестели от страха и слез.       — Пожалуйста… — прохрипел он.       — Не убивай…       Кай смотрел на него, и в груди шевельнулось что-то — не жалость, он давно выжег ее из себя. Скорее, тень старой боли. Этот пацан был как он когда-то — глупый, веривший, что мир можно перехитрить. Кай убрал нож и пнул пацана к выходу.       — Вали, — рявкнул он.       — И не попадайся мне.       Пацан, спотыкаясь, исчез в темноте. Кай остался один. Он подошел к ящику, проверил — цел. Поднял его, чувствуя, как мышцы ноют под весом. Работа сделана. Еще один день в этом дерьмовом мире. Но когда он повернулся к выходу, его взгляд зацепился за что-то в углу — старая гитара, сломанная, с порванными струнами, валялась в пыли, как чья-то забытая душа. Кай замер. Когда-то он умел играть. Когда-то он думал, что музыка — это жизнь. Теперь он знал: музыка — это просто шум, который не заглушит криков. Он сплюнул и вышел под дождь. Дроны жужжали над головой, их красные глаза следили за каждым его шагом. Кай был один. Всегда один. И ему это нравилось. Или он просто убедил себя, что так лучше Рынок на нейтральной территории Города Осколков был как гнойник — шумный, вонючий, готовый лопнуть в любой момент. Здесь, на тонкой полоске между Серой и Черной Зонами, стены Системы отступали, но их тень душила все живое. Лотки из ржавого железа и гнилых досок гнулись под кучами дерьма: мутные яблоки, банки с бурдой, тряпки, которые выдавали за одежду. Воздух вонял потом, горелым маслом и страхом. Люди толкались, орали, торговались, но их глаза шарили по сторонам, выискивая патрульных или красные огоньки дронов, что гудели над крышами. Это было место, где зоны сталкивались лбами, но не мирились — место, где любая искра могла поджечь все к чертям.       Элара протискивалась через толпу, прижимая к груди холщовую сумку с парой жетонов и тем чертовым яблоком, которое она так и не смогла заставить себя сожрать. Ее голубой шарф, мокрый от дождя, цеплялся за чужие локти, а пепельные волосы лезли в лицо, выбиваясь из узла. Она старалась не смотреть людям в глаза, но их чувства — злоба, тоска, жадность — хлестали ее, как плеть. Плач ангелов, тонкий, как звон разбитого стекла, здесь орал во всю глотку, мешаясь с воплями торговцев и плачем ребенка где-то в стороне. Элара сжала кулон-звезду в кармане, пытаясь заткнуть этот шум в своей башке. Она пришла за нитками, чтобы заштопать свое рваное пальто, но теперь проклинала себя за то, что вообще вылезла из Серой Зоны.       Вдруг толпа дернулась, как от удара током. Крики взорвали воздух, и люди рванули в стороны, сшибая лотки. Элара застыла, сердце заколотилось, как у загнанного зверя. Впереди вспыхнул дым — черный, вонючий, от самодельной шашки. Кто-то заорал: «Бунт! Черная бунтует!» — и рынок утонул в хаосе. Патрульные в черных формах, с автоматами, ворвались на площадь, их сапоги давили рассыпанные овощи. Дроны загудели, их красные глаза метались, как хищники. Элара прижалась к стене, дыхание рвалось. Она ненавидела этот бардак, но плач ангелов бил в виски: кто-то нуждается в тебе.       В паре метров от нее двое патрульных схватили девчонку — тощую, с кровавой ссадиной на щеке. Она дергалась, орала: «Я ничего не сделала, сволочи!» Один из патрульных врезал ей прикладом по плечу, и она рухнула на колени, как сломанная кукла. Элара почувствовала, как чужая боль рвет ей грудь. Она не могла стоять и смотреть. Не теперь, когда ангелы кричали в ее голове.       — Хватит! — ее голос, чистый, как колокольчик, разрезал шум. Она шагнула вперед, не думая, что творит.       — Она не сопротивляется! Оставьте ее!       Патрульные обернулись, их рожи были как каменные. Тот, что держал девчонку, прищурился.       — Ты кто, черт возьми? — рявкнул он.       — Назовись, или сядешь с ней!       Элара сглотнула, но не отступила. Ее глаза, серо-голубые, полыхали, как гроза.       — Элара Вейн, Серая Зона. Она ранена, ей нужна помощь, а не ваша дубинка!       Толпа затихла, пялясь на нее. Девчонка на земле посмотрела на Элару, и в ее глазах мелькнула надежда. Но не успел патрульный ответить, как из тени шагнул другой — высокий, в темной куртке, с резким лицом и шрамом на брови. Кай. Его серые глаза, холодные, как лед, прошлись по Эларе, потом по патрульным. Он был их человеком — или почти. Его одежда, без нашивки, но с запахом Системы, выдавала это.       — Отставить, — сказал Кай, его голос был как скрежет ножа по камню.       — Она права. Эта не бунтарка. Тащите ее в изолятор, разберетесь по правилам.       Патрульный скривился, но кивнул. Девчонку рывком подняли и увели. Кай повернулся к Эларе, его взгляд был как лезвие — острый, режущий.       — Что ты за святоша? — спросил он, и в его тоне сквозила насмешка.       — Или просто жить надоело?       Элара выпрямилась, хотя руки тряслись.       — Я не могла молчать, — огрызнулась она, ее голос дрожал от злости.        — Они били ее. За что? За то, что она родилась не там?       Кай хмыкнул, его губы скривились в ухмылке, как трещина в бетоне.       — За то, что она в Черной, а не в своей норе. Так работает мир, святоша. Хочешь всех спасти — начни с себя. А то скоро сама будешь жрать грязь.       Элара почувствовала, как щеки горят. Его слова были как удар в живот, но в них была правда этого сраного мира.       — А ты? — бросила она, ее глаза сверкнули.       — Ты просто пёс Системы? Бьешь, таскаешь, молчишь? Это твой мир?       Кай шагнул к ней, и Элара невольно попятилась. Он был выше, сильнее, и от него несло угрозой — холодной, как сталь.       — Мой мир — это выживание, — прорычал он, почти шепотом, но каждое слово било.       — А твой — детские сказки. Здесь нет твоих ангелов, поняла? Вали домой, пока не схлопотала.       Элара сжала кулаки, ногти впились в кожу. Плач ангелов орал в ушах, и она знала: он врет. Но его глаза, пустые, как выжженная земля, говорили, что спорить — как биться головой о стену.       — Может, ты и прав, — сказала она, ее голос стал тише, но в нем звенела ярость.       — Но я не заткнусь. Никогда.       Кай смотрел на нее секунду, и в его взгляде мелькнуло что-то — не уважение, но тень удивления. Он отвернулся, бросив через плечо:       — Удачи, героиня. Она тебе охренеть как пригодится.       Толпа снова загудела, патрульные разгоняли зевак, дым рассеивался, оставляя горечь во рту. Элара стояла, сердце колотилось. Она не знала, кто этот ублюдок, но его слова жгли, как кислота. Он был частью Системы, частью этого дерьма, которое душило мир. Но где-то в глубине она чуяла: он тоже слышит плач — пусть и не так, как она. И это делало его не просто врагом, а чем-то большим.       Сирены завыли ближе, и Элара, сжав сумку, рванула прочь. Рынок кипел хаосом, но в ее груди горел упрямый огонек. Она не сдастся. Не сейчас. Город Осколков затихал перед рассветом, будто выдохся от собственных воплей. Серые тучи цеплялись за ржавые антенны и колючку на стенах, что рвали город на куски. В Серой Зоне, где улицы были узкими, как вены нищего, Элара забралась на крышу заброшенного дома — свое убежище, заваленное битым кирпичом и пятнами ржавчины. Отсюда открывался вид на весь этот проклятый город: шрамы Черной Зоны, холодные огни Золотой вдалеке, серый смог, что душил все живое. Но главное — здесь плач ангелов звучал чисто, как звон стекла, не заглушенный воем сирен или гомоном толпы.       Элара сидела, обхватив колени, ее голубой шарф, влажный от дождя, касался холодного бетона. Пепельные волосы лезли в лицо, а глаза — серо-голубые, как небо перед бурей — были полны тоски. Сцена на рынке жгла ее изнутри. Тот тип — Кай, с его ледяным взглядом и словами, острыми, как нож — был как этот город: жестокий, пустой, безжалостный. Он назвал ее веру детскими сказками, но его правда — холодная, как ржавый металл — не могла заглушить плач, что раздирал ей душу. Элара сжала кулон-звезду, металл впился в ладонь, но боль только прояснила мысли. Она хотела орать, хотела спросить у ангелов, какого черта они выбрали ее. Но вместо крика вырвался только слабый, дрожащий шепот.       — Почему я? — выдавила она, глядя в мутное небо.       — Что мне делать с этим дерьмом?       Ветер замер, и воздух стал густым, как перед грозой. Плач ангелов, всегда фоновый, вдруг ударил в виски, но не болью, а глубокой, звенящей мелодией, как колокол в тумане. Элара застыла. Тени на крыше — черные, рваные — задвигались, хотя облака стояли на месте. Свет, слабый, как дыхание луны, пролился из пустоты, собираясь в фигуру у края крыши. Она была как мираж — сотканная из света и дыма, в длинных, переливающихся одеждах, что текли, как вода. Лица не было, только сияние, но глаза — глубокие, сияющие, как звезды — смотрели прямо в нее. Вестник.       Элара почувствовала, как сердце рванулось в горло. Она хотела вскочить, бежать, но ноги приросли к бетону. Вестник не двигался, но его присутствие было как глоток тепла в ледяной пустыне — мягкое, но с привкусом скорби. Плач ангелов превратился в песню, тихую и печальную, и Элара поняла: это не просто звук. Это голос.       — Ты слышишь нас, — сказал Вестник. Голос — то ли мужской, то ли женский — был как шепот ветра, но каждое слово врезалось в ее мозг.       — Ты видишь то, что другие забыли.       Элара сглотнула, горло было как наждачка.       — Кто ты, черт возьми? — выдохнула она, ее голос дрожал, но в нем горела жажда ответов.       — Почему я слышу этот плач? Почему я?       Вестник чуть склонил голову, и свет вокруг него заколыхался, как дым.       — Мы — скорбящие о расколотом. О мире, что потерял свою мелодию. Ты слышишь, потому что твое сердце еще живо.       Элара сжала кулон, слезы жгли глаза.       — Живо? — ее голос сорвался.       — Этот мир дохлый! Люди грызут друг друга, как псы. Я пыталась помочь, но меня чуть не затоптали. Тот ублюдок… он сказал, что моя вера — чушь!       Вестник шагнул ближе, его шаги были бесшумными, как падение снега. Свет коснулся Элары, и она почувствовала тепло, прогоняющее холод из костей.       — Тот, кто отрицает, тоже ищет, — сказал Вестник, и в его голосе мелькнула грустная улыбка.       — Его душа молчит, но не мертва. Ты найдешь его, Элара. И вместе вы найдете ответ.       — Ответ? — Элара нахмурилась, смахнув слезу.       — Какой, к черту, ответ? Я не знаю, с чего начать!       Вестник молчал. Он поднял руку, и свет сгустился, рисуя образ — два силуэта, плечом к плечу, на фоне города, утопающего в дыму. Один — хрупкий, с длинными волосами. Другой — высокий, с резким лицом. Элара ахнула. Это была она… и Кай? Картинка растаяла, и Вестник заговорил.       — Ответ — в том, что связывает. В том, что заглушает плач. Ищи, Элара. И не бойся тьмы — она лишь тень света.       Свет начал гаснуть, и Вестник растворялся, как дым на ветру. Элара вскочила, протянув руку.       — Стой! — крикнула она.       — Что это значит? Не бросай меня!       Но он исчез, оставив только эхо голоса. Плач ангелов стал тише, но в нем появилась новая нота — не только боль, а зов. Элара стояла, глядя на пустую крышу, сердце колотилось. Она не въехала во все, что он сказал, но его слова зажгли в ней искру. Она не одна. И, может, даже этот Кай — холодный, как ржавый гвоздь — часть чего-то большего. Элара посмотрела на город. Огни Золотой Зоны сияли, но теперь они не казались такими далекими. Она вдохнула, чувствуя запах дождя и ржавчины. Плач ангелов был не только болью — он был маяком. Элара поправила шарф и шагнула к лестнице. Она не знала, что впереди, но впервые за хренову тучу времени почувствовала, что идет туда, куда надо. Сумерки в Городе Осколков были как последние судороги умирающего: небо кровоточило багровыми полосами, а воздух гудел от далеких сирен. Элара и Кай пробирались через Ничейный Пояс — заросшую колючками тропу, что змеилась между Серой и Черной Зонами. Это был край, где Система теряла зубы, но опасность лезла из каждой щели. Обломки зданий торчали, как сломанные ребра, ржавые трубы шипели паром, а ветер нес вонь гари и железа. Над головой жужжали дроны, их красные глаза шарили по теням, но пока не цепляли двоих, крадущихся внизу. Каждый шорох — треск ветки, скольжение камешка — бил по нервам, как молот.       Элара шла впереди, ее голубой шарф цеплялся за колючки, а пепельные волосы липли к потному лбу. Она сжимала кулон-звезду, пытаясь заглушить плач ангелов, который здесь, в этом проклятом Поясе, звучал как похоронный марш. Встреча с Вестником зажгла в ней искру, но теперь она тонула в новой проблеме — Кае. Он шел сзади, его шаги были как у призрака, но его присутствие давило, как бетонная плита. Они оказались тут не по доброй воле: рынок превратился в мясорубку, Система заперла все пути в Серую, и единственный выход — через Ничейный Пояс, где мародеры и сломанные дроны стреляли без предупреждения.       — Притормози, — рявкнул Кай, его голос был как щелчок ножа.       — Хочешь, чтобы нас поджарили?       Элара резко остановилась, обернувшись. Ее серо-голубые глаза полыхнули злостью.       — Я иду, как умею, — отрезала она, сдерживая желание заорать.       — Хватит раздавать приказы. Ты мне не командир.       Кай хмыкнул, его губы скривились в ледяной ухмылке. Его куртка, засыпанная пылью, сливалась с тенями, а шрам на брови казался черным в тусклом свете.       — Мои люди выжили бы, — сказал он, шагнув к ней.       — А ты, святоша, уже дважды чуть не влетела. Этот Пояс — не твой сраный рынок. Один косяк, и мы оба трупы.       Элара сжала кулаки, ногти впились в кожу. Его тон, его наглость, его чертов цинизм бесили до дрожи.       — Я тебя не звала, — бросила она, ее голос дрожал от ярости.       — Сам прилип. Мог бы свалить, как бросил ту девчонку на рынке.       Кай прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то — не злоба, а тень чего-то старого, как заживший шрам.       — Не трынди, — сказал он тихо, но с угрозой.       — Я здесь, потому что вдвоем меньше шансов сдохнуть. Но если будешь дальше выеживаться, я тебя кину. Без вопросов.       Элара хотела ответить, но треск где-то рядом заставил ее застыть. Кай рванул ее за запястье и дернул вниз, за кучу ржавого хлама. Его хватка была как сталь, но не грубая.       Они рухнули на землю, прижавшись к грязи, пока над тропой пролетел дрон, его красный глаз сканировал все подряд. Элара затаила дыхание, чувствуя, как сердце лупит по ребрам. Плач ангелов притих, будто и они боялись.       Когда дрон свалил, Кай отпустил ее и встал, отряхивая пыль.       — Усекла? — буркнул он, не глядя.       — Двигай тише. И держись рядом.       Элара вскочила, щеки горели от злости и стыда. Она ненавидела, что он прав, и еще больше — что ей пришлось на него рассчитывать.       — Я не твоя шавка, — огрызнулась она, но тише.       — И не собираюсь прыгать по твоей команде.       Кай повернулся, его взгляд, острый, как лезвие, впился в нее.       — Тогда сдохни, — сказал он, без тени эмоций.        — Мне пох. Но если хочешь жить, делай, что говорю. Это не игрушки.       Элара сглотнула, чувствуя, как плач ангелов шепчет: он не враг. Она не верила ему, но слова Вестника — о том, что Кай тоже ищет — жгли мозг. Может, он и был куском этого гнилого мира, но в нем было что-то еще, спрятаное за его броней.       — Ладно, — выдавила она, ее голос стал тверже.       — Но я не святоша. Я Элара.       Кай посмотрел на нее, и его ухмылка на миг пропала. Он кивнул, еле заметно.       — Кай, — бросил он.       — А теперь шевели зад. Надо дойти до моста до темноты.       Они двинулись дальше, обходя ржавые капканы и провода, натянутые мародерами. Элара старалась копировать Кая, хотя каждый шаг был как борьба. Один раз она зацепилась за корень, и Кай, без слов, подхватил ее за локоть, не дав рухнуть. Его рука была теплой, но он тут же отдернул ее, будто его током шарахнуло.       — Глаза разуй, — буркнул он, отвернувшись.       Элара кивнула, чувствуя, как что-то дрогнуло в груди. Это не была доброта, но это было… что-то. Впервые она увидела в нем не просто машину Системы, а человека, который, может, тоже задолбался от этого дерьма. Плач ангелов шептал, что она на верном пути, и она сжала кулон, чувствуя, как вера в ответ — тот, о котором говорил Вестник — растет.       Ничейный Пояс тянулся, как кишка, и тени сгущались. Вдалеке завыло — то ли зверь, то ли человек. Кай напрягся, рука легла на нож. Элара глянула на него, в ее глазах вспыхнула решимость. Они были чужими, но сейчас, в этом аду, их связывала одна цель — выжить. И, может, это был первый шаг к чему-то большему.