Плачущие Небеса

Город Осколков был как гниющая рана, сочащаяся холодом и болью. Сумерки заливали Черную Зону серым дерьмом, превращая ржавые машины и колючку в призраков. Воздух вонял гарью и железом, а далекий гул дронов бил по нервам, как пульс дохлого мира.       Элара и Кай тормознули на перекрестке — не просто месте, где дороги расходятся, а точке, где их пути могли разлететься к чертям. Асфальт был треснувшим, как судьба, а ветер шептал о выборе, который Кай больше не мог отложить.       Элара стояла впереди, ее голубой шарф трепыхался на ветру, а пепельные волосы лезли в усталую рожу. Ее серо-голубые глаза, красные после площади, горели, как угли, подпитанные плачем ангелов и словами Вестника. Она сжимала кулон-звезду, стояла прямо, готовая принять любой удар. Кай смотрел на нее, и его грудь сжимало — злость, страх и что-то, что он не хотел называть. Его куртка была в пыли, шрам на брови казался черной трещиной, а рука, сжимающая нож, дрожала — не от холода, а от шторма в башке.       Они только что свалили с площади, где Система показала зубы, и слова Элары — про то, что надо драться, а не бежать — жгли, как раскаленный прут. Убежище Миры, старик с девчонкой, мелодия шкатулки — все это било по его броне, но теперь выбор был как лезвие: вернуться к старому, где он был никем, но жив, или пойти за Эларой, за ее верой, которая могла их угробить.       — Мы не можем просто топать дальше, — сказала Элара, голос тихий, но твердый, как кремень.       — Ты видел, что они творят. Если мы не влезем, это никогда не кончится.       Кай сжал челюсти, его серые глаза были ледяными, но внутри полыхало.       — И что ты хочешь? — рявкнул он, почти злобно.        — Кинуться на патрули с твоей верой? Сдохнуть за красивую хрень?       Элара повернулась, ее глаза полыхнули, но не злостью — болью и надеждой.       — Не за хрень, Кай, — сказала она.       — За людей. За тех, кто еще может жить, а не выживать. Ты видел Миру, старика, детей. Это не треп. Это правда.       Кай отвернулся, уставился на перекресток. Одна дорога вела в Серую — к безопасности, к знакомому дерьму, где он мог стать тенью. Другая, еле видная, вела в никуда, туда, куда звала Элара. Он вспомнил старую жизнь: патрули, приказы, кровь на руках. Он был в этом хорош — в выживании, в том, чтобы быть призраком. Но он вспомнил и свою «песню» — гитару, что терзал в детстве, мелодии, что заставляли сердце биться. Он задушил это, потому что мир жрал слабаков. Но теперь, на этом сраном перекрестке, он слышал ее — слабую, но живую, как эхо той шкатулки.       — Ты не шаришь, — сказал он, голос хриплый, будто слова рвали горло.       — Я не герой, Элара. Я творил дерьмо… такое, что ты не простишь. Если я пойду с тобой, это не сотрет, кто я.       Элара шагнула ближе, ее рука легла на его локоть, и он не отшатнулся, хотя все в нем орало «беги».       — Я не прошу быть героем, — сказала она, голос мягкий, но как сталь.       — Я прошу быть человеком. Ты уже не тот, кем был. Я вижу, Кай. Ты чуешь плач ангелов, даже если гонишь.       Кай сжал нож, костяшки побелели. Он вспомнил, как кинул девчонку на рынке, как смотрел, как дохнут его люди, потому что так проще. Но он вспомнил и старика, вставшего за соплячку, и Миру, делящую хлеб с чужаками. И Элару, которая стояла перед патрульными, готовая сдохнуть за правду. Его цинизм трещал, как лед, и он ненавидел это, но не мог заткнуть.       — А если я тебя сдам? — сказал он тихо, почти шепотом.       — Уйду? Сдам Системе? Это проще. Безопаснее.       Элара глянула на него, и в ее глазах не было страха — только вера, что жгла его, как напалм.       — Можешь, — сказала она.        — Но не сдашь. Потому что ты уже выбрал, Кай. Ты здесь. Со мной.       Ее слова ударили, как ток. Кай зажмурился, и на миг он снова был пацаном в темной комнате, где единственным светом была гитара. Он играл, и мир, полный дерьма, отступал. Он потерял это, но теперь, с Эларой, с ее верой, он чуял, что может найти снова. Он открыл глаза, и его взгляд был чище, чем когда-либо.       — Ты чокнутая, — сказал он, и в голосе мелькнула улыбка.       — Но… похер. Я с тобой. Только не жди, что это будет легко.       Элара улыбнулась, ее рожа засветилась, как звезда в этом сраном смоге. Она сжала его руку, и он не отдернул.       — Знаю, — сказала она.       — Но мы справимся. Вместе.       Кай кивнул, и его сердце, скованное льдом, дрогнуло. Перекресток остался позади, и они двинули по дороге в никуда. Плач ангелов звенел в ушах Элары, но теперь Кай тоже его чуял — не ясно, но достаточно, чтобы идти. Система была рядом, ее тень давила, но впервые Кай не просто выживал. Он выбрал. И этот выбор был его песней.       Убежище Миры напоминало костер в бездне Города Осколков. Подземка, освещенная дрожащими свечами и самодельными лампами, пахла хлебом, травами и теплом человеческих тел. Стены, украшенные рваными тряпками со звездами, обещали надежду, а заваленный стол был покрыт картами, обрывками бумаги и кружками с холодным чаем. Воздух звенел от голосов, скрип печки сливался с этим гулом, и плач ангелов в голове Элары звучал, как призыв к битве. Здесь, под землей, где Система не могла их достать, они строили планы — не из оружия и крови, а из веры и любви.       Элара сидела у стола, голубой шарф болтался на плечах, пепельные волосы в небрежном узле. Ее серо-голубые глаза, еще хранящие боль с площади, теперь полыхали вдохновением. Она сжимала кулон-звезду, пальцы гладили его, как святыню, а шкатулка перед ней пела слабую мелодию, заполняя комнату. Кай торчал рядом, куртку скинул на стул, шрам на брови смягчился в теплом свете. Его серые глаза, обычно лед, были острыми, но с тенью сомнения. Выбор на перекрестке привязал его к Эларе, но он все еще дрался с привычкой видеть в мире только дерьмо.       Мира, с седыми патлами и улыбкой, что грела, как печка, стояла во главе. Рядом был Тарик, пацан с горящими глазами, чья книга стихов зажгла Элару, и Лина, та девчонка, спасенная стариком, чьи косички прыгали, пока она чертила на бумажке. Еще кучка — беженцы, мечтатели, выжившие — дополняли круг, их рожи были потрепанные, но живые.       — Мы не можем рубиться с Системой их методами, — начала Элара, голос чистый, как звон, но с силой.       — Стволы и кровь только качают их. Нам надо что-то, что врежет по сердцам. Напомнит людям, кто они.       Кай хмыкнул, скрестив руки, но без обычного яда.       — Сердца? — сказал он, губы скривились.       — Да в этом городе их выжгли напрочь. Система раздавила их в пыль.       Элара глянула на него, глаза полыхнули, но не злобой — верой.       — Не раздавила, — отрезала она.       — Спрятала. Мы видели — ты видел. Мира, Лина, старик. Люди хотят верить. Им нужен толчок.       Мира кивнула, руки сложила, как будто держала что-то хрупкое.       — Элара права, — сказала она, голос мягкий, но весомый.       — Система держит страхом, но страх слабее любви. Надо показать, что есть другой путь.       Тарик вскинул руку, рожа загорелась.       — Песня, — сказал он, ткнув в шкатулку.       — Та, что ты нашла. Она из прошлого, до раскола. Если мы закинем ее в эфир — не только тут, а по всему городу, — это будет сигнал. Песня веры.       Кай нахмурился, пальцы забарабанили по столу.       — Песня? — хмыкнул он, скептически, но с интересом.       — И как ты это провернешь? Система глушит все, а дроны размажут нас, если мы полезем на вышку.       Лина подняла голову, глаза блестели.       — Можно не только петь, — сказала она тихо, но твердо.       — Можно рисовать. Я видела, как люди пялятся на стены. Если нарисуем звезды, как тут, и напишем слова… они заметят.       Элара улыбнулась, сердце сжало от тепла.       — Это оно, — сказала она, голос полыхнул.       — Песня и знаки. Мы можем юзать старые передатчики — те, что Система считает хламом. Тарик, ты шаришь, как их чинить?       Тарик кивнул, уже чертя схемы.              — Шарю, — сказал он.       — Есть вышка в Серой. Если доберемся, я запущу сигнал. Но нужно время и прикрытие.       Кай подался вперед, взгляд острый, как нож.       — Прикрытие — на мне, — сказал он, голос низкий, уверенный.       — Если нас заметят, будет плохо. Вы готовы?       Мира глянула на него, глаза глубокие, как озера.       — Мы не хотим крови, Кай, — сказала она.       — Но готовы рискнуть. Ради тех, кто услышит.       Кай замолк, пальцы замерли. Он вспомнил гитару, мелодии, что играл, пока мир не раздавил его. Думал, это слабость. Но теперь, глядя на Элару, Лину, этих людей, что делили последний кусок, он чуял силу. Кивнул, едва заметно, но Элара поймала и улыбнулась, ее взгляд был как свет.       План закрутился. Тарик и техники копались в схемах передатчиков, вычисляя, как обойти глушилки. Лина и дети чертили эскизы — звезды, цветы, слова «Любовь — ответ», что разрисуют стены. Элара предложила записать мелодию шкатулки, замешать с голосами убежища, чтобы родить новую «песню веры». Глянула на Кая, ждала реакции, и он, к ее шоку, заговорил.       — Я… могу с песней, — сказал он, голос хриплый, неловкий.       — Знаю, как звучат струны. Если есть что-то вроде гитары, я заиграю.       Элара застыла, глаза округлились, а потом улыбнулась так, что рожа засветилась.       — Серьезно? — выдохнула она, полная радости.       — Кай, это… это будет огонь.       Он пожал плечами, но губы дрогнули.       — Не гони, — буркнул он.       — Просто не хочу, чтобы вы налажали.       Мира хохотнула, и ее смех разрядил воздух. Работа закипела: голоса спорили, ржали, чертили планы. Плач ангелов в ушах Элары смягчился, будто они тоже пели. Убежище было тесным, но в этот момент казалось огромным, как город, который они собрались разбудить. Элара глянула на Кая, который что-то подсказывал Лине над ее эскизом, и чуяла, как сердце стучит в ритме надежды. Система была как танк, но их вера была круче. И этот план — их песня, их звезды — станет первым шагом к новому миру. Убежище Миры, вчера еще гревшее, как костер, теперь тонуло в дерьме. Подземка, вонявшая хлебом и теплом, гудела от тревожного шепота, скрипа печки и слабого звона шкатулки, которую Элара не могла закрыть. Свечи мигали на стенах, увешанных звездами, но их свет был хрупким, как стекло перед молотом. Город Осколков, с его ржавыми улицами и сраным небом, сжимал их в кулаке. Плач ангелов в башке Элары стал как нож, и сердце лупило, будто знало, что сейчас все пойдет по пизде.       Элара сидела у стола, голубой шарф на шее, пепельные волосы лезли в бледную рожу. Ее серо-голубые глаза, обычно полные веры, теперь были мутными от страха, но решимость держала. Она сжимала кулон-звезду, пальцы дрожали, пока Тарик трындел про передатчик. Кай торчал у стены, куртка расстегнута, шрам на брови чернел в тусклом свете. Его серые глаза шарили по комнате, как волчьи, а рука сжимала нож, готовый резать. Выбор на перекрестке зашил его к Эларе, но он чуял, как Система дышит в затылок.       Мира, Лина и остальные пахали — кто-то паковал записи «песни веры», кто-то чертил эскизы для стен. Но тишина в убежище была как могила. И могила пришла. Грохот сверху разнес воздух, как взрыв. Пол затрясло, свечи попадали, воск хлынул на пол, стены задрожали от сапог. Дверь разлетелась в щепки, и в комнату ввалились патрульные в черных шмотках, их стволы сверкали под фонарями. Дроны загудели, красные глаза мигали, ловя каждое движение. Крики смешались с плачем ангелов, что орал в башке Элары, как сирена.       — Назовись! — рявкнул командир, голос как ржавый болт.       — Сопротивление — нарушение протокола 7. Убивать на месте!       Кай рванулся перед Эларой, нож блеснул, тело как струна.       — Убери пушку, — прорычал он, голос как рык.       — Или сдохнешь.       Элара вцепилась в его руку, глаза округлились.       — Кай, не надо! — заорала она.       — Не так!       Но хер там. Патрульные вдарили очередями, и убежище стало адом. Тарик кинулся к передатчику, но пуля пробила плечо, и он рухнул с воплем. Лина завизжала, ныряя под стол, а Мира, с рожей, полной стали, рванула к детям, закрывая их. Элара чуяла, как плач ангелов рвет ее, и бросилась к Мире, но патрульный схватил за локоть, дернув назад.       — Ты, — сказал он, глаза как стекло.       — Элара Вейн. Ты зачинщица. Назови остальных.       Элара вырвалась, голос дрожал, но полыхал.       — Хрен вам! — крикнула она.       — Можете мочить, но веру не убьете!       Кай рванулся к ней, нож полоснул, патрульный отшатнулся, но другой врезал ему прикладом в башку. Кай рухнул на колени, кровь хлынула по роже, но он вскочил, глаза полыхали.       — Тронь ее, и ты покойник, — прорычал он, кидаясь вперед.       Бой был лютый, но быстрый. Союзники дрались, но патрульные были как машины — без жалости, без ошибок. Один швырнул гранату, и взрыв разнес угол убежища, обвалив стену. Пыль и дым забили глотку, крики затихали в звоне. Когда дым рассеялся, Элара увидела Миру — она лежала, седые волосы в крови, рука сжимала ребенка, которого она прикрыла. Лина рыдала, косички в пыли.       — Мира! — Элара кинулась к ней, голос сорвался в визг. Она рухнула на колени, руки тряслись, ища пульс. Но Мира была мертва, ее глаза, всегда теплые, смотрели в никуда.       Кай, шатаясь, подскочил, рожа в крови, глаза полны боли.       — Вали, — прохрипел он, хватая ее за руку.       — Сейчас, Элара. Или нас всех замочат.       Элара мотнула головой, слезы лились.       — Мы не можем ее бросить, — шепнула она.        — План… песня… все к черту.       Тарик, держась за простреленное плечо, подполз, рожа белая, но живая.       — Не к черту, — выдохнул он.       — Я спрятал запись. И схемы. Можем еще раз… но не тут.       Патрульные строились, командир орал, дроны гудели. Кай рванул Элару на ноги, хватка как железо.       — Шевели, — сказал он, голос грубый, но с мольбой.       — Мира хотела, чтобы ты жила. Ради этой херни, ради песни.       Элара глянула на него, сердце рвалось, но плач ангелов, несмотря на боль, звал. Она кивнула, вытерла слезы и схватила сумку с эскизами, записями, шкатулкой. Лина, рыдая, вцепилась в ее руку, и они рванули к запасному выходу, что Мира показала на черный день.       Улицы Черной Зоны били холодом и гарью. Небо было как смола, сирены выли, как стая. Они неслись, ныряя в тени, пока убежище полыхало сзади, его свет гас, как звезда. Элара чуяла, как плач ангелов сливается с горем, но в нем была искра — Мира сдохла за веру, и они не могли обосраться. Кай, таща Тарика, глянул на Элару, глаза полны ярости и стали.       — Найдем другой путь, — сказал он, как клятву.       — Система думает, что нас раздавила. Хрен им.       Элара сжала руку Лины, взгляд твердый, несмотря на слезы.       — Мы споем, — сказала она.       — Ради Миры. Ради всех.       План трещал, убежище сгорело, Система знала их рожи. Но плач ангелов орал, и в этом крике Элара слышала клятву: они еще вдарят. Город Осколков был жестким, но их вера была круче. Город Осколков драл себя в клочья, как бешеный пес. Улицы Черной Зоны, пропитанные гарью и кровью, гудели от сирен и топота патрулей. Небо, черное, как могила, душило, а ветер нес вонь пепла и отчаяния. Элара, Кай, Тарик и Лина, вырвавшиеся из разгромленного убежища, неслись через лабиринт переулков, сердца лупили, как барабаны. Плач ангелов в башке Элары был не только скорбью — он орал, требуя драться, несмотря на смерть Миры и пепел их укрытия. Сумка с записями, эскизами и шкатулкой тянула плечо, но Элара вцепилась в нее, как в последнюю нитку к надежде.       Элара шла впереди, голубой шарф, загаженный пылью, трепыхался, пепельные волосы липли к мокрой от слез роже. Ее серо-голубые глаза, полные боли, полыхали решимостью, подпитанной Мирой и Вестником. Кай топал рядом, куртка разорвана, кровь запеклась на виске, шрам на брови чернел. Его серые глаза, обычно лед, горели яростью и чем-то новым — верностью, которую он сам не мог объяснить. Тарик, с замотанным плечом, хромал сзади, рожа белая, но глаза сияли упрямством. Лина, вцепившись в руку Элары, дрожала, но ее пальцы сжимали бумажку со звездой — их план.       Они рвались к заброшенной вышке в Серой Зоне, где Тарик хотел запустить «песню веры». Но Система была на хвосте. Дроны гудели, прожектора резали тьму, как лезвия. Переулок уперся в тупик — стену с колючкой, за которой была площадь, кишащая патрульными. Их было до хрена, черные шмотки сливались с тенями, стволы наготове. В центре торчал командир — тот, что разнес убежище, его значок сверкал под фонарями.       — Элара Вейн! — его голос, через громкоговоритель, бил по ушам.       — Сдавайся! Назови подельников, или выжжем зону к чертям!       Элара застыла, дыхание сорвалось. Плач ангелов орал, как будто кричал о жертве, о боли, о надежде. Она сжала сумку, сердце лупило, готово выскочить.       — Они не заткнутся, — шепнула она, голос дрожал.       — Они знают, что у нас.       Кай шагнул вперед, нож блеснул, взгляд острый, как сталь.       — Тогда пробиваем, — сказал он, хрипло, но твердо.       — Я их отвлеку. Бери Тарика, Лину и вали к вышке.       Элара вцепилась в его руку, глаза округлились от ужаса.       — Кай, не смей! — заорала она.       — Мы не кинем тебя! Мы вместе!       Но Тарик, шатаясь, шагнул к краю переулка. Рожа бледная, пот течет, но глаза — как звезды.       — Вы нужны живыми, — сказал он, голос слабый, но как кремень.       — Песня… она круче меня. Я дам время.       Элара ахнула, рука потянулась к нему.       — Тарик, нет! — крикнула она.       — Мы найдем путь!       Тарик мотнул головой, улыбка горькая, но живая.       — Мира верила, — сказал он.       — Я тоже. Спой за меня, Элара. За всех.       Он выхватил дымовую шашку из сумки — хрень, что нашли в убежище, — и рванул на площадь. Шашка полетела, дым хлынул, закрывая патрульных. Выстрелы и вопли разорвали воздух, а Тарик, хромая, понесся в другую сторону, уводя погоню. Его фигура мелькнула в дыму и пропала, как звезда во тьме. Элара заорала, голос сорвался, но Кай схватил ее за плечи, хватка жесткая, но теплая.       — Шевели! — рявкнул он, глаза полны боли, но стали.       — Он дал шанс. Не обосрись!       Лина всхлипнула, но рванула, ножки стучали по асфальту. Элара, задыхаясь от слез, сжала сумку и понеслась за Каем, что вел через переулок, обходя площадь. Сзади гремели выстрелы, дроны выли, но дым Тарика дал минуты. Они добежали до вышки — ржавого хрена, торчащего из руин Серой. Антенна, покосившаяся, но живая, была их последним шансом.       Внутри воняло ржавчиной и плесенью, холод бил. Элара, Кай и Лина забрались наверх, где Тарик хотел ставить передатчик. Элара, руки тряслись, достала запись «песни веры» — с голосами убежища, мелодией шкатулки, гитарой Кая. Сердце рвалось, но плач ангелов орал, как клятва.       — Сделаем, — сказала она, голос хриплый, но сильный.       — Ради Тарика. Ради Миры.       Кай кивнул, рожа суровая, глаза сияли.       — Давай, — сказал он.       — Я держу.       Лина, дрожа, сунула Эларе рисунок — звезда, «Любовь — ответ».       — Для них, — шепнула она.       — Чтоб видели.       Элара сжала рисунок, слезы капали, но она улыбнулась. Они взялись за передатчик, но снизу донесся шум — патрульные пробились. Среди них был молодой солдат, рожа напряженная, но не пустая. Он видел, как Тарик рванул на площадь, видел его глаза. Теперь, у вышки, он тормозил, рука дрожала на стволе.       — Назовись! — орал командир, но солдат молчал, пялясь на звезду Лины, что Элара прилепила к передатчику.       Патрульные ломились внутрь, но сигнал пошел. «Песня веры» хлынула в эфир, пробивая глушилки, разносясь по Городу Осколков. Она лилась в переулки, дома, сердца тех, кто еще мог слышать. Плач ангелов слился с ней, скорбь стала надеждой. Элара, Кай и Лина стояли, рожи мокрые, но светлые. Тарик сдох, чтобы дать им этот момент, и они не облажались.       Патрульные топали по лестнице, шаги гремели. Но солдат, что видел Тарика, опустил ствол. Его рожа дрогнула, он шепнул:       — Любовь… — и отвернулся, давая им миг.       Город Осколков услышал песню. Тьма была рядом, но свет, зажженный Тариком, полыхал ярче всего. Город Осколков рычал, как подыхающий зверь, истекая кровью под черным небом. Улицы Серой Зоны, заваленные ржавым хламом и серой пылью, воняли гарью и страхом. Сирены выли, дроны резали тьму прожекторами, выискивая беглецов. Элара, Кай и Лина, вырвавшиеся из мясорубки у вышки, неслись через лабиринт переулков, шаги гремели в пустоте. Плач ангелов в башке Элары был не только горем — он пульсировал, как надежда, напоминая, что Мира и Тарик не зря сдохли. Сумка с записями и шкатулкой била по бедру, но Элара держала ее, как последнюю нить к свету.       Элара вела, голубой шарф, загаженный пылью, болтался на шее, пепельные волосы липли к потной роже. Ее серо-голубые глаза, красные от слез за Тарика, полыхали решимостью, подпитанной плачем ангелов и словами Вестника. Она сжимала кулон-звезду, пальцы дрожали, но не от страха — от огня в груди. Кай топал рядом, куртка в крови, шрам на брови чернел. Его серые глаза, острые, как ножи, шарили по теням, рука сжимала нож, готовый резать. Тарик ударил по нему, но не сломал — закалил, и Кай был с Эларой до конца. Лина, вцепившись в Элару, держала рисунок со звездой, рожа бледная, но глаза горели, как у тех, кто пал.       «Песня веры» гремела в эфире, но сигнал был хреновый, рваный — Система врубила глушилки, и план трещал. Последний шанс — старая радиостанция на краю Серой, о которой Тарик трындел перед смертью. Она была заброшена, но могла разогнать сигнал по городу. Путь был адским: патрули рыскали, дроны гудели, как осы. Но Элара знала — это их все.       — Близко, — сказала Элара, голос тихий, но как кремень. Она тормознула у перекрестка, где ржавый знак указывал на станцию.       — Запустим сигнал оттуда, и все услышат. Даже те, кто ссыт.       Кай хмыкнул, глаза пробежали по переулку, выискивая беду.       — Если доберемся, — сказал он, хрипло, без обычного яда.       — Патрули знают, где мы. Не дадут просто так вломиться.       Лина подняла голову, косички дернулись, несмотря на усталость.       — Тарик сказал, песня сильнее, — шепнула она.       — Надо. Ради него.       Элара сжала ее руку, сердце сжало от тепла и боли.       — Сделаем, Лина, — сказала она, голос полыхал верой.       — Ради всех.       Они рванули дальше, ныряя за кучи мусора, обходя прожектора. Серая Зона была как лабиринт из прошлого — разваленные дома, кривые фонари, стены в трещинах и мху. Воздух душил сыростью и гарью, каждый шорох заставлял Кая стиснуть нож. Элара, чуя плач ангелов, шептала «Любовь — ответ», как мантру, и ее эмпатия, как нить, держала их троих, гнала вперед.       Но Система была шустрее. У радиостанции — серого бетонного хрена с покосившейся антенной, в колючке — их встретил гул дронов и сапоги. Патрульные, десяток черных фигур, перекрыли вход, стволы сверкали под фонарями. В центре был молодой солдат — тот, что видел Тарика, — рожа напряженная, глаза метались, будто дрался с собой.       — Назовись! — рявкнул командир, голос как железо.       — Последний шанс, Элара Вейн. Сдавайтесь, или зачистим!       Элара шагнула вперед, грудь сжало, но она вскинула подбородок, глаза сияли.       — Хрен вам, — сказала она, голос чистый, как звон.       — Можете мочить, но песню не заткнете. Она уже идет. Люди слышат.       Командир оскалился, но солдат дрогнул, рука на стволе тряслась. Кай заметил и придвинулся к Эларе, тело как струна.       — Отвлеку, — шепнул он, голос низкий, теплый.       — Бери Лину и врывайся. Я разберусь.       Элара вцепилась в его руку, глаза полыхнули.       — Кай, хватит! — рявкнула она, голос дрожал от страха за него.       — Никого не теряем. Вместе!       Кай глянул на нее, уголок рта дернулся в улыбке.       — Вместе, — сказал он.       — Тогда жми ко мне. И не геройствуй.       Элара кивнула, и они рванули к зданию, пока патрульные тормозили. Кай, с его сноровкой, швырнул ржавую трубу в сторону, отвлекая дронов, и повел через боковой вход, где колючка была разрезана. Внутри станция была как могила — пыльные пульты, разбитые экраны, паутина. Но передатчик, ржавый, но живой, мигал лампами, будто ждал. Элара кинулась к передатчику, руки тряслись, втыкая запись «песни веры». Лина шептала слова песни, голос дрожал, но сиял. Кай встал у двери, нож и дымовая шашка наготове. Снаружи орали, стреляли — патрульные ломились.       — Быстрее, Элара! — рявкнул Кай, голос резкий, но с верой в нее.        — Они тут!       Элара стиснула зубы, пальцы летали по кнопкам, плач ангелов вел, как маяк. Она чуяла их боль, их надежду, и эта эмпатия жгла, как огонь.       — Чуток, — выдохнула она.       — Успеем…       Дверь разлетелась, патрульные ввалились. Кай швырнул шашку, дым хлынул. Он дрался, как волк, нож мелькал, отбрасывая врагов, но их было до хрена. Молодой солдат, сзади, замер, пялясь на Элару, что пела, врубая сигнал. Ее голос, дрожащий, но чистый, вплетался в мелодию шкатулки, как свет во тьме.       Сигнал рванул. «Песня веры» хлынула в эфир, мощная, неудержимая, разносясь по Городу Осколков. Она лилась в переулки, дома, сердца тех, кто еще мог дышать. Плач ангелов стал гармонией, скорбь — призывом. Элара рухнула на колени, рожа мокрая, но улыбалась. Лина обняла ее, Кай, весь в крови, подполз, хрипя.       — Сделали, — выдохнул он, с облегчением.       — Черт, ты сделала.       Элара сжала его руку, глаза сияли.       — Мы сделали, — сказала она.       — Все.       Патрульные попятились, командир орал, но молодой солдат опустил ствол. Он пялился на звезду Лины, на Элару, Кая, и в его глазах мелькнула искра — от Тарика. Он свалил, оставив их жить.       Город Осколков услышал песню. Система была рядом, но их вера была круче. Пока мелодия гремела, Элара знала: еще не поздно. Это был их последний шанс, и они его врубили.