Нарциссы и кометы

      Леви не переносил на дух любые телесные прикосновения — начиная с поглаживаний и заканчивая откровенными объятиями. Не видел в этом никакого значимого смысла, никакой подоплёки. Нет, он не был недотрогой или, упаси Господь, девственником, боящимся кончить от лёгкого прикосновения женской руки. Цель всех таких ласк была одна — секс, ничего более. Всякой же мерзости касаться он запрещал: будь то дворовая шлюха или падшая женщина. Гордость и честолюбие не позволяли, обрывая все попытки флирта и зазываний в бордели. От таких возгласов тянуло блевать, выпотрошив всё до привкуса желчи во рту. Его мать пережила не лучшие годы своей жизни, сношаясь с ублюдками ради еды и хоть какого-то крова над головой. Тошно представлять, что один из таких мразей зачал его, убежав с поджатым хвостом и, возможно, вовсе не зная о будущем ребёнке.       Отца Леви не знал и знать никогда не хотел. Закрывая глаза, он лежал на кровати по ночам, пока прогрессирующая бессонница росла по экспоненте…        Где он нахватался таких слов? Ах, блять, конечно, Ханджи постаралась влить ему в уши графики и циферки.        Именно эта чёртова экспонента изводила его ночами, заставляя вспоминать пережитые в аду и агонии годы. Годы, когда любой кусок еды, будь то мясо или хлеб, приходилось вырывать зубами. Годы, когда тело тряслось в горячке, а руки были в крови по локоть. Держать нож Леви научился лет в пять-шесть. Он сам не знал, когда пришел в этот ублюдочный и жестокий мир, где видна лишь тьма, голод, бедность и кровь. Не было никакого лучика света, который смог бы пробиться в его заледеневшую душу. Не было ни ласки, ни любви дорогой матери, почившей на его же собственных руках, пока он остервенело сжимал её белое и тонкое платьеце. Он помнит до сих пор собственный плач, крики мольбы, сжатые детские кулачки до белесых пятен, противный писк крыс и вечную грязь, от которой невозможно отмыться. Леви изо всех сил пытался смыть со своих рук эти пятна, но они словно въелись в его кожу. Не помогало ничего: ни чистящие средства, ни вода, ни мыло. Понял он со временем одно: эта грязь поселилась в его душе, не давая никаких шансов на очищение.       Палач — это его же собственное нутро.        Всё сердце проколото длинными острыми шипами, делая каждый вздох едким и пустым. Боли не осталось уже давно. Она преследовала его всю жизнь, шла по пятам, выжидая момент для удара под дых. Не то что дышать — вставать с колен было невыносимо после каждого падения. Приходилось собирать по крупицам осколки сердца, туже заштопывая их ради мнимого спокойствия.       Ханджи рассказывала о мифической птице фениксе, что сгорает и возрождается из пепла. Был ли Леви таким? Был ли он тем, для кого смерть — не испытание, а избавление? Да, только судьба не просто воскрешала его мёртвую душу — она тут же швыряла её в новую боль. Ту самую грязь, от которой никогда не отмыться.       Леви избегал привязанностей. Его сердце едва билось в груди, когда он окружал его неприступными стенами. Превращал свою душу в нерешимую крепость, где не было места никому, кроме него и его боли. Старался не думать ни о ком, но всё равно тащил свою задницу к очередному идиоту, внезапно возомнившему себя бессмертным. Старался не смотреть на Аккерман с её тупоголовыми замашками материнского инстинкта.       Леви не замечал за собой синдрома спасателя и не спешил останавливать подчинённых от суицидальных вылазок на войне. Он знал, что так или иначе, все они под прицелом круглые сутки.       И всё же он врал самому себе, когда думал, что готов беспристрастно смотреть на смерть. Люди, за которых он нёс ответственность, умирали по-разному. Тем не менее, каждого из них он запоминал живыми и не подозревающими о скором конце. Такими, какими они были в свои лучшие моменты. Позже их стеклянные глаза являлись ему во снах многие годы, пока лица совсем не затёрлись в памяти.       В перерывах между боевыми вылазками пехотная рота жила также, как и любые другие люди. Было место повседневному быту, смеху, радости, конфликтам и любви. Или простой похоти. Всё-таки, выход в город после нескольких недель пребывания в замкнутом мужском коллективе, неизбежно вёл к выбросу накопившегося напряжения. В один день Саммерс устроил потасовку с сержантом другого взвода за место в очереди к проститутке. В другой их радист Рональд попался в спальне с офицершей из штаба, которая в последние недели подозрительно часто прибегала в расположение войск. В третий же день Рональд захлебнулся в своей крови, когда осколок пробил ему лёгкое во время артобстрела на нулевой линии.       Сегодня живы, а завтра? Леви не знал, кто точно вернётся и кто падёт. Ему и стоять над телами под белыми простынями, надеясь, что хоть половина «чересел» осталась цела. Привозить пустые повозки родным — морально невыносимо. Видеть их заплаканные лица — выше сил его израненного сердца. Он знал не понаслышке, каково терять близких навеки.       Леви не был каменным внутри — там всё сгнило и прокисло. Не сумел запереть душу на засов. Лишь тьма сочилась сквозь зияющие дыры, жаждая нового удара лезвия.       Порой казалось: от малейшего толчка внутренности вывалятся кроваво-чёрной жижей, залив пол густой мерзостью. Тело содрогнётся в судорогах и горячке.       Что взять с этого куска мяса?       Ни-че-го.       Сильнейший, мать его.       Непробиваемая стена. Закаленный болью. Выросший в аду. Воскресший.       Тело живо, а внутренности? Где они вообще? Там магма или ледяная жижа?        Нажимать Леви не хотел. Страшно сказать: боялся. Аж до чертиков страшился.       Не подпускай к себе отныне и навсегда — вечная бравада его жизни. Не уследил же, да? Когда осечку дать успел?        Леви опасался самого себя. Слишком расхлябанным нутро стало резко. Пробило остро и больно так, что сжалось в комок все его хвалебное тело истинного сильнейшего.        Вся рубашку в поту. Впору выжимать ведрами. Под грудью ноет адски, сердце бьется истошно. Дышать морально невозможно. Весь лоб мокрый от испарины. Все прилипло к телу мертвецки. Грязно и липко.       Сердце дергается, наращивая темп. Леви просто прилип к постели, раскинув руки в стороны. Ему сейчас так страшно, как никогда в жизни. Больно внимать зову души. Просто, блять, чертовски мучительно осознавать и принимать это. Недопустимо при всех возможностях. Исключено при любых обстоятельствах.        Однако воображение играет само по себе. Оно рисует и травит его душу. Сердце окунают в чан с ледяной водой.       Улыбка на пухлых губах.        Такая нежная, что впору удавиться на красном шарфе.        — Капитан, вы только черный чай пьете?        — Не было возможности попробовать зеленый.       — Я могу вас попросить… заварить мне чай?        — Тошно?        — Да, капитан, чертовски        Ведь заварил ей этот чай. Даже чашку из своего бесценного сервиза достал. На кой черт — не знает. Последние крохи заварки высыпал. Потерпит — не страшно. Солдатам нужно помогать.       Одинокая женская фигура на фоне заката. Спина обтянута белой рубашкой, колени поджаты, голова покоится на плече.        Красиво.       — Что одна тут морозишься?       Ответа не последовало. Один лишь стрекот кузнечиков и шелест листьев. Ветер чересчур промозглый. Яркие лучи солнца не согревают.       Леви снял плащ и кинул на траву:       — Садись.        Она приподнимается и аккуратно устраивается. Сильнее пожимает ноги к себе, распахивая глаза:       — Не стоило. Спасибо…       — То-то же.       Леви проводит ладонью по траве, собирая расу. Слишком мокро. Отдергивает руку и задает вопрос в лоб:       — На душе тяжело?       Она молчит, лишь сильнее сжимает губы. Мнет и кусает нижнюю. Кровь слегка просачивается через ранку. Леви достает кипенный платок из кармана и подает ей молча.        — Я отмою, капитан.       — Не стоит. Отдашь его позже.       — Вы когда-нибудь замечали, как этот мир красив? Просто посмотрев на небо.       Леви до юношества не знал, как выглядит мир. Изабель ему однажды подсунула книжку под подушку про географические открытия с описаниями красот. Тогда природа показалась непостижимым чудом. Как будто невозможно было вообразить цветущие сады, синее небо, яркие звезды и голубые океаны. Цена таких пейзажей была слишком велика.       — Я впервые увидел небо в юношестве.       Она внимательно смотрела ему в глаза. Серые и бездонные. В таких впору потонуть, не боясь захлебнуться.        — Я помню, как моя мама сажала цветы в огороде и как папа ходил на охоту. Лица не помню совсем. Все расплывчато. Они меня любили. Мама рассказывала мне про звезды. Как они умирают и падают.       Книгу по астрономии Леви нашел случайно: грабили один из домов. Вечерами зачитывался до дыр, пытаясь отгородить потоки мыслей. Помогало знатно.       — Падают кометы. У них длинные хвосты из пыли и газа. Звезды ярко светятся на ночном небе.       Она изумленно расширила глаза и приподняла брови. Губы слегка приоткрылись:       — Я этого не знала, капитан. Спасибо. Вы мне покажите… кометы?       — Когда-нибудь. Не каждый день их увидеть можно, — уголок губы Леви дернулся непроизвольно.       Леви в ту же ночь вернулся в свой кабинет. В ящиках стола нашел потрепанную книгу с выцветшими листами. Он не был ученым или гением как Ханджи, но разбавить свой кругозор новыми познаниями иногда хотелось. Успокаивало же.        Книга перенесла слишком многое: листы были в некоторых местах порваны и исписаны. Видимо, человек, которому принадлежала эта вещь, явно был одержим наукой. Это забавляло.       Леви в ту же ночь не замкнул глаз, заново вычитывая строки. Даже начеркал на листочек некоторые термины.       Это же ничего не значит, так ведь?        Стук в дверь оглушил. Леви сонно приоткрыл глаза, прочистил горло и громко сказал:       — Войдите.       Она медленно открыла открыла дверь, выглянув лицом из темноты коридора. Короткие смоляные волосы спадали на лоб и глаза. Крепко закрепив взгляд на сидящем в кресле капитане, уверенно встала в проеме.       — Капитан, простите за поздний визит, я Вам принесла платок.       — Проходи.       Она уверенной походкой прошла до рабочего стола, приподнимая подбородок вверх. Отблеск свечи падал на её руки: пальцы были сжаты в замок, большой нервно проводил по коже вверх-вниз. Тонкие запястья, выступающие косточки, длинные тонкие пальцы, аккуратные ноготки. Белесая кожа.       Интересно: если прикоснуться, останутся ли следы?        — Я его постирала. Чистота превыше всего, — она аккуратно положила сложенный кусок ткани на стол. На губах играет мягкая усмешка.       — Благодарю. Не стой, садись в кресло.       Она медленно опускается и поудобнее устраивается. Руки до сих пор сложены в замок. Форма выглажена идеально; сидит впору. На груди слегка оттопырена пуговица, приоткрывая вид на бледную кожу. Круглая родинка торчит из-под выреза.        Красиво.       Леви сглотнул ком в горле. Никогда не жаловался на зрение. Для беглого осмотра требовалось не более тридцати секунд.        Нужно разбавить неловкую тишину. Леви прочистил горло:       — Чай будешь? Сахар добавить?       Она резко округляет глаза. Привычка такая, что ли?        — У вас есть сахар? Это же дефицит…       — В кладовой капитана и не такое найдется. Так что?        Она утвердительно кивает и расслабляет пальцы. Проводит по волосам, убирая пряди со лба. Неловко поднимает уголки губ.        Слишком гипнотизирует движениями.        Леви возвращается довольно быстро, осторожно несёт поднос с двумя кружками. Решил разбавить пустоту тарелки булочками с медом и орехами. Говорят, полезно и вкусно. Он лично не проверял — редко налегал на сладкое. Знал, что Саша Браус таскает их из кухни украдкой. Что же за идиоты стоят на посту?        — Это булочки? Вы любите сладкое?        Леви поморщился. Зачем притащил? Девушки же любят сладкое? Или только Браус набивает себе брюхо всем подряд?        — Не ценитель, — как всегда многословен.       Она откусывает кусочек, тут же запивая сладким чаем, восторженно говорит:        — Такие вкусные! Я всегда их Саше отдавала — часто просит.        Леви аккуратно цедит чай маленькими глотками. Нутро приятно обжигает горячая жидкость. Тепло. Слегка ослабляет давление верхних пуговиц — душит.       — Ты когда-нибудь делала то, что тебе нравится?        Не в бровь, а в глаз. Тактика — твое всё, Леви.       — Не знаю, возможно. Мне нравится наблюдать за природой. В детстве с мамой собирали нарциссы. Красивые такие: у них белые лепестки, а сердцевина — желтая.        Леви ненароком запоминает. Значит, нарциссы. Нутро его сейчас желтое. Поди чихнешь — все разлетится в стороны. Не собрать же потом по кусочкам.       — Покажешь мне потом.        Леви же потом пошел расспрашивать Ханджи о нарциссах. Вскользь упомянул о них в разговоре.        — Леви, дорогой, ты чего цветами заинтересовался? Колись уже, — Ханджи улыбается так приторно, что сводит зубы. Глаза под стеклами очков озорно блестят. Чокнутая.       — Не молоти ересь, очкастая. Расскажи, — шипит сквозь зубы, недовольно сложив руки на груди.       На улице стояла жаркая погода. Был объявлен перерыв на отдых в тени. Дышать почти нечем. Все солдаты изнывают, пытаясь хоть как-то смыть водой струящийся пот. Леви ненавидит знойную жару: грязно и липко. Вся форма кажется более неудобной и скованной.        С другой стороны площадки слышен отчетливый смех и беготня. Кто-то ведет себя явно по-детски. Ребячество одно кругом. Солдатами еще называются.       Взгляд Леви утыкается в её промокшую рубашку. Она гонится за Кирштайном с гневным выражением лица. До слуха доходят обрывки фраз:       — Жан, тебе жить надоело ?!       Тот смеется так громко и радостно, что Леви скрепляет зубы. Что он вообще творит? Что за нарциссы и кометы? Вон, молодой паренек забавляется, а та лишь гонится за ним. Только пыль поспевает за её бегом.        Молодая. Ей бы флисофую юбку и атласную кофту серо-голубоватого оттенка, а не армейскую рубашку и брюки. Жила бы себе спокойно в столице, не думая о войне и смерти. Не неслась бы как ураган к своему ненаглядному братцу. Красивые бы украшения носила из драгоценных камней. Туфельки на каблуке бы надела. Таких только в театры и рестораны водить, чтобы все наповал падали от красоты и изящества.       Ведь она нравится Жану — только слепой не заметит. Тот готов всю взглядом съесть. Смотрит на нее при построении и весь млеет. Ходит за ней хвостиком — только дай возможность.        Леви сжал кулаки и отвернулся. Не молод же, чего засматривается? Бегать по полям за ней не собирается. В душе все гниет и тлеет, а не цветет и пахнет как у юнца. Горьковато во рту. Сердце неприятно покалывает.        Ведь хотел нарциссы нарвать. Просто взять охапку и аккуратно принести. Зачем? Хотелось увидеть в глазах радость. У нее в жизни было много горя и потерь, так почему не порадовать? У нее красивая улыбка. Хотелось хоть еще разок лицезреть.       Нарциссы… Леви окатывает себя ледяной водой из бочки.       Мы солдаты. Нет места сентиментальности на войне. Никаких касаний и вожделений. Солдаты хоронят падших товарищей каждую вылазку.       Леви в ту ночь не спит.        Он сидит этим вечером у берега реки. Нужно остудить ветром и тело, и голову. Слишком многое последнее время навалилось. Висок нещадно ноет, отдавая тупой болью в шею. Нещадно трет её, прикрывая глаза.        Шорох травы отдается сзади. Он уже знает, кто направляется к нему. По поступи определяет мгновенно.        — Не спится, капитан?       — Почему ты не спишь?        Она присаживается рядом, вновь обхватывая колени и кладя подбородок на них.       — Много мыслей в голове. Ветер остужает и отрезвляет.       — Согласен, — Леви хмыкает, поворачиваясь к ней головой. Волосы слишком отросли: надо отстричь. Смахивает надоевшие пряди со лба.       Они похожи. Бегут от собственных мыслей. На утро встают с каменным лицом. Круги под глазами отчетливо видны у обоих. Те же черные волосы, та же сила. Заменит его девочка однажды. Отличный преемник.       — Сегодня Вы покажете кометы? Небо очень красивое.       Леви вглядывается в яркие звезды и качает головой:       — Вряд ли мы с тобой сегодня их увидим. Они бывают редко.       — Постойте, а что это? Это не кометы? Это звезды падают?        Метеорный поток. Завораживающие зрелище.        Она резко хватает его за плечо. Леви пробивает мурашками так, что руки подрыгивают. Виду не подает.       Не касаться или касаться? Касаться - очевидно.       — Это метеорный поток. Метеоры сгорают в атмосфере. Они оставляют такие яркие следы.        Вопрос вертится на языке. Была не была. Уже тошно держать в себе. Она же тут — сжимает его плечо пальцами. Под ними по телу разливается тепло.        — Микаса, почему ты сняла шарф? — на мгновение отводит глаза к её лицу, тут же возвращая взгляд на небо.       — Он мне больше не нужен, капитан. Он душил меня, — пальцы сжимаются на его плече. Он чувствует поглаживание через ткань.       Не нужен, значит. Прозрела девочка. Уголок губ тянется вверх. Приятно внутри. Сердце простукивает пару раз.        Нутро же не вывалится наружу?        Она аккуратно кладет на место руки голову. Леви все это время не дышит, лишь смотрит краем глаза за её действиями. Сердце стучит быстрее. Оно такое живое?        — Капитан, давайте посмотрим еще на метеоритный поток.       — Метеорный поток, Микаса. Зови меня просто Леви.       Он улыбается впервые за долгое время. Опускает уголки губ быстро. Не гоже светить улыбкой так открыто.        Леви лежит на смятых и мокрых простынях. Глаза направлены в потолок. В голове ворох мыслей. Невозможно сомкнуть глаза и уснуть спокойно. Нутро снова взвывает тупой болью. Прикладывает руку — горит. Все на месте. Только стучит громко и резко. Корчится от кульбитов сердца.        Он умеет чувствовать? Это точно он?       Не все полегло в его душе? Не все растворилось в жидкую массу?        Чувствует — да. Отчетливо и ярко. Аж мурашки пробегают при мысли о ней. Пальцы ног приятно сжимаются. Улыбка сама по себе расплывается на лице. Так непривычно и так хо-ро-шо.        Блять, Леви вмазался по-крупному. С разбегу.       Место у реки теперь они занимали каждую ночь. Ни одной живой души в округе не было. Во вторую встречу Леви принёс нарциссы. Нарвал целую охапку и положил рядом. Это же нормальные люди называют романтикой?        Она в начале опешила, когда присела на расстеленный плащ. Смотрела долгие секунды на букет с подрезанными стеблями и яркими желтыми сердцевинами. Резко повернула голову к Леви, растягивая улыбку и смеясь. Схватила эти цветы и прижала к носу, вдыхая аромат. Щеки такие красные, что впору поцеловать. Обожжешься ли?        Красиво. Глаза так горят, аж сердце вновь нещадно кульбит выстукивает.       — Очень красивые, спасибо, кап… Леви       Леви улыбается. Запомнила, умничка. Не ученица, а золото. Он редко раздавал похвалу, но тут захотелось выплеснуть весь поток поощряемых слов. Совсем раскис. Как же такая нежность смогла сохраниться в его душе? Такое живое все.        — Леви, расскажите про Луну?        — На «ты», Микаса. Да, что тебя интересует?        — Расскажи, что ты знаешь.       Не зря книжку по астрономии до дыр прочитал. Ханджи гордиться им будет до конца времен. От радости орать на весь корпус будет. Чокнутая же. Эрвин бы видел, во что Леви превратился. Уверен: водил бы хороводы с очкастой, приплясывая от радости. Капитан же тут в лужицу мокрую превратился, растекаясь по полу.       До дыр, блять, книжку прочитал по астрономии для девчушки. Диву даваться от такого надо.       — Луна — спутник нашей планеты. Она повернута к нам всегда одной стороной. У нее четыре фазы: новолуние, первая четверть, полнолуние и последняя четверть. Сегодня полнолуние.       — А звезды? Я только Полярную и Солнце знаю. У них же есть названия, — она до сих пор вдыхает аромат цветов. На душе приятно.       — Вот тут точно Большая Медведица, а здесь — Малая Медведица. Это созвездия.       Микаса кладет голову на его плечо. Леви несмело протягивает руку в её сторону. Он дал намек — она приняла его. Ведь так работает? Боится все испортить до дрожи в пальцах, но руку кладет ей на плечо, слегка приобнимая.        Не касаться же, Леви? Еще как касаться.       Красива до одури. Девчушка давно выросла уже. Война никого не оставляет в детстве. Заставляет резко вынырнуть из юношества. Леви это не понаслышке знает. Он же был молод когда-то? Когда-то — да. Только робеет перед ней как пацан. Тридцать два года — не шутки. Опыта романтического толком не было никакого. Не до этого как-то все было. Быстрый секс — разбежались. На большее он не был способен, пока не увидел и не познал её настоящую на кроткий миг. Прошибло так, что все мысли его заполонила. Он так над стратегией не думал: стыдно признать. Капитан, ей-богу.       — Ты не замёрзла? Пойдем внутрь?       — Нет, мне с ва… тобой очень хорошо.       С ним бывает хорошо. Леви растекся сильнее. Никто ему никогда такое не говорил. Эти слова он будет прокатывать в своей голове до конца жизни. 

***

      Рассвет скоро будет. Леви встал и залпом осушил графин, улегшись обратно. Они виделись на том берегу еще пару раз. Нужно её пригласить выпить чай, захватив сладкое из кухни. Он даже готов закрыть глаза на откровенное воровство Браус, если та раздобудет еще сладкий мед. Знает же, что упрашивать на кухне будет приготовленные сладости. Возможно, нужно поговорить с Ханджи о поставках. С провизией последнее время у них все улучшилось. Хоть дерьмовый чай заменили в столовой на более терпимый. Свою же коллекцию просто так раздавать всем не собирается.        Пробовала ли Микаса хоть раз шоколад? Спросит на днях обязательно. Поскачет в город при первой же возможности. Шоколад — продукт богачей, но с его жалованием позволить плитку точно может.        Стоит ли купить какой-нибудь подарок или пока рано? Он, возможно, спешит, но так сердце яро хочет порадовать девушку. Она же, бедная, таскала этот выцветший шарф годами.        Леви не желает заковывать её в оковы. Никаких шарфов, если только сама не попросит. Подарит как-нибудь безделушку невзначай, если даже неуместно будет. На душе спокойно станет.        Вновь бросает в пот, а сердце стучит. Леви улыбается. Когда у него была такая улыбка до ушей? Он не помнит. Так тепло на душе.       Влюблен? Любит? Возможно ли это в его окостенелой душе?        Внутренности на месте? Да — снова все горит.       Так приятно, оказывается, любить. Микасу в охапку хочется сжать, зарывшись в её волосы лицом и вдыхая запах кожи. Белая кожа с родинкой в ложбинки груди. Интересно, какова её кожа наощупь без одежды? Наверняка нежная и мягкая. По такой руками проводить — удовольствие. Сжимал бы её молочные бедра, целуя шею и спускаясь прямо к родинке. Он бы часами мог изучать её тело, стараясь принести максимальное удовольствие, ловя стоны своими губами, зацеловывая её пухлые до красноты.        Леви не был дураком. Приметил её округлившиеся формы на тренировках, мысленно одобрив покатые бедра и полную грудь. Не знать долгое время женщину — дело такое. Война высасывала все соки. Порой не до секса было. Когда он был последний раз? Пару месяцев назад?        Родинка на ложбинке груди.       Член заинтересованно дергается под свободными штанами.        Блять, Леви совсем рехнулся и раскис. Так хочется ощутить её голое тело под собой. Если бы вошла сейчас в его кабинет, не отпустил бы до рассвета следующего дня. Вытрахивал бы всю до громких криков и першения в горле, пока член бы не опал окончательно. Натрет — есть мазь. Не зря же валяется в комоде без дела, хоть и для рук задумана. Кого это волнует?        Ми-ка-са       Леви хватает ладонью член под тканью и громко выдыхает. У них даже до поцелуев дело не дошло, а тут такая реакция от мыслей о её голом теле. Он не будет давить на нее. Пусть сама решает, когда ей этого захочется. Леви в лепешку расшибется, но принесёт удовольствие девушке.        Вытаскивает член из одежды, проходясь ладонью по длине ствола. Приятно. Микаса под ним рвано дышит голой грудью, прижимаясь к его торсу и раздвигая ноги. Нырнуть бы туда с головой. Леви сильнее сжимает член, усиливая напор руки. Он переворачивает её на живот, открывая обзор на все прелести молодого тела. Трахает жестко, быстрыми толчками вбиваясь, пока стоны разносятся по его кабинету. Слишком красиво. Смазка уже течет из головки обильно. Еще немного; ускоряет движения кулака. Хватает одной рукой за шею, впечатывая в подушку. Микаса поворачивает голову набок и надрывно стонет. Леви млеет.       Сильнее, Леви, по-жа-луй-ста.       Леви кончает обильно, выстрелевая густым семенем. Струйка течет сквозь сжатые пальцы. Голова пустая такая, что аж хо-ро-шо. Под глазами летят искры, заставляя жмуриться сильнее. Яйца поджимаются в экстазе. Приятная испарина на лице. Великолепно.        Давно он так с чувством не дрочил. В юношестве если.        Он будет ждать этого секса, сколько она захочет, но потом не слезет с нее.        Сильнейший, мать его.        Осознание накатывает вновь: что же делать? Отдаться ли порыву или же забыть все? Леви не чувствовал долгое время. Товарищеские отношения приносили только потери, одинокие ордена и выкопанные могилы. Он же прятал свое расхлябанное нутро ото всех, стараясь закрыть любыми способами, но лучи пробивались, давая шанс на возможное принятие ласки. Последний раз улыбка пробивалась во времена, когда его мать прижимала к сердцу, шепча слова любви, даруя такие нежные прикосновения. Кушель… Его дорогая мать, которая пожертвовала собой ради него. Всю свою чертову жизнь он считал, что появился на свет зря: в чем прок жизни в трущобах? Очередная грязь вокруг переворачивала желудок наизнанку. Хотелось оттереться, раздирая кожу в кровь. Леви впервые в своей жизни стоял под дождем в надежде отмыться от пятен на коже, которые видел только он. Тот самый ливень, который стирал дорожки слез с лица, пока его почившие друзья лежали мертвыми кусками на поле боя. Изабель и Фарлан… Его друзья, чьи лица начали стираться из его воспоминаний. Помнит восторг перед их самостоятельной вылазкой, помнит первый взгляд на небо, словно это было вчера. Почили — не успел он. Винил себя и корил, по-настоящему скорбел, сидя в кабинете с потухшей свечой на столе. Одиночество стало его спутником в бессонных ночах. Только чай разбавлял компанию, обжигая нутро. Помогало забыться на мгновение, переставая видеть в глазах искореженные лица друзей на холодной и мокрой траве. Помнит отчетливо раскиданные части тел, но забыл чистые лица без крови и выпученных глаз.        Микаса. Девушка, которая смогла вызвать в нем не только раздражение и досаду, но и то самое запретное чувство в сердце. Ведь недавно же носилась за Йегером, как ума лишенная. Леви не лез в личные отношения солдат, но порой хотелось схватить её за грудки и хорошенько так встрясти, чтобы мозги на свое место встали окончательно. Аккермановская привязанность? Микаса не животное, которая гоняться хвостом будет за безмозглым братцем. От последнего же были одни проблемы: глупые выходки, опрометчивые решения, игнорирование приказов. Выходит, что девчушка прозрела, когда тот хвост поджал и умчал в плаванье? Невозможно же привязать к себе замертво человека, если он хочет свободы.        Не ищет ли она в нем очередной больной привязанности? Лево чувствует, что не хочет быть объектом вечной опеки. Он сам жаждет подарить ту самую остаточную нежность из своей души ей. Возьмет ли она, примет ли? Не знает наверняка, но глубоко внутри надеется. Отдаст последнее, что выжило на истлевших угольках сердца. Заштопает потуже, если вновь едко пробьет щемящей болью. Не впервой же раны затягивать широкими стежками.        Леви видит поднимающееся солнце. Он впервые хочет чувствовать, признавая свое окончательное поражение.

***

      Знойный денек. Леви морщится, ударяя ладонью по шее и стряхивая мошкару. Глубоко вздыхает, опираясь затылком в ствол дерева. Хоть какой-то тенек в адском пекле.       — Леви, как твое ничего?, — Ханджи выныривает из-под задней стороны — руки в боки, ноги по швам. Лыбится во все зубы, склоняя голову вниз и останавливая взгляд на Леви.       — Очкастая, съебись. Угол обзора закрываешь своей тушей.       — Ты как всегда о-о-очень добр. Что такой кислый?        Леви морщится, сжимая переносицу. Заебет же окончательно. Лучше в лоб сразу сказать:       — Шоколад достанешь?        На кой черт он тебе сдался, Леви? Не уж то…       — Повторю для нерадивых: шоколад достанешь?        Она пробегается быстром взглядом по его фигуре: не уж то за Аккерман решил прихлестывать? Видела пару раз их у реки, пока вываливалась из лаборатории. Голубки сидели, обжимаясь под ночным небом. Если кому рассказать, то не поверят. Ханджи тогда знатно опешила — ничего не сказать.        — Достану… Плетку одолжить? Я для экспериментов использую…       — Прошу, заткнись. Ебись со своими титанами сама, — Леви уже порядком надоел этот разговор. Как знал, что не надо у этой очкастой ничего просить. Плюс один: не разболтает в жизни.        — Ладно, голубок, вот там твоя половинка стоит! Беги к ней, пока Жан не затащил её в свое гнездо! — смеется противно. Отвратительный звук. Хоть топись — не заглушишь.        Леви раздраженно сжимает переносицу сильнее. Висок нещадно ноет, а на душе те-пло, как-то сладко.        Шоколадом хоть девчушку порадует. Одна из задач выполнена.       Леви сгорает как метеоры в атмосфере.  

***

      Остаток дня пролетает в бумажной волоките. Леви откидывается на спинку кресла и вглядывается в окно: ночное небо с крупными тучами. Не успевает он на встречу с Микасой. Ханджи решила подзавязок завалить работой на ночь глядя, чтобы не расслаблялся. Он чиновник, что ли, разбираться со стопкой макулатуры? Жаль платят не подставить высшему чину. Хорошо, если бы подписи черкать на каждой странице, но, увы, сплошные просчеты расходов и перерасходов. Мерзкая работенка.        Не спал сутки. Все крутил и вертел мысли о ней. Рехнулся знатно. Можно сказать, втемяшился по самое нехочу. Пора бы уже чай заварить, пока вновь в лужицу не растекся. Не соберешь же потом — океан выльется наружу.       Дождь начинает бить по стеклу. Поскорее бы освободиться и пересечься с Микасой где-нибудь. Возможно, стоит добраться до её спальни. Леви мысленно благодарит очкастую за отдельную комнату для девушки. Очкастая — губа не дура. Наперед прямо думала — даром мозги целыми остались.       Леви фыркает. Коли тянет — так иди. Чего стоишь истуканом и смотришь в дождливое небо? Вряд ли она сама придет по зову сердца: солдатам не положено к капитанам шастать ночами. Заваривать свой чертов чай остаётся только.        Боится — правда. Из ума выжил в свои тридцать два года. Страшится отказа девчонки сильнее, чем падения всего мира в руины. Плевать ему на эти разрушения, а сердце — не железное. Не выдержит же оно таких метаний. Растекся лужицей, а собирать кому? Блять, дайте ему сил, господи.       Леви в бога не верил никогда. Это смешно: как верить в духовное, когда твоя жизнь похожа на кипящий ад в котелке? Ни-как. Он сам на черта похож больше, чем все немыслимые греховники. Потягался бы с ними во всех смертных грехах, с лёгкостью одерживая победу. Сильнейший же, мать твою.       Стук в дверь и звонкий голос:        — Капитан, разрешите войти.        Леви мысленно молиться всем богам на свете. По чертову душу пришли и принесли ему благо. Задобрить его эти боги пытаются?       — Разрешаю. Входите.       Микаса смело проходит к его рабочему столу, слегка морща носик и опуская глаза.       — Вы не пришли к реке… Я тут подумала…       Недовольная какая. Скучала, выходит? Ещё так глазки в сторону отводит. Они же бездонные с ветряной пургой, куда прячет их? Румянец на щеках такой слабый, что хочется ущипнуть за кожу посильнее. Коли раскраснеются сильнее?        — Проходи. Чай с сахаром? На «ты», — отчеканил так быстро, что сам себе завидует. Протороторил резко, чтобы не заподозрила его уязвимости. Дурак.       Устраиваются поудобнее на диване. Смотреть на нее через потемки одной свечи желания не было. Микаса внимательно оглядывает аккуратную стопку на столе, стеллаж с книгами и столик подвинутый около софы. На тарелках лежат яблоки, булочки и несколько свернутых плиток. Леви вытряс из ящиков все запасы шоколада, что были у него в кабинете. Иногда брал с собой, когда голод мог настигнуть внезапно. Цедит чай и украдкой посматривает на девчушку.        Красива же. Не в штатском пришла. Знак ли? Вырез на голубой рубашке чересчур тянется к груди. Леви отводит глаза в сторону.        — Что это за брусочки?        — Это шоколад, Микаса. Можешь пробовать.       Она восторженно распахивает глаза, улыбаясь. Тянется неуверенно в сторону тарелки, обхватывая плитку пальцами. Тянет к носу и терпко вдыхает запах сладости. Леви следит за второй рукой, которая нервно теребит юбку, поглаживая складки ткани. Никогда не обращал внимание на её нештатную одежду. Ей бы атласные платья носить с пояском на талии. По бокам длинных ног отлично бы смотрелся некрупный вырез. Атлас сине-голубого цвета.        — Это очень вкусно пахнет! Никогда не пробовала, — растягивает наслаждение, принюхиваясь. Наконец откусывает зубами маленький кусочек. Брови поднимаются резко вверх, а губы растягиваются в улыбке. Лицо выглядят таким мечтательным. Смакует каждую крошку во рту.        — Можешь есть всю плитку. Не очень люблю сладкое.       — Вы не против, если я съем вот до сюда, — Микаса тонкими пальчиками показывает до середины шоколадки. — Я не могу съесть все ваши припасы.        Глупое отродье. Ведь же сказано: ешь полностью. Леви раздраженно выдыхает и цедит:       — Микаса, я не ем сладкое. Что тут непонятного?        Она тушуется, нервно теребя обертку. Про чай совсем забыла. То ли нервничает, то ли обижена. Женщин этих не разобрать. Леви сам знает: нежные же существа внутри, но внешне — солдаты.        — Откуда вы так много знаете про звезды и… кометы?       — На «ты», Микаса, я же не зову тебя «Аккерман», — у Леви уже порядком глаз дергается от её официальщины. Сидит в его кабинете ночью, а сама вся жмется в уголке дивана. Такая пунцовая сидит, словно голым его увидела. Леви бы смог показать себя…       Микаса резко вскидывает брови, наклоняя туловище к нему. Еще немного — бедра столкнутся с ним. Эта девушка рано или поздно в могилу его сведет. Что за резкая перемена настроения такая?        — Ты сам «Аккерман». Всегда раздражало, пока вы… ты громко кричал на весь плац. Бесили жутко.        — Микаса, тебе чай в голову ударил, что ли? Крепко заварил? — эта девчушка полна сюрпризов. Раньше бы бессмертной назвал, загоняя до упаду на плаце.        — Нет, вы… ты вечно дергал меня. Я не успевала порой зашнуровать ботинки, а в меня уже летела тряпка, — Микаса краснеет, пытаясь хоть как-то заправить выбившуюся челку за ухо. — А сейчас вы вообще… ты вообще шоколадом кормишь меня…       Леви внимательно оглядел её раскрасневшиеся личико, прыснул в кулак, сдерживая порывы расхохотаться. В Аккерман не только тряпка летела порой, но и целая гора упреков и придирок. Помнит, как её разъяренную тащил за шиворот от Кирштайна, решившего не бороться в спарринге, а обниматься. Леви тогда чуть сам не получил удар кулаком по пояснице от девчонки. Бегала потом кругов сто, пока с грохотом не свалилась на землю, зло зыркая в его сторону.        Когда же все так поменялось? Леви точного ответа не знал.       — Вы смеетесь? А мне было не смешно!       — Микаса, на «ты», прошу тебя, иначе «Аккерман» снова звать начну, — Леви прищурил глаза, смотря на нее в упор. Еле сдерживал улыбку на губах. Уголок только подергивался.        — Ты меня и Сашу заставил драить полы по всему коридору. Та так проголодалась, что съела весь заготовленный завтрак. Меня просто так ты отправил на двойную смену ночного дежурства! Я была не виновата!        — Профилактика, Микаса, — Леви останавливает взгляд на сборках юбки. — Колени до сих пор в синяках?        Синяки на коленях бывают не только от мытья полов.       Если уж бросила ему вызов, то играть по-крупному. Леви расположил поудобнее руку на подлокотнике, забавляясь её реакцией. Мог поклясться — не ожидал такого поворота событий.        Микаса нещадно проливает чай на свою юбку. Капли брызг попали ему на выглаженные брюки. Леви морщится, но сдерживает порыв едко ответить. Цедит сквозь зубы, выдыхая:        — Вот же… отродье       — Вот так вы… ты зовешь меня!        Глаза Микасы сверкают, напоминая свет ночной луны. Грудь быстро-быстро поднимается и опускается в такт дыханию. Рубашка слегка съехала к плечу, открыв белесый участок кожи. Губы оттопырены и раскрыты. На юбке расплылось мутноватое пятно крепкого чая.       Леви прошибает током.       — Я зову тебя «Микаса», — пару секунд обдумывает решение, хватая её за руку и притягивая к себе. — Иди уже сюда.       Плевать на грязную юбку и брюки. Касаться - только касаться.        Пожалеет — стерпит. Проглотит и не поперхнется. Потуже заштопает жижу сердечную. Не отмыться только потом. С кровью драть руки будет.        Блять, просто дайте ему шанс жить.       Леви обхватывает ее рукой за талию, заставляя приземлиться к нему на колени. Хватка Микасы на его плечах уверенная, слегка даже покалывающая. Вцепилась так, словно он — утопающий круг. Смотрит на него ошалело. Не понимая ни себя, ни его, тычется носом в шею, вдыхая мужской запах. Терпкий. Пахнет чаем и свежей рубашкой. Леви аккуратно смахивает её волосы с ушка и слегка обдает жаром открывшуюся кожу. Ответно прикасается мимолетно кончиком носа, зажмуриваясь от накатившей дрожи по всему телу. Даже такое простое касание кажется чарующей волной эйфории.        Ведь никогда не ощущал такого. Как жить теперь с таким бьющимся сердцем?        К чему это взболмошенную перепалку устроила? Переживает поди похлеще него. Уверен же: опыта у нее никакого нет. Эрен по-скотски вести себя давно уже начал, отвергая прилюдно все её попытки защищать и оберегать. Ублюдок. От таких женщин не бегают, а лишь тянутся поскорее за трепетной лаской. Слепец и глупец — все в одном флаконе.        Он мне больше не нужен, капитан. Он душил меня.       Ответит — расшибется в лепешку ради нее. Не впервой Леви подставлять спину под удар.        — Я могу… Микаса? — слова сами застревают во рту. Все равно боязно.        — Леви… Я…        Она быстро поднимает голову с его плеча и чмокает в щеку. След горит на коже.       — Спасибо за нарциссы и кометы. И за шоколад… Леви…       Он обхватывает ладонями её лицо, наклоняя к себе ближе. Взгляд зацепляется за прикрывшимися веками. Черные ресницы подрагивают, оставляя тень на коже. Леви невесомо проводит большими пальцами по припухлым щекам, поглаживая со всей возможной нежностью, которая копилась в его душе. Наклоняет голову сильнее для прикосновения губ. Наконец целует мягко, изучающе. Отстраняется на мгновение, вглядываясь в ее лицо: пунцовая с горящими глазами. Вновь прижимается к губам, опуская одну руку к талии, требовательно сжимая и притягивая ближе. Смелее приоткрывает губы для более глубокого поцелуя. Не спугнуть ненароком — бьется в голове. Микаса сжимает его плечи и надрывно стонет в его рот.        Не шелохнуться — сердце колотится.        Леви опускает руку ниже талии, придодвигая чуть выше своих колен. Аккуратно оттягивает ее руку, перекладывая к себе на затылок. Язык проскальзывает между губ, обводя ее нижнюю и нежно прикусывая. Сладкая. Вся трепетно вздыхающая в его объятиях.        Он плывет по волнам, отдаваясь порыву. Не соберешь же, Леви, не соберешь.        Микаса перебирает пальцами его локоны, сильнее вдавливаясь в его грудь; стонет так надрывно, что впору топиться. Неумело начинает елозить по его бедрам, пытаясь устроиться поудобнее. Мягко прижимает ладонь к его скуле и гладит так, что член нещадно пульсирует в брюках. Хочется вжаться в ее бедра своим пахом, чтобы ощутила его желание отчетливо, позволяя увидеть его слабость, его сочащуюся похоть через край.       Она вжимается крепче, неумело двигая языком в его рту. Пару раз задевает зубами его губу. Чертовка. Что творит, сама не знает. Леви сейчас на взводе так, как будто титанов кромсать летит. Одна осечка — все полетит в тартарары. Еще немного и вожмется тазом призывно, подгоняя толчками в её бедра: такие напряженные и горячие. Она вся плавится в его руках. Бери — и лепи из нее что хочешь. Твори и не смей портить. Не очерняй ее, Леви, не очерняй.        Он засовывает свою звенящую похоть куда подальше. Не стоит так давить на нее: не так хочет брать ее. Если она не перестанет елозить по его бедрам —совершит глупую ошибку. Не вытравить же все из душы потом. Гнить начнёт внутри от ее взгляда сожаления…       Леви боится, держится на последних нитях рассудка, разрывая поцелуй и укладывая голову на подставленное плечо. Жмурится и громко дышит в ее мягкую кожу. Его челка скрывает глаза — не увидит его смятения и метания.        — Остановись, Микаса.       Смотрит на него расширенными зрачками. Отодвигается на его колени и в одно мгновение тушуется. Смотрит серьезно, хмуря брови, нервно сжимает его натянутую ткань рубашки на спине.        — Я не понимаю… Вы… ты же… Это от того, что я младше? — говорит шепотом, увеличивая хват на спине. Рубашка так с треском порвется.        Глупая. Плевать он хотел на то, что старше ее на добрый десяток лет. Не святые они на войне. Прошибло его так, что не до размышлений о разнице в возрасте. Может, аукнется позже, но Леви не думает об этом — до этого еще далеко.        — Нет, Микаса, тебе нужно понимать, что не получится забыть об этом завтра. Ты должна подумать об этом.        Леви сгорает как звезда в ее руках. Надавишь — разлетится к чертям.        — Я знаю, Леви. Я бы не пришла тогда смотреть на ночное небо. Не пришла бы к тебе сюда.       Она обхватывает его лицо ладонями и смотрит прямо в душу. Леви старается спрятать свои глаза в сторону. Вдыхает обреченно. На губах расползается еле заметная усмешка. Мир горит войной, а он полыхает от ее взгляда. Никогда не знаешь, кто будет лежать под белой простыней после вылазки. Титанов только поубивалось последнее время. Скоро же конец? Наконец мир будет свободен от гнета тирании?        — Леви, пожалуйста, я хочу жить, — она одергивает его руку и располагает на своей груди. Сердце так трепыхается под ребрами. — Ты чувствуешь?        Он сглатывает вязкую слюну во рту. Душно и трепетно. Боязно за их будущее. Лишь сильнее сжимает её в объятиях. Ответила же, ответила же. Она сидит на его коленях — здесь и сейчас. Ни агония, ни видение, ни фантазия мозга.        Последний раз его так обнимала мать. Его нежная Кушель…       — Микаса, ты хочешь этого? — страшится произнести имя этого мелкого сосунка. Так не хочется отпускать её от себя. — Я не Эрен, Микаса.       — Ты — Леви… Я не ощущала такой живой себя уже давно. Эти кометы… —шепчет ему в его жилистую шею. — Они так похожи на нас, Леви.  Они горят как мы. Цветы хрупкие, но они раз за разом выживают в зимней стуже…       — Моя мать хранила картины цветов. Она так и не смогла их увидеть перед смертью.       Леви поджимает губы. Он никому не рассказывал о своей матери. Хранил под сердцем эту звенящую боль. Носил белый платок в дань памяти о ней. Потрепанный временем лоскут приносил покой, когда касался пальцами по нему в разгаре битвы. Боролся ради нее до последнего вздоха.        — Какая она была, Леви?        — Я не помню. Мне было слишком мало лет. Она умерла на моих руках.       — Моих родителей тоже убили на моих глазах. Я не помню их лица совсем. Они так любили меня…       Леви сжимает ее в объятиях сильнее, скрепляя руки на ее спине. Жмется лицом в область ключицы. Микаса всхлипывает на его шее, хватаясь за рубашку пальцами. Горячие слезы окропляют его белый воротник рубашки. Он чувствует щемящую жалость к ней. Гладит по позвоночнику плавными движениями. Плевать на мокрую сырость на их одежде. Леви сегодня хочется тонуть.        Даже их история жизни похожа. Они сотканы из одной и той же скорби. Они мчатся за надеждой мимолетного счастья, лишь получая кровавые отметины в груди. Слишком много боли на двоих.        Леви тонет в своей горестной жизни, крепче сжимая ту, которая перенесла на своих молодых плечах множественные потери. Сколько их еще будет? Будут ли они хоть раз счастливы без оков долга?        Он не знает, но боится ее отпустить навсегда. Только-только успел обрести в этом промозглом мире луч тепла. Сердце только в колотых дырках. Сочится все наружу фонтаном крови.       Не отпустит — знает.        — Микаса, — Леви испытывающе глядит в её мокрые глаза, — останься со мной.       Она целует его в уголок губ. Соленая и влажная. Леви вспоминает о синих морях в шторм. Серость и холодный ветер.        — Я тут, Леви, тут.       Остаток ночи проводят в крепких объятьях, пока огонек свечи окончательно не погас. Кромешная темнота. Лунный свет растекается по полу.       Нужно потерять, чтобы окончательно обрести. Свое Леви никому не отдаст — выкорчует всех, кто посмеет приблизиться. Вырвет с корнем, не дрогнув.

***

      Кромешная темнота вокруг. На горизонте видны очертания силуэтов, которые направляются к нему. Леви не может разобрать, кто устремляется в его сторону быстрее всех. Одно понял: худая женская фигура со смоляными волосами. Свет кое-как пробился от ночных звезд сквозь туман. Что же за шторм разразился посреди спокойной глади ночи? Ни черта не разобрать. Фигуры мчатся — небо полыхает. Молния бьет в дерево, раскалывая его на половину. Листья в мгновение ока вспыхивают огнем, опадая на землю пеплом. Женщина ускоряет бег, доносится голос:       — Леви! Постой!       Знакомый тембр. Слышал когда-то? Женщина бежит босыми ногами по лужам. Подол белого платья насквозь промок. Худые руки трясутся, придерживая потрепанные складки ткани. Сколько же она повидала на своей жизни горести?       Она останавливается напротив него, тянет костлявую руку к ему лицу. Острые скулы, синие глаза, впалые щеки, маленький рот. Знакомое лицо. Кто эта женщина? Она больна?       — Сынок, как ты вырос… — по её щекам льются слезы. Она обхватывает его голову двумя руками, поглаживая кожу большими пальцами. — Сколько же ты прошел на своем пути… Сынок, как ты устал…       Леви опешил… Кушель? Его мать? Как же так-то?       На глазах появляется пелена. Леви смаргивает — дорожки слез текут вниз, пропитывая воротник рубашки. Кажется, он не плакал целую вечность.       Он же жив? Что случилось? Еще рано умирать — долги не выплачены!       — Кушель?       — Левичка, сколько тебе сейчас? Такой грустный взгляд… — она перебирает между пальцами его волосы, растягивает вымученную улыбку. Глаза так светятся в темноте…       — Мама… это точно ты? Ты мне снишься?       — Я в твоей душе, дорогой. Я всегда рядом, — Кушель останавливает руку на его груди, чувствуя замедленное биение сердца. — Оно такое живое, Леви. Чувствуешь — бьется?       — Мама, как ты тут оказалась? Я годами пытался вспомнить твое лицо…       — Это не обязательно, сынок. Знай: я всегда с тобой. Во время бури и во время солнца.       Леви улыбается широко, пока слезы текут по его щекам. Крепко обнимает свою мать сильной хваткой. Вдыхает такой родной запах. Сколько же он не видел её?       На мокром подоле видна вырезанная часть ткани. Его платок…       — Живи, Леви, я тебя прошу. Ты слишком устал от боли и потерь. Ты достоин счастья, мой сынок, — она поглаживает его затылок трясущимися пальцами. — У тебя мои глаза… Такой красивый вырос… Я мечтала увидеть тебя хоть раз… хоть раз, сынок, — Кушель отстраняется от него, размыкая объятия. — Я тут не одна. Поговори с ними.       Леви поднимает взгляд. Кенни? Изабель и Фарлан? Эрвин?       — Эй, поганец, все такой же мелкий, — Кении перематывает во рту соломинку. Кушель дает ему подзатыльник. Тот осуждающе смотрит на сестру, почесывая место удара. — Ладно, мелочь, паршивый из меня родственничек. Кислый ты какой-то… Белены, что ли, объелся?       — Ты никогда не умел подбирать слова, Кенни.       — Сестра, в этом мы с ним похожи, — ухмыляется вымученно. — Поганец, ты бы хоть улыбнулся своему дядюшке, а?       — Какой же ты ублюдок, Кенни, — Леви скрещивает руки на груди и смотрит пристально.       — Знаю, мелочь.       Вихрь рыжих волос проносится в поле зрения. Раздается громкий визг и смех. Изабель весит на шее Леви. Вот же несносная девчонка…       — Братик, я так скучала! — она поворачивает голову в сторону. — Фарлан, погляди-ка на нашего коротышку!       Блондинистая макушка выныривает из-за тела Кенни, приближаясь к ним. Он раскидывает широко руки, замыкая их в свои объятия.        — Кислый ты, Леви, белены объелся или крыс?        — А я говорю! — Кенни активнее перекатывает соломинку между зубами.       — Постойте, вы живы? Я же…        Все его звучно перебивают:       — Живее всех живых!        Фигура главнокомандующего появляется среди смеха тихо. Эрвин подходит к нему меленной поступью и коротко бьет по плечу несколько раз.       — Леви, чай закончился? Чего разнылся так? — смотрит на него сверху вниз. — Ты все правильно сделал, Леви. Даже не начинай.       Капитан осматривает всех собравшихся. Стоят и так улыбаются ему, что аж на душе теп-ло. Кушель сияет ярче всех в своих потрепанных лохмотьях.       — Аккерман, значит? Я всегда знал, что рано или поздно заглядишься на нее, — Эрвин счастливо лыбится, впиваясь в него своими пронзительными глазами.       — Не понял, Эрвин. Рано или поздно? — Леви проходится взглядом по главнокомандующему, пытаясь найти ответ на свой вопрос.       — Друг, этого только слепой не заметит. Береги ты её. Хорошая девушка же.       Они стоят и смотрят пару минут на Леви. Время тянется очень медленно. Он выдыхает, зажмуриваясь, растягивает улыбку на губах. Так приятно видеть их после стольких лет… Даже этот ублюдок Кенни здесь к месту смотрится. Кому скажешь — не поверят.        — Нам пора, сынок. Будь счастлив!        — Куда? Постойте…       — Мелочь, ты живой, а мы — нет. Валяй уже, — Кенни отмахивается от него. — Улыбайся почаще, спиногрыз. Не кисни хоть так часто!        — Сынок, дай себе шанс жить. Я всегда с тобой. Прощай, Леви.       Они отдаляются от него, устремляясь в темноту. Изабель повисает на плечах Фарлана. Кенни придерживает аккуратно Кушель, пока та перебирает мокрыми ногами по росе. Молния больше на сверкает за горизонтом.        Леви выдыхает и закрывает глаза. Все такие живые, но такие далекие. Они гордятся им. Только за что? Что выжил в кромешной аду? Знал бы наверняка…       Темнота сгущается. Света совсем нет. Промозгло до костей.

***

      Леви резко распахивает глаза. Чувствует испарину на лбу, тупую боль в голове и застоялые мышцы во всем теле. В его кабинете пробивается свет от луны, освещая фигуру зажатую под его боком. Леви лежит затылком на спинке дивана, на коленях расположилась голова Микасы, которую она подперла рукой. Он выдыхает, поднимая отяжелевшую руку и разминая пальцы. Сколько же они спали в таком положении? На улице пока еще темень и ливень. Уснули в мокрой одежде от чая — молодцы. Леви морщится, пытаясь нормально сфокусировать взгляд на её разметавшихся волосах. Глаза плотно закрыты, а рот слегка приоткрыт. Сопит как хорёк. И не скажешь, что второй воин человечества по силе и выносливости.        Это же сон был?        Кушель…       Леви смахивает пряди с лица Микасы, поглаживая кожу тыльной стороной ладони. Она медленно открывает глаза, пока подставляет щеку для ласки. Он улыбается ее потрепанному виду.       — Леви… сколько мы спали?        — Ума не приложу.       — Мне нужно идти… Уже очень поздно… — Микаса глядит на него, не поднимая головы с колен. Очаровательно.       — Тебя дежурные заметят. Не стоит, — пару секунд сомневается, но произносит. — Ложись спать на кровать. Я тебя не трону.       Она морщит носик и тянет уверенно:       — А если я трону?        — В одеяло тебя запихну силком, — больно смелая стала. Точно с ума его сведет окончательно.        — Мне и тут удобно, — жмется щекой и трется об его колено.       — У меня все затекло, Микаса. Я уже не молод.       Что за женщина? Тереться-то об него зачем на ночь глядя? Не мальчик же уже.       — Вставай или по заднице получишь. Наряд на кухню захотелось?        — Вредный капитан вернулся. Далеко вы не уходили, — улыбается ему краешком губ, целуя в коленку.       Что творит эта девчонка? Точно по заднице получит. Сидеть же пару дней не сможет от его шлепка.       Леви резко поднимает Микасу на руки, поддерживая под коленями. Довела его девчонка до ручки. Так хочется и чешется схватить за мягкую задницу. Сжимать и мять в руках. Вспомнил ненароком её оттопыренную пятую точку на тренировке. Светила на весь чертов корпус. Как не глянуть-то на пару секунд? Чертовка — вот кто она.       Эрен точно идиот. Такую девушку упустить — постараться надо.       Аккуратно сажает ее на кровать. Опомнился: нужно сменить ее грязную юбку и мятую рубашку. Если спать на кровати, то только по-человечески. Распахивает шкаф в поисках приемлемой одежды. Внутри по линеечке разложены белые рубашки, штаны и более повседневные вещи. Леви одобрительно хмыкает, вытаскивая кофту с длинным рукавом черного цвета и такого же оттенка широкие штаны. Себе оставляет пижамный комплект из футболки и шорт. Передает находку в руки Микасы, говорит коротко:       — Переоденься в ванной комнате.       Микаса густо краснеет. Быстрая смена настроения у нее. То сама на его коленях ерзает, то смущается до самых кончиков ушей. Забавная.       Возвращается уже одетая. Леви мысленно отдает дань всем богам, когда видит ее. Кофта слегка свободно сидит на плечах и ключицах, открывая обзор на манящие косточки и шею. Родинка на ложбинке виднеется между завязками. Леви старается запихать свою похоть подальше, отводя взгляд. Член заинтересованно дергается под широкими шортами, твердея. Пытка настоящая. Краснеть уже скоро начнет от исходящего желания в паху.       Тридцать два года, блять. Сильнейший, а член колом стоит на нее. Глянул — уже готов.       — Ложись спать уже, — морщится от стояка. Неудобно, а ненароком не поправить. Обратит внимание же.       Микаса неуверенно располагается с краю кровати. Она точно больше тех, на которых спят обычные солдаты. Леви оттягивает одеяло и накрывает им.       Неловко как-то. Со стояком — уж точно.       — Леви, обними меня.       Куда она лезет, когда вообще не надо? Ретироваться хочется, даже катапультироваться обратно на диван. Не молод — не стóит. Потом шею разминать час будет.       Леви старается не подать виду, переворачиваясь набок и обхватывая одной рукой её талию. Сердце быстро-быстро бьется в груди. Микаса придвигается ближе, неуверенно елозя ногами по кровати. Он обхватывает рукой её бедро и закидывает на себя. Неудобно, но уже не выдержит ее суеты под одеялом. Не железный же.       Вдавиться бы пахом прямо ей…       Микаса резко впивается в его губы неумело. Леви аж отпрянул слегка головой от такого поворота событий. Сжимает пальцами ее талию сильнее. Напросилась девочка. Сама его довела своим видом и вызовом в глазах.       Она сильнее вжимается в его торс, двигая рукой по его спине, то сжимая, то расслабляя. Леви проталкивает язык между губ, тут же находя ее, дразня и прикасаясь пылко. Рукой придерживает за затылок, наклоняя в сторону для более глубокого проникновения. Микаса стонет сильнее, вдавливаясь мягкой грудью со стоящими сосками. Маленькие и розовые или большие и темные? Наверняка упругие, но мягкие. Очень манящие груди. Жарко до невозможности.       Леви разрывает поцелуй и осыпает ее шею покусываниями и зализываниямм, спускаясь к шнуровке кофты. Дует на ее кожу, а потом проводит мокрым языком прямо по родинке в разрезе ослабленных веревок. Немного наклоняет голову в сторону, задевая зубами открывшуюся часть груди под тканью, тут же зализывая. Кожа покрывается мурашками. Сосок отчетливо торчит под тканью. Леви немного отодвигает в сторону разрез, открывая больше пространства голой груди. Целует и дует. Микаса сильнее сжимает ткань его футболки, откидывая голову назад. Стонет так, что Леви теряется и отстраняется на мгновение.       — Ты точно хочешь этого?       — Я… да, Леви, хочу, — глаза так светятся развратом. Возбуждена до предела.       — Уверена? — целует её участок груди.        — Ах… да…       Леви тянется губами к соску, обхватывая через ткань и вбирая в рот. Рукой ослабляет полностью шнуровку, отрываясь на короткий миг. Открывает торчащий сосок и лижет его языком. Маленький и розовый. Скользит поцелуями по ареоле, пока рука приподнимает низ кофты. Тянет вверх, касаясь пальцами напряженного пресса. Микаса стонет, а Леви увеличивает напор зализываний на соске. Опрокидывает ее на лопатки, взбираясь сверху и окончательно срывая с нее ткань. Леви млеет и тяжело дышит от открывшегося вида: крупная грудь, еле заметный пресс и маленький пупок. Идеально и превосходно. Проводит рукой по мягкости бюста, останавливаясь на упругих холмиках. Сжимает, перекатывая между пальцами сосок. Микаса под ним ахает, разводя ноги в стороны. Щеки горят в лунном свете. Леви вновь прикасается к одной груди губами, пока оттягивает сосок рукой. Проходится поцелуями по ложбинке груди, наконец вдавливаясь стоящим членом в ее лобок. Великолепное чувство. Микаса крепче хватает его за футболку, выгибая спину. Пухлые губы приоткрыты в блаженстве. Леви продолжает идти цепочкой поцелуев вниз, закрепляя руку на ее мягком бедре. Задевает пальцами кромку резинки на них, немного оттягивая вниз. Смотрит в ее лицо горящими глазами.       — Ты трогала себя там?       — Ах… да, немного.       — Пальцами внутрь?       — Не-ет…       Невинна и прекрасна. Член нещадно ноет в шортах. Леви обводит языком пупок, стягивая штаны вместе с трусами и скидывая на пол. Не до аккуратности сейчас совсем. Пальцами ведет от пресса к бедрам, переменно сжимая и отпуская.       Микаса охает, стараясь сжать колени, но Леви увеличивает хватку, разводя в стороны. Ее запах ударят в ноздри. Без прикосновений понятно, что очень-очень мокро. На лобке видна поросль коротких черных волосиков. Даже это дурманит до чертиков. Леви спускается ниже пупка, удерживая раскрытые ноги. Целует нежную кожу у лобка, наконец впиваясь взглядом в ее сочащуюся промежность. Язык проходится по складкам половых губ. Сладко и влажно. Эта девушка идеальна для него.       — Ле-е-ви, ч-что ты д-делаешь? Ох, бо-оже м-ой, — Микаса старается сжать его голову бедрами, но Леви разводит их с усилием в стороны.       — Наслаждайся.       Леви горит, пока проводит языком по клитору, располагая указательный и безыменный палец вдоль половых губ. Всасывает в себя горошину, увлажняя слюной и слабо прикусывая. Микаса хватается пальцами одной руки в его волосы, другой — в постель. Стонет так, что он скоро кончит в трусы как пацан. Леви лишь сильнее надавливает на возбужденный клитор языком, приоткрывая его капюшон. Теребит влево и вправо, плавно перемещая давление. Она обильно течет, смазывая его подбородок и губы своими соками. Впивается сильнее в его волосы, заставляя прижаться ртом сильнее. Леви держит одной рукой её подрагивающие бедра, пока язык выплясывает танец по сочащейся горошине. Отодвигает голову и слегка дует на нее, возвращая более сильный напор губ. Она дрожит в его руках, выгибая спину дугой и раскрывая машинально бедра шире. Простынь под ней вся промокла ее смазкой. Леви вставляет в ее влажность палец, проталкиваясь на фалангу. Очень жарко и узко. Клитор сильнее наливается кровью, приоткрываясь. Он увеличивает напор языка, проскальзывая из стороны в сторону и добавляя второй палец к первому. Микаса вздрагивает, покрываясь мурашками. Бедра трясутся в лихорадке. Он начинает двигать в ней пальцами, аккуратно растягивая узкую промежность. Она сжимает его голову бедрами, содрогаясь от волн наслаждений. Леви последний раз жарко проводит по клитору, вталкивая пальцы глубже. Микаса кончает так обильно и долго, что его шея начинает ныть от напора сжиманий бедер. Окончательно проводит языком по промежности, собирая ее смазку губами и высовывая пальцы. Облизывает их, смотря ей прямо в расширенные зрачки. Выбирается из цепких бедер и укладывается на спину рядом. Дышит вместе с ней часто и глубоко.       Член адски ноет. Прикоснешься — кончит сразу же. У Леви сейчас голова вообще не варит: все мысли его стонами своими выветрила. Нужно нужно срочно избавится от напряжения в паху. Подрочить в ванной — это вариант.       — Я… Леви… Это было… очень хорошо, — смотрит на него вся разомлевшая с красными щеками. — Я никогда… не чувствовала… такого.       Микаса спускает взгляд к его натянутой ткани на шортах. Смело ведет руку и сжимает. Блять, он сейчас на таком взводе, что даже сил отодвигать её ладонь нет.       — Не стоит, — хрипло выдыхает сквозь стиснутые зубы.       — Я могу… научи меня, — уверенно обхватает его скулу второй ладонью.       Она сейчас полностью голая в его кровати. Хочет сама дрочить ему. Леви сейчас ебнется в край от таких выкрутасов. Совсем голова не мыслит.       — Проведи по нему и сожми, — только прочищает горло, как она смело проводит вверх-вниз. Леви выпускает изо рта высученный стон. — Умница, вот так…       Он старается подцепить резинку шорт подрагивающими пальцами. Желание ощутить её мягкую ладонь слишком велико. Леви все же не настолько дошел до ручки, чтобы спускать в штаны от неумелого напора, но таких сладких поглаживаний... Напугает поди ее своим стояком. Стягивает до колен всю одежду — ее невообразимо много. Леви сейчас так хочется избавиться от копившегося напряжения, что умолять уже собирается прикоснуться к нему. Кожа к коже — так нужно, так необходимо.       Микаса лежит на боку и смотрит на крупный член с красной головкой изучающе. Вéнки вздулись по стволу, выпирая крупными линиями. Бери его целиком, дорогая, прямо глубоко и охотно: Леви отдаст все без конца, до последней капли вытрясет.       Он ощущает себя демоном воплоти, который соблазняет невинную душу. Внутри Леви слишком темно и зябко. Ее лучи только пробиться смогли за всю его жизнь. Печет так, что дыхание спирает от осознания происходящего. Его душа так расколется на мелкие осколки от переизбытка чувств. Лишь бы не испугать и не ранить ее своим напором.       Леви сомневается, но останавливает ее руку. Тянет жалобно:       — Стой… Ты уверена во всем, Микаса?        Она недоуменно глядит на его лицо, пытаясь понять его смену настроения. Он слишком повержен перед ней сейчас. Стена пала с треском, открывая взор на искалеченную душу. Леви даже не старается держать эмоции в узде.        Я открыт, дорогая, бери меня всего до конца и навсегда. Дай себе шанс жить — ты же говорила мне. Я никогда не любил. Никогда. Дай мне, блять, шанс жить.        Леви горит со стояком наперевес. Боится точки невозврата — раздерет же за нее. Сомневаться во время орального секса — гениально, Леви.       — Я хочу этого… Леви, ты мне нужен, — кладет его руку на такую красивую грудь. — Вот здесь, Леви.         Его срывает окончательно. Впивается в её губы жестким поцелуем, сминая ладонью упругую грудь. Мнет так, что Микаса стонет ему в рот, мягко прикасаясь к члену пальцами. Сухо — так не пойдет.        — Облизни ладонь.       Микаса смачивает слюной, тут же прикасаясь мокрыми пальцами к его головке. Леви прошибает до самых кончиков волос. Рычит сквозь зубы:       — Ты меня с ума сводишь… чертовка…       — Я могу губами… попробовать?       Леви широко открывает свои глаза. Боже, это выше всех его сил. Он через край сейчас перельется. Она совсем не видит, как он старается смириться со своей звенящей похотью? Глупая-глупая, ведь не сдержится — затолкнет по самую глотку.        Спокойствие. Вдох-выдох. Глубоко.       — Не стоит, Микаса…       Она не слышит его, перескакивая к нему ниже колен. Сама решила — посмелее его будет. Голая грудь покачивается в такт дыханию. Соски призывно торчат. Микаса снова смачивает ладонь, осторожно прикасаясь к члену. Опускает голову прямо к головке и пробует на вкус. Леви стонет, откидывая голову на подушку. Одумывается: это видеть нужно воочию. Устраивается так, чтобы отчетливо лицезреть ее розовые щеки, пухлый рот и влажный язык. Идеальная картина.        — Оближи головку и уздечку, — Леви хватает ее за короткие пряди волос, немного надавливая на голову. Микаса ответно стонет, проводя по уздечке языком. Наконец вбирает в рот головку, смачивая слюной. У Леви мурашит все тело. — Вот так… черт, умничка…       Настоящая преемница. Сосет так, что яйца поджимаются от удовольствия. Леви толкается бедрами в её рот, надавливая на макушку сильнее. Микаса принимает член, пока сжимает его бедро. Поднимает свои бездонные глаза на него, тут же возвращая их внимание на его торс. Тянет свободную руку и проводит по напряженным кубикам пресса, давит ноготками на белесые шрамы, слегка царапая. Леви от таких действий лишь глубже толкается и смотрит, как тонкая струйка слюны стекает по её подбородку. Она немного давится, но вбирает член глубже. Такая хорошая ученица. Волосы растрепанные, глаза горят, а рот — наполнен его членом. Он стонет, предчувствуя скорый оргазм.        — Черт… Микаса…       Она так старается вобрать в рот побольше, что звуки хлюпанья раздаются по всему кабинету. Чавкает и стонет. Возбуждена теперь заново. Леви знает: вылижет сегодня её до конца, пока голос не сорвет от стонов. Натрет мозоль на языке — похуй. Никто еще не стонал так надрывно от его члена во рту.        Она проводит внутри языком по уздечке. Леви дёргает: пресс сжимается, мышцы на ногах твердеют, яйца поджимаются. Сводит так, что рот распахивается от наслаждения. Вот сейчас…        Успевает кое-как обхватить за волосы и оттащить от члена:       — Остановись!       Густое семя выстреливает ей прямо в лицо. Микаса щурится, пока струйки стекают по подбородку. Заинтересованно макает в них пальцы и преподносит ко рту. Облизывает кончики и смотрит прямо в душу:        — Соленый.       Леви пытается восстановить дыхание. Смотрит на нее пьяными глазами, улыбаясь. Лучший минет в его жизни, хотя опыта у нее никого не было… Или был? Хороша чертовка.        Леви шарит по тумбочке у кровати в поисках любого куска ткани. Находит и протягивает ей:       — Вытрись, чертовка.       Микаса послушно стирает останки семени, устраиваясь рядом с ним на постели. Лежат, переплетая пальцы, пока она не подает голос:       — Можно… еще?       Леви смахивает пряди со лба и смеется. Такая ненасытная девушка. Сам же говорил — не слезет с нее.        — Можно и нужно, — смотрит на нее с подозрением и искорками забавы в глазах. Коли был опыт – примет. — Ты же никогда не делала это?       — Никогда, — Микаса улыбается ему и поглаживает рукой волосы. — Ревнуешь?       Леви выдыхает и хватает ее за талию рукой, тут же оказываясь сверху. Досмеется сейчас у него.       — Ноги раздвинь шире.       Он вылизывает, пока ее тело не содрогается от волн оргазма. Завтра будет нещадно ныть шея и голова. Против такой боли Леви ничего против не имеет.

***

      Леви выныривает из сна резко, подскакивая на кровати. Микаса лежит на боку, собственнически закинув ногу на его торс. Он вглядывается в её спокойное лицо: спит крепко, немного посапывая. Смутно вспоминает, как её сонную затащил в ванную комнату, смывая пот и следы страсти с их тел. Уснули моментально, как только коснулись головой подушки. Спали, возможно, они немного, но крепко.        Леви всю свою жизнь спал чутко: вечная опасность подстерегала по углам и закоулкам. Не успеешь раскрыть глаза — перед тобой висит голодная туша, дыша вонью во рту. Подземный город никогда не предполагал наличие чистоты. Леви на такие случаи держал нож вблизи себя, порой пряча его под импровизированную подушку из дряхлых кусков ткани. Распахивал глаза и всаживал рукоять в самое сердце. Скольких он убил — не сосчитать. Руки были вечно окроплены свежей кровью.        Сегодня же Леви спал так, словно провел без сна больше трех суток. Первое — это странный сон с его почившими родными и товарищами. Его мать… Она впервые пришла к нему. Сколько же раз он пытался вспомнить ее нежные черты лица с острыми скулами от голода и болезни? Наверняка больше сотни. Леви часто воспроизводил в памяти все возможные отрывки с Кушель, пока мчался на УПМ к очередному титану. Цель — отомстить. Уничтожить с корнем всех, кто посмел принести его людям страдания и боль. Он никогда не знал пощады — ни к другим, ни к себе. Убивал, пока колени не подкашивались от усталости. Зверел от несправедливости этого мира — все родные гибли у него руках! Леви не успевал стирать кровь со своих рук никогда.        После потери Изабель и Фарлана разбил руки в кровь, пока бил от отчаяния по каменной стене кабинета. Физическая боль отрезвляла. Леви вдребезги разбил зеркало в ванной комнате, пока смотрел на свое мокрое лицо от слез и дождя. Пару глубоких порезов от осколков осталось до сих пор. Затянулись только со временем, как и потерялись лица друзей в памяти. Было откровенно плевать на очередные шрамы на теле. Не поможет же — усугубит.        В тот день его никто не трогал. Отшатывались от его яростного лица.        Леви выдыхает и встает с кровати, аккуратно отодвигая спящую девушку на подушку. Захотелось курить.        Подземный город оставлял свои следы даже после освобождения из оков. Он держал пару самокруток в потайных уголках кабинета для особого случая. Какого? Определенно из ряда вон выходящего.        Леви приоткрыл окно, вдыхая свежий воздух полной грудью. Чирканул пару раз спичкой и поджег кончик самокрутки. Бросил взгляд на спящую девушку, вдыхая внутрь дым табака. Стало легче.       Микаса… Слишком прекрасна.        Полная уязвимость — вот чего Леви избегал всю жизнь. Боялся как огня. Не соберешь же потом свое сердце от горестной потери. Вверял себе: не сможешь полюбить ни одну девушку на свете.        Судьба — забавная вещь все же. Подкинула ему ту, которая всю свою жизнь подставляла свою спину для защиты ненаглядного братца. Подонка, который прилюдно унизил ее, отмахиваясь навсегда. Исчез с поля зрения так, что она сняла свой красный шарф. Сжечь бы его, развевая пепел по ветру, похоронив все детские надежды и ожидания. Порой нужно потерять, чтобы обрести.       Он выдыхает остатки самокрутки. Чувствует же отчетливо, что любит глубоко под сердцем. Как жить с этим — не знает. Понимает одно: отдаст всю свою душу навсегда. Пусть теперь задыхается от его сквозящей нежности.        Леви хочет жить.        Леви хочет любить.

***

      Следующей ночью они наблюдают падающую комету у берега реки.