Псина

От его запаха никуда не скрыться — он словно перетекает от носовых пазух в горло, сочится ядом прямо в мозг, и тот вопит от неправильности происходящего. Би-Хан каждый раз вынужденно сжимает и разжимает правый кулак, когда сизый завиток дыма касается его виска, вьётся послушным псом коим и был обладатель дымных способностей. Саб-Зиро крепко стискивает челюсть, от чего его профиль становится более хищным, прорезанными скулами, выражая всю степень недовольства и раздражения на которую он только способен. Концетрат отвращения в десятой степени, не меньше. Он видит их. Видит, как младший брат, вверенный его заботам, самозабвенно отдаётся другому, как бешено расширенные от удовольствия зрачки закатываются под веки, и с полураскрытого рта вырывается прерывистое раздавленное хрипом завывание. Би-Хан видит как чёртов младший надсадно хнычет кончая, заливая под собой спермой приспущенные серые хакама, и его семя ожерельем повисает на грубой тёмной ткани. Би-Хан прихватывает себя за горло, чтобы не закричать от отвращения, но что-то подсказывало - он сам хочет оказаться на месте недомерка, и точно так же постыдно оттопырив зад, насаживаться на яростно стоящую твёрдость чужой плоти. В животе ноет тугой скруткой: то ли от желания вывернуть всё то немногое, что он успел съесть за ужином, то ли от потребности застать засранцев на месте и покарать так жестоко, как только это возможно при его нынешних полномочиях. Би-Хан до последнего не решается это сделать, пока не понимает, что между этими двоими нет ничего кроме животной потребности. Ничего что могло бы обозначить чувства. Они даже не целуются — наспех маскируют плоды своих нелепых и весьма неумелых телодвижений и просто расходятся. Смоуку едва стукнуло семнадцать, а он уже был…таким. Дым. Чёртов прикормыш хаотично генерировал больше дыма только тогда, когда самозабвенно трахался жадно принимая в зад. Би-Хан давно ушёл из того места, в котором застал подростков, но звуки частых шлепков плоти о плоть, жадные, хлюпающе-чавкающие запоминающиеся ритмы в плотной плохо растянутой дырке будут снится криоманту в мокрых кошмарах. Нарушение устава — пол беды. Би-Хан мстительно думал о последствиях для европейского выродка завтра. Голову на отсечение — ублюдок скажется больным и, пользуясь своими способностями, наверняка повысит температуру тела до тех высот, когда показываться на тренировочной площадке будет строго запрещено. А если нет? Что если подобные практики у него не впервые? Отравленные чужим пороком глаза, воспалённые от хронического недосыпания, как нарочно снова и снова подставляли картинки подсмотренного. Уже в пределах своего кабинета Саб-Зиро стал яростно надрачивать, проклиная себя, свою нерешительность и … терпкое, выкручивающее кишки чувство получить хотя бы что-то отдалено напоминающее самозабвенное удовольствие. Но ему нельзя. Всё что он может, это закрыть глаза и представлять. Стон вырывается из груди поспешно, скомкано, вперемешку с прожигающим душу стыдом. Если бы только можно было отпустить себя, отдаться кому-то, кто хотя бы на мгновение заберёт у него контроль — эту отвратительную удавку, за которую всю жизнь отец водил его на верёвочке вколоченных в тело розгами принципов. Вот бы и Конфуция за всё хорошее с его незыблимыми идями "о сыновьем долге" во все щели! Би-Хан вымученно стонет, ненавидя себя, презирая себя за слабость тела. И в тот же миг, когда истома не улеглась давая временное облегчение, больно прижигает свою кожу пушистой изморозью магии. И пока ему больно, пока ранка покрывается мутной розоватой сукровицей, он возвращает себе контроль и осознанность. Хватает этого контроля всего на пару недель до дня рождения Томаша. Смоук сам точно не помнил дату своего рождения — страшный день убийства всей его семьи нанёс непоправимую травму, заблокировавшую психику раз и навсегда. Лекари не решились исправлять этот незначительный дефект, настоятельно заменив его память легендой о потерянном в лесу мальчике. Это устраивало всех, включая самого Томаша. Узнай он правду о смерти сестры-близнеца и его сознание вывернуло бы наизнанку, оставляя от человека жалкое подобие личности. Он и так не отличался сильным ментальным здоровьем — часто уходил в лес один, охотился, принося в клан добытую дичь. Сам разделывал, получая одобрение воспетой веками человеческой жажде убийства безответных неосторожных зверей. И вот он стоял окруженный товарищами, в центре зала, с большой заботой принимая из рук Куай Ляна свою первую пиалу с алкоголем. Би-Хан, как обычно, только фыркнул с презрением, не одобряя подобное чествование. Если бы не дорожайший младший брат, который пообещал лично проконтролировать пиршество и количество спиртного. Хотя Саб-Зиро прекрасно знал, что Куай, в отличии от остальных воинов, имел ускоренный метаболизм, и сколько бы не влилось в его бездонное жадное до еды и питья горло, всё это просто растворится, как в плавильне, не нанеся никакого вреда его телу. — Би-Хан! Присоединяйся! — зазывно помахал рукой именинник, улыбаясь так широко и лучисто, что становилось приторно тошно. — Я не пью, — неразборчиво буркнул криомант, но подарок в руки сироты, всё же всучил. Пусть радуется пока может. — Бабочка? Восхитительно! Спасибо, старший брат! — европейский засранец посмел поклониться, и даже приобнять. Он не понял ядовитого намёка, не осознал всю "широту" азиатской пощечины. Нож с разделяющейся рукоятью крикливо отражал в воронёной стали отблески горящих в зале свеч, отлично лежал в руке. Бабочка — символ куртизанок. Это то, что Би-Хан мстительно думал о Смоуке после увиденного. Он ДУМАЛ о том дне ещё очень и очень много раз. И каждый такой вечер заканчивался для него сокрушительным ударом стыда, вины, испорченности и невозможности стереть влитое в мозг свинцом воспоминание. Восемнадцать лет. Теперь прикормышу можно покидать резеденцию на самостоятельные миссии, позволено брать небольшой отряд до трёх человек и даже совершать вылазки в крупных операциях. Но стоило отдать должное — каким-то образом из отстающего дохлого мага воздуха, он за пол года стал великолепно сочетать техники дымовых завес и мгновенного исчезновения. «Не иначе ему так его дырка разработанная подсказала», — с гнусной ухмылкой думал Би-Хан, возвращаясь к себе в покои. Он устал. И хвала богам, что эти идиоты нашли повод перепиться до утра, и наверняка до середины следующего дня пытаться строить их в ровную шеренгу на плацу будет так же бесеполезно как есть палочками куриный бульон. Би-Хан брезгливо снял с себя верх формы пропитавшийся знакомым до рези в глазах запахом дыма. Смоук всего лишь приобнял его, а вонь вьелась так сильно, хоть выбрасывай верхнюю часть ханьфу. Устало потерев висок, Саб-Зиро уставился на звездное небо. Гадёнышу выбрали днём его рождения второе августа, подумать только, как отвратительно жаркими бывают ночи в этот час. Летом криомантов не то что из комнаты не выманишь — на миссии не возьмёшь, исходя из их полнейшей бесполезности в жару. Брать воду из насыщенного сухого воздуха было просто негде, вот почему у каждого уважающего себя криоманта на поясе висела личная фляга с водой. Хуже всего приходилось именно Би-Хану — чем выше был порог его замораживающих способностей, тем больше и дольше ему приходилось восстаналивать свою силу летом. Тело было вялым, слабым, того и гляди растечётся лужей по кровати. В летнюю пору криомант выбирал для сна кушетку у окна, рискуя отдать частицы своей ценной клановой крови на поругание гнусным комарам. Но, скупо чиркнув спичкой, и подпалив курительницу с полынью, Саб-Зиро с облегчением вздохнул. Пусть уж лучше полынь, чем запах чужой кожи смешанной с дымом костра. Летом лучше всего было спать голышом. Для такого как он существовало только лёгкое покрывало и то, на случай если курительница погаснет, а жужжащие твари предпримут наглую попытку искусать его бледную кожу до алых волдырей. Слабо соскальзывая в сон и краем уха улавливая громогласный раскатистый хохот собравшихся внизу воинов, Би-Хан разражённо поморщился. Уснёшь тут с ними, как же! Он ворочался час или два, пока липкая дрёма восхитительным броском через бедро не уложила на обе лопатки, заставляя дыхание замедлиться, уступая место долгожданному покою. И всё бы ничего, если бы в этот самый сладостный момент кто-то в комнате неуклюже не натолкнулся на разбросанный по полу широкий свиток с описанием битв во Внешнем мире. Би-Хан дёрнулся, вскинулся как по тревоге всем телом, забывая, что наг, беззащитен перед вторженцем, почти застигнут врасплох. — Какого хрена ты здесь забыл, Смоук?! — злость, возмущение внезапным вторжением и ещё бОльшая ярость от уязвимости своего положения. Как только сучёныш сюда забрался? — Би, я больше так не могу, — язык Томаша едва способен внятно складывать простые фразы на пиньи, что делает ситуацию удручающей. Юноша с кривлянием, дезориентированный и плохо соображающий, доплетается до кушетки, падает перед Би-Ханом на колени, и резко обхватывает его голые бедра. Горячие губы неумолимо целуют боковую часть левого бедра, нетрезво мажут слюной: импульс настолько откровенный и искренний, что у Би-Хана в изумлении двумя беспомощными птичками улетают тёмные азиатские брови к кромке волос. Криомант в панике… Губы резко перемещаются к пальцам левой руки, язык лижет между костяшками, и всё это так приторно сладко, что вместо того, чтобы отнять от пошляка свою кисть, и с оттяжкой вернуть нахальному лицу увесистый удар, Би-Хан в ужасе смотрит как какой-нибудь олень на несущийся на него грузовик. Это точно происходит? Воспользоваться сложившимися обстоятельствами или задушить Томаша завтра нравоучениями и тремя днями карцера? А может… спровоцировать? К горлу подступает жар и горечь — непонятно от запаха полыни или от того, как чужие пальцы нежно касаются живота, скользят по торсу как по святыне намеренно минуя пах, будто там как у ангела ничего не было. — Ты мой…ты мой! Умоляю…только один раз, только мой, — пьяно скулит Томаш, не отдавая себе отчёта в том, что делает и чего просит. Он мажет слюной, будто хочет пометить, покусывает кожу на предплечье передними зубами слегка оттягивая. Би-Хан голой ступнёй внезапно упирается ему в грудь и легко отталкивает как какого-нибудь бродяжку, просившего о подаянии. И Томаш откатывается на бок, прикрывая лицо — жест человека, знающего последующие действия тех, кто возвышается над тобой пока ты беспомощно лежишь. Би-Хан мог бы упиваться этим моментом и той степенью власти, которой обладал над вымахавшим из заморыша в великана европейцем. Но что-то пошло не так...не так как всегда. — Ты хотел, чтобы я сдался? Чтобы постоянно лебезил перед тобой, Хан? — в его голосе возмужавшая смелость, сила, развязанное алкоголем намерение. Кажется робкий мальчик из Чехии покинул сознание, оставляя на поверхности злобное существо имя которому Смоук. — Знай смоё место! — цедит сквозь приподнятую верхнюю губу Би-Хан. — Как ты посмел вторгнуться в мои покои? Самому Саб-Зиро свой же собственный голос показался треснувшим мартовским льдом. Ещё никто из клановых псов так явно и нахально не выказывал желание обладать своим Грандмастером. Его ненавидели, боялись, уважали, но никогда не хотели… Вместо привычной брутальной хрипотцы нота яростного желания, чтобы Томаш хотя бы один раз в году нашёл в себе силы ответить, возразить, а не мямлить и извиняться, вызывая только презрение и брезгливость. И ЭТО просыпается в сироте: он поднимает голову и делает выпад вперёд. Врбада встаёт с пола, пошатываясь, делает несколько неуклюжих движений, рискуя тут же получить прямой удар в нос, но вместо этого блокирует выпад старшего брата, с упоением придвигая своё дурно пахнущее алкоголем лицо ближе. — Я хочу тебя, — с упорством и прямотой говорит он, заломав азиата так, что тот только возмущённо запыхтел. — Думал, я не вижу как ты на меня смотришь? — Я превращу тебя в ледяную статую! — яростно шипит Би-Хан, грозно выпуская из ноздрей клубы белого пара. Глаза его горят ненавистью и буйством стихии, что могла бы бураном обрушиться по комнате. Но что-то в этом приступе кажется искуственным, поддельным. Наблюдательный охотник это быстро замечает, даже будучи нетрезвым. — Нет, не превратишь. Ты меня хочешь. Ты всегда меня хотел. Давай же, признайся! Ты придирался ко мне, понукал, травил. Столько внимания для меня одного и только потому, что тебе было слабо попросить меня потрахаться с тобой? — Смоук говорил сбивчато, быстро, будто у него не было времени для слов. Было понятно, что за него говорит алкоголь и то, что давно обитает на поверхности подкорки — осталось только выпустить. Би-Хан пойман споличным. Он тяжелым взглядом из-подо лба вгрызается в насмешливые пьяные серо-зеленые глаза и тонет в них. Томаш подкрепляет слова делом — целует засасывая его рот, нагло пробивается внутрь, трахая языком, заставляя позорно мычать от неожиданности. Блевотный привкус байцзю прокатывается по рецепторам, по коже ползут мурашки — черт дери Смоука и его властную настойчивость! Но это именно то, что нужно Би-Хану, чтобы снять с себя всякую ответственность за происходящее, перестать играть в машину, для которой не существует низменных желаний. Чуть после в голове взорвалось возмущением — укусить за губу, оторвать кусок и выплюнуть под ноги возмужавшей мрази! И пока криомант пыхтел силясь провернуть этот приём, сильная рука прихватила аккуратный азиатский член в обрамлении густых тёмных волос, стала двигаться, с той степенью силы и темпом, которые Би-Хан обычно выбирал для себя сам. Его это не просто удивило — напугало до чёртиков! Тело Би-Хана — храм. Одинокий, заброшенный, лишенный любви и прикосновений к его святыням. Множества раз его разрушали: ломали кости, выкручивали суставы, пару раз брали силой, чтобы был покладистее. Не живой плотью — предметами. Унижение и остращение плоти, затем по новому кругу чтобы неповадно было заниматься самоудоволетворением. Чтобы сама мысль о близости выкручивала кишки, напоминая раскалённые горькие слёзы обиды от насильного вторжения, от раздавленной неприкосновенности. Тело воина — безумное изваяние из ран и унижения собственной слабостью и несовершенством. Только так становятся кристально чистыми орудиями чужой воли, только так возможно обесценить и сравнять с землёй любую привязанность. Искушение не сопротивляться и отдаться идиотской идее приёмного брата была велика, но ещё выше этого над всеми желаниями стоял страх последствий. Не способный контролировать себя Томаш в пылу пьяной беседы легко растреплет всё об их порочной связи, и тогда вся жизнь, что была мастерски спущена в горнило жертвенности во имя великих целей, станет бесполезна. Липкий страх прошёлся по спине Би-Хана, оседая каплями пота. Пожертвовать кристальной репутацией ради крепкого члена в заднице? — Я сказал ОТПУСТИ! — взревел криомант на манер раненного медведя. Би-Хан старше Томаша почти на десять лет. Но в отличии от названного брата нарушение правил для него было на грани самоубийства. Он жил в клетке морали клана грубо выстроенной для него отцом, и не знал ничего кроме решеток и кнута. Ничего для себя — всё для Лин Куэй. Ещё один толчок и Смоука отнесло на расстояние вытянутой руки. Порядком натруженый чужими усилиями член гордо возвышался выдавая своего обладателя крайней степенью заинтересованности, что упруго прилипала к животу. — Я не отдам тебя никому! — некотролируемо злобно прошипел Томаш, смотря на свою жертву исподлобья. Его рука собственнически молниеносно оказывается на крепкой азиатской шее, пальцы оставляют яркие отметины, подтягивая к себе. Би-Хан готов щелчком пальцев образовать ледяное копьё и проткнуть за подобное обращение насквозь, изорвав кишки и усеяв алыми кристаллами льда весь пол. Но горячие губы, что моментально виновато заскользили по коже с такой нежностью и отчаянием, что хотелось скулить, заставили поддаться. Напор у сопляка ошеломительный! Ему бы в боях проявлять столько усердия, сколько тратится на поцелуи. Би-Хан вымученно стонет, стоически претерпевая это «вылизывание», выказывающее крайнюю степень фанатичного обожания со стороны Смоука. Саб-Зиро забывается и откидывает голову назад давая доступ к шее и тем самым соглашаясь с происходящим. Одним жестом подписывая себе смертный приговор. "Томашу всё равно никто не поверит. Он здесь никто. Лишний, посторониий, забитый щенок, которого завтра же поставят на место. Карцер. Неделю! Две!" — Люблю, люблю, люблю, — как мантру шепчут губы сироты, и по щекам его текут слёзы отчаяния и, вероятно, страха. Остановиться он физически не может — он всё для себя решил. Он УЖЕ трезв как стёклышко, с явными признаками осознанности, что назад дороги уже нет и не будет, но раз крепость только что успешно капитулировала — оно того стоит. Слова Врбады добивают тремя контрольными в голову — хотя Би-Хан не верит, старается не думать о какой-то там любви, чёрт бы её побрал, он думает только о сексе, о торжестве непослушания, о запретности и сладкой пытке первого опыта. Его темные волосы рассыпаные по плечам угольной чернотой, будто тушь в китайских свитках, скользят по спине. Томаш знает что эти рваные пряди результат частых неудачных поединков. Волосы уязвимы, там боль, там сила, там…напоминание о своей слабости перед врагом. Томаш целует каждый сантиметр кожи криоманта, расцеловывает как какой-нибудь фанатик икону, и она расцветает розовыми лепестками страсти, сакура на снегу не иначе. И, о боги, внезапно подхватывает Би-Хана на руки, наспех усаживая драгоценную ношу на бедра к себе спиной. Сам садится на кушетку и теперь, имея доступ к выгравированному мышцами торцу «вылизывает» всё и там. Би-Хан краем мозга понимает, что ему грозит от такой связи, но член предательски изнывает от желания, дергается, пульсирует, в то время как задница сама ищет чужую твёрдость потираясь отчаянно и самозабвенно о штаны. — Ты только мой… — как заклинание шепчет Врбада. Его руки — везде. У сосков, под ними, внизу жадной пятернёй впиваются в живот, скрюченными пальцами обозначая жажду соития. Би-Хану уже всё равно, он потерян от переизбытка ошущений, он пропитан чужой настойчивостью и похотью как ядом, и его ведёт. Голова кружится как от алкоголя, и от потери контроля так приторно сладко, что челюсть беспомощно размыкается являя на свет божий робкий давно угнетённый глубинами подсознания возбуждённый стон. Ему хочется быть оттраханым — он знал это давно. Он переносил на себя увиденное несколько месяцев назад снова и снова, беззастенчиво используя чужой образ как единственную грязную тайну своего холодного сердца. Заходил ли он дальше этого? — Тебе нравится, — шепотом констатирует Томаш, и Би-Хан пристыженно опускает глаза ниже, любуясь тем, как многозначительно привествует чужие старания его бодро настроенная плоть. Однако челюсть тут же клацает, словно болезненное чувство гордости ущемилось до такой степени, что сейчас последует либо отчаянный удар затылком в лицо, либо … Криомант не успевает оценить свои действия — Томаш нащупывает пальцами плотно стиснутый вход, водит подушечками двух пальцев по упругому колечку, оценивая степень напряжения. У него, хитрого волчонка, наверняка припасено всё что нужно. Би-Хан не сомневается, что байцзю было выпито для храбрости, и Томаш не разочаровывает его в этих подозрениях. Пальцы уже чем-то смочены наспех, скользкое ощущение появляется внезапно, не иначе масло или что-то вязкое, пахнущее хвоей. От контраста новых ощущений тягучим замиранием отзывается заполошенное сердце. Сука, всё ведь спланировал! Томаш подтягивает к себе свою дезориентированную жертву, лбом упираясь между бихановских лопаток, будто просит немного наклониться вперёд. — Я уверен, что ты никому не позволял трогать тебя там, — дыхание Смоука сбито сбывающейся мечтой, предвкушение тихих покорных стонов. Палец нежно и мягко проскальзывает внутрь и Би-Хан кусает губы со срывающемся с них женственным стоном. Трогать его там? Наивный щенок, знал бы ты какие пытки приходилось терпеть, чтобы научиться контролировать себя… — Ты…всё что у меня есть. Ты моё проклятье приходящее во снах, — нашёптывает Врбада, перемежовывая свой монолог с пьянящими покусываниями плеча и холки. Би-Хан проносится мысленным взором по своему телу, отключая все запреты, всё, что вызывало отторжение, страх потери контроля. Нет, не так. Он упивается тем, что наконец-то этот контроль слетит к чертям собачьим! Палец задаёт ритм, прокручивается, пока плоть покорно не растягивается под ним. Второй палец воспринимается уже как неожиданность, как заявка на нечто неотвратимое и опасное. Инстинктивно Би-Хан даёт им бой, и Томаш замедляется, нежно выпрашивая дозволения поступательными мягкими движениями внутрь. — Я не баба, чтобы ты меня жалел! — нервно дёргается криомант, пытаясь бороться с осознанием того, что он сам не хочет грубости в свой первый раз. Точнее, хотя бы не в самом его начале. И Томаш, куда более искушённый и внимательный к деталям в поведении любимого человека, не позволяет ему командовать, отнимает контроль и право распоряжаться. — И не мужик, которого надо выебать до кровавых соплей. Я любить тебя хочу, а не изнасиловать, — звучит в ответ с легким мягким смешком и укором. — Я знаю, тебе страшно, но ты можешь мне доверять. Я не подведу. Тебе будет хорошо, я обещаю. Это заверение звучит странно, но почему-то именно в такой момент слова Томаша настолько серьёзны и правильны, что Би-Хан отпускает и эту попытку перехватить контроль. И не жалеет. Даже мысленно машет рукой на замечание о страхе - оно вполне справедливое. Смоук, удовлетворённый подготовительными действиями, приподнимает Би-Хана за бедра и мягко вторгается головкой, на пробу пару раз проскальзывает мимо, подразнивая чужое ожидание. Только теперь до заполошенного сознания криоманта дошло о разнице размеров и уровне последствий собственного нетерпения. Он роняет возглас удивления и паники, когда головка раздвигает собой плотные складки и оказывается внутри всего чуть-чуть. Это уже не про агрессивное движение, тут бы волю в кулак собрать, чтобы не попросить сдать назад! Томаш всё понимает. Пальцами блуждающими по напряженному в раз телу считывает все страхи и опасения. Он знает как этому помочь — нужно залезть в голову Би-Хану, выпотрошить его мысли, победоносно столкнув его с реальностью. Отключить его мозг, залив похотью, как лучшим обезболивающим, до краёв. — Я внутри. И я хочу трахнуть тебя так сильно, чтобы ты потом не мог ходить. Я хочу взять тебя в каждой позе и заставить кричать. И кончать. Много, много раз, чтобы ты понял, что ты… Сердце Би-Хана пропускает удар. Всё накопленное сексуальное напряжение скапливается узлами в тазу, в мошонке, в промежности между анусом и поджатыми яичками. — …ты шлюха, ты хочешь чтобы я отыгрался на тебе. Томаш заставляет податься вперед, наклониться, и в тот же миг делает один толчок от которого Би-Хан мгновенно кончает выстреливая спермой перед собой. Он воет, он плачет, от стыда за себя, за то, что ему, чёрт дери, до одури хорошо. Он сейчас как пёс, которому поставили миску с едой и сказали «можно!», и это унижает его, втаптывает в грязь. Смоук позволяет ему кончить до конца, отдаться на откуп первому оргазму, оставить позади всё, что могло бы отвлекать и калечить разум. Отменить запреты - принять реальность и себя. — Теперь ты мой, Би-Хан, — шепчет в ночи Врбада, и начинает двигаться в нём. Саб-Зиро едва сдерживает слёзы — нет, боль не худшее. Худшее — осознание, что он получает безграничное удовольствие падая на самое дно, разрывая связь с идеальным представление о себе. Уязвимый, жалкий, нуждающийся. И ему не дают отказаться от этой части себя — берут за волосы сзади, жестко наматывая на кулак, и, несмотря на плавность вторжений, одиночными толчками вколачивают в его тело эти простые истины. Резкая смена позы — Томаш вдавливает любовника животом в кушетку, за шею сзади придушивает, лишая способности кричать. Лицо Би-Хано красное от слёз и лёгкой степени удушья, мокрое от слюны, рот непростительно вывалил наружу розовый язык. Видеть его таким единственное, что хотел бы в своей жизни Томаш: он не верит, что Би-Хан, брюзга и поборник правил, может быть таким страстным, распятым и уничтоженным собственной похотью. И ритм меняется на быстрый, жесткий, не терпящий сопротивления. Брать его нужно таким, пока он сам этого хочет. Пока позволяет себе и партнёру. Всенепременно будут и последствия, но не сейчас когда он очищается от запретов плоти, тихими всхлипами умоляя не останавливаться. Под животом Би-Хана так мокро, что чёртову кушетку проще залить бензином и сжечь. Он кончал и проваливался в оргазмическую пустоту, он хныкал и молил о том, чтобы Томаш не останавливался, а иногда наоборот, суматошно отводил руку себе за спину, пытаясь остановить неутомимую машину долбящую его зад. Томаш не позволил себе осквернить это противоречивое тело просто спустив внутрь. Нет. Пусть Би-Хан сам просит о таком, пусть наступит себе на гордость или на яйца, но умоляет. Этот ход Смоук оставит за собой как последний козырь, если только будет ещё шанс. Томаш, тяжело дыша, вынул, в пару движений сильной руки окрапил мускулистую лоснящуюся от пота спину, довольно застонав. И с удивлённым вздохом заметил как путаются бисеринки белой спермы в чёрных волосах. Красиво... Теперь и умереть не жалко! Врбада откидывается спиной на кушетку любуясь растраханным отверстием, что алчно подмигивало ему, стараясь сократиться и закрыть растревоженный вход. И не может удержаться чтобы не куснуть грандмастерский зад на прощание. Би-Хан вздрагивает и повисает на кушеке как кот, которого разморило сытой ленью на солнце. Он без сил, обесточен, повержен и счастлив - это понятно по подёрнутым пьяной улыбкой губам. За спиной слышится копашение, и криомант лениво поворачивает голову, пытаясь понять происходящее. Перед глазами бегут цветные пятна, комната тонет и плавает, настолько сильно оргазм изничтожил все сенсоры. Томаш с ровной спиной сидит на коленях в позиции дза-дзен, низко опустив голову. Перед ним лежит подарок Би-Хана — нож-бабочка. Уставший от каскада оргазмов мозг едва успевает уловить тревожную мысль, но голос любовника вспарывает тишину. — Я всё понимаю, — тихо звучит в кромешной тьме. — Я готов за это умереть. Но знай, что я так же готов целовать землю, по которой ты ходишь. Прости…Би-Хан. Он без сомнений хватает подарок, раскрывает его, и с отточенным чётким намерением целит себе в сердце. А затем внезапно вскрикивает от боли, сковавшей занесённое с ножем запястье. — Не…сметь… — выдавливает из себя глухим рыком Би-Хан, опуская левую руку вниз. Она светится магией льда, от того Саб-Зиро становится раздражённым, и его лицо снова заковывается в гримасу пренебрежения и брезгливости. Руки Томаша тяжелые от обнявших их тисками сине-прозрачных глыб льда. Глаза испугано мечутся в попытке найти объяснение. — Би-Хан? Криомант одним лишь усилием воли кое-как заставляет себя соскрестись с кушетки, на неверных ногах подходит к любовнику, и с силой хватает его за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза. — Через неделю, в полночь, чтобы был здесь. Будешь отрабатывать своё прощение, пока я не скажу "хватит". — Гав! — шутливо отзывается Томаш и расслабленно смеётся. — Псина похотливая… — ворчит Би-Хан, и целует его в нос.