Мы

Шульга не мог припомнить тот самый момент, когда взгляд на это… порождение анархистской вольницы впервые вызвал в груди нечто вроде спазма — короткого, острого, похожего на разряд статического электричества. Или, может, на внезапный сбой в отлаженном механизме. Осознание пришло позже, глухое, как удар мешком по голове: влип. Влип необратимо. А теперь вот он лежал в своей конуре — бывшем кабинете станционного начальника «Янова», — на продавленном матрасе, смердящем пылью и чем-то въедливо-казенным, и бессмысленно утыкался носом в макушку этому самому порождению. Волосы у Локи, жесткие, коротко стриженные, пахли ветром, ковылью, въевшимся дымом костра и еще чем-то — чужеродно-чистым, неуместным здесь. Может, мылом каким-то особенным. — Кость… не спишь? — Голос Локи был сонным, с хрипотцой, лишенным обычной своей едкой бравады. Редкое состояние — такое бывало лишь здесь, в предрассветной тишине. — Уже нет. Тишина. За стеной кто-то из его, шульгинских, бойцов сдавленно кашлянул. По жестяной крыше проскреблась какая-то тварь — крыса ли, или что похуже. Янов дышал своей ночной, гнилостной жизнью. — Время? Шульга скосил глаза на фосфоресцирующие метки старых командирских часов. — К трем подходит. Локи вздохнул, и Шульга ощутил этот вздох всем телом, прижатым к его спине. Легкое движение — попытка высвободиться. — Пора, значит. — Пора, — подтвердил Шульга, но рук, державших Локи за талию — жилистую под вытертой футболкой, — не разжал. Глупое, почти детское упрямство. Делить вот так одну комнату — идиотизм чистой воды, нарушение всех мыслимых и немыслимых правил конспирации. Стены здесь картонные, любой шорох разносится по гулким коридорам станции. Народ вокруг — тертый калач, глаз наметанный. Один косой взгляд, одно слово невпопад, рука, задержавшаяся на плече дольше положенного, — и поползут разговоры. А разговоры в Зоне — субстанция вязкая, липкая, опаснее пули порой. Особенно когда речь о лидерах двух организаций, находящихся в состоянии перманентной холодной войны, пусть и прикрытой хрупким яновским нейтралитетом. Нейтралитет этот держался на чистом прагматизме, общей крыше над головой да памяти о том Выбросе, который загнал всех — и «Долг», и «Свободу» — под эту самую крышу. И еще — на личном слове Шульги и Локи. Нарушить его вот так, открыто… Нет, об этом думать не следовало. Но иногда, черт подери, после выматывающего рейда, после тягомотных переговоров с этими яйцеголовыми из бункера, после очередной выволочки собственным оболтусам, хотелось не просто отдохнуть. Хотелось… тепла. Не формального, не товарищеского — не тяжелой руки Гавриленко на плече, не уважительных кивков бойцов. А вот такого — когда можно было на несколько минут сбросить с себя роль Подполковника Шульги, командира, отвечающего за десятки людей, и остаться просто… Костей. Который сейчас лежал и вдыхал запах волос человека, еще пару месяцев назад числившегося по разряду идейных противников, позёров и источников постоянного раздражения. Локи чуть повернул голову. Колючая щека — легкая, раздражающая щетина — коснулась щеки Шульги. — Не пускаешь, — констатировал он беззлобно. — Не пускаю, — ровно отозвался Шульга. Он медленно провел ладонью под футболкой Локи, ощущая сухую, горячую кожу. Локи едва заметно вздрогнул, но не дернулся. — Доиграемся, Кость. — Знаю. — Заметят же. — Постараемся не попадаться. — Твои же первые и вздернут. Меня. А тебя следом — за «подрыв идеологических основ». — Мои выполняют приказы, — пошутил кажется Костя. Локи тихо хмыкнул. — Пока приказы выглядят разумными. А делить койку с лидером «Свободы»… Сомнительная тактическая операция, Константин Сергеевич. Хотя, конечно, такой трофей, как я… Понимаю, удержаться трудно. Шульга промолчал, только крепче прижал его к себе, коснулся губами жестких волос на затылке. Теплый. Живой. Он сам не понимал, как всё к этому пришло. Константин Сергеевич Шульга — человек системы, порядка, долга по самой своей сути. И… вот это. Локи. Владимир, кажется. Младше (ненамного, но ощутимо), с этим своим анархо-синдикалистским бредом в голове, с дурацкими словечками — «мэн», «пипл», — с вечной иронией во взгляде и тонким шрамиком у уголка рта. Который Шульга теперь… целовал. Как-то спросил про шрам. Локи, хохотнув, рассказал историю из бурной молодости — лет в семнадцать, драка с какими-то бритоголовыми из-за серьги в ухе. Вырвали с мясом. Шульга тогда промолчал, но отметил про себя: склонен к конфликтам, прошлое соответствующее. Очередной штрих к портрету противника. Тогда еще — противника. Он помнил первые дни на «Янове». Вечные подколки Локи, его манера держаться — нарочито расслабленно, даже развязно. Мол, скажите спасибо, вояки, что вообще терплю вас на своей территории. Потому что, по сути, так оно и было — «Свобода» нашла и заняла «Янов» первой. И то, что «Долг» здесь обосновался, было результатом не силы, а стечения обстоятельств. Их присутствие здесь — результат слепого случая и воли этого язвительного анархиста. Раздражало до скрежета зубовного. Шульга держал лицо, отвечал сухо. Иногда хотелось просто врезать по этой насмешливой физиономии. Особенно когда Локи, театрально приложив руку к груди, пародировал долговские речи или отчитывал своих бойцов нарочито командным голосом. А потом… Потом начались совместные вылазки. По необходимости, разумеется. То группа пропадет — ищут обе группировки, каждая своих. То мутанты к станции подойдут такой ордой, что приходится координировать оборону. И Шульга начал замечать другое. За позерством — острый ум и отличное знание Зоны. За сарказмом — мгновенную реакцию и готовность прикрыть спину, даже долговскую. В бою Локи менялся: становился собранным, движения — точными, почти звериными. Никакой юродливости, только жесткая эффективность. Может, тогда что-то и сдвинулось в отлаженном механизме Костиной головы? Или позже, когда Локи, заметив, как Шульга морщится от головной боли после сеанса связи со штабом — треск и помехи выматывали, — молча сунул ему в руку блистер с какими-то импортными таблетками? «Держи, командир. А то вид у тебя… скорбный для символа Долга». И усмехнулся так… беззлобно почти. Не по-дружески, нет. А потом случился тот идиотский спор у стойки Гавайца — из-за какой-то ерунды, вроде первенства в зачистке логова снорков у «Цементного». Слово за слово, Локи разошелся в сарказме, Костя начал рычать в ответ. Воздух загустел, сталкеры притихли, ожидая развязки. И вдруг Локи расхохотался, хлопнул Костю по плечу: «Ладно, подполковник, твоя взяла». И сунул ему флягу. Костя опешил. Машинально глотнул. Дрянь редкостная, но напряжение схлынуло. Вечером, уже в коридоре его крыла, Локи догнал: «Слышь, Шульга. Ты это… береги нервишки. Не казенные». И подмигнул. В тусклом свете аварийной лампочки его глаза — обычно насмешливые, карие — показались темными, глубокими. На мгновение Косте показалось, что он видит там что-то… настоящее? Он тогда не придал этому значения. Или сделал вид, что не придал. Оперативник в нем давно умер, но привычка к анализу въелась в подкорку. И результаты этого анализа ему категорически не нравились. Мысли все чаще возвращались к Локи. К его смеху, жестам, к тому, как он щурится, прикуривая, к этому шрамику на губе. Начал замечать детали: как тот, без пафоса, по-своему, заботится о своих людях; как часами просиживает над картами; как иногда, когда думает, что его не видят, лицо его становится усталым, совершенно не шутовским. Тень ответственности, не иначе. Это было неправильно. Противоестественно его природе, его установкам. Шульга всегда считал себя… нормальным. Были женщины, связи — разные. В туманном будущем, после Зоны (если оно наступит), рисовалась семья, дети. Понятная, утвержденная жизненная программа. И тут — Локи. Анархист. Мужик. Чем больше он об этом думал, тем сильнее ощущал холодный ужас. Сердце тяжело качнулось. Да, мужик. И это было хуже идеологических разногласий, хуже риска разоблачения. Осознание того, что его тянет к другому мужчине, било под дых. Он пытался задавить это работой, уходил в самые безнадежные рейды, напивался в одиночку до беспамятства. Не помогало. Стоило увидеть Локи — и внутри все сжималось ледяным обручем. Первый поцелуй… Случился нелепо, как у подростков. На крыше «Янова», ночью. Вышли подышать — духота перед грозой. Стояли у парапета, молча курили, глядя на сполохи аномалий над «Юпитером». Напряжение между ними можно было резать ножом. И вдруг Локи повернулся, затушил сигарету о кирпич и просто посмотрел на Шульгу. Долго, изучающе, словно что-то взвешивая. А потом шагнул и прижался своими сухими губами к его. Шульга замер, оглушенный. А потом ответил — жестко, неумело, почти со злостью. Словно пытаясь этим поцелуем выбить из себя эту неправильность. Не выбил. Только глубже загнал занозу. Они целовались там, на крыше, долго, отчаянно, пока первый импульс не иссяк, оставив пустоту и липкий страх. Отстранились, тяжело дыша. Локи криво усмехнулся: — М-да, Шульга… Вляпались мы с тобой, кажется. По самое не балуйся. С тех пор и начались эти… игры в прятки. Украденные минуты. Редкие ночи, когда удавалось незаметно прошмыгнуть из одной половины станции в другую. Короткие записки под видом оперативной информации. Встречи на «нейтральной полосе» — в руинах фермы у Копачей. Там, среди битого кирпича и ржавой арматуры, под вечно свинцовым небом Зоны, они могли позволить себе больше. Не только поцелуи украдкой. Шульга помнил шершавую стену старого коровника, к которой прижимал Локи. Помнил его сбитое дыхание, тихие стоны, которые тот пытался заглушить, кусая собственное запястье. Помнил острое, на грани боли, удовольствие, смешанное со страхом — быть застигнутыми, — с горечью от осознания всей чудовищной невозможности происходящего. Его руки грубо исследовали податливое тело, искали отклик, подтверждение — он не один сходит с ума. И находили. Локи отвечал с какой-то злой, рваной страстью, цеплялся за плечи, запрокидывал голову, подставляя шею. Это была яростная, почти животная потребность сбросить напряжение, страх, въевшееся в кости одиночество. Близость была вспышкой, короткой. А после — просто были рядом, тяжело дыша, вслушиваясь в ночные шорохи. Потом быстро одевались, короткое, почти безликое прощание — и расходились разными тропами, снова натягивая маски лидеров враждующих фракций. «Люблю…» — Шульга мысленно отшатнулся от этого слова. Оно казалось неуместным, фальшивым, как театральный реквизит. Но как иначе назвать то, что он испытывал, прижимая к себе этого человека? Не просто похоть, не только потребность в тепле. Какая-то иррациональная, неуместная нежность. Желание защитить — от других… и от самого себя, от того, чем он, Шульга, мог для него стать. А он мог стать ему погибелью. Иногда хотелось придушить этого позёра. А через минуту — прижать и не отпускать. Он принимал его всего — ершистого, язвительного, этого хиппаря (хоть Локи и стригся коротко, для Шульги он оставался символом той, прежней «свободовской» вольницы), но способного быть серьезным, собранным, ответственным. Своего. Вот это слово — «своего» — скребло по нутру. Ломало что-то внутри, привычное, упорядоченное. Пугало необратимостью. Локи снова зашевелился. — Точно пора, Кость. Скоро смена караула. У твоего Гавриленко слух — миноискатель позавидует. Засечет — хлопот не оберешься. Он осторожно высвободился, сел на матрасе, потер лицо ладонями. В слабом свете, сочившемся сквозь щели в забитом окне, Шульга видел его спину, чуть ссутуленные плечи. Обычный усталый мужик. Никакой не идейный лидер. Локи нащупал одежду на полу, начал быстро одеваться. Движения отработанные, бесшумные. Диверсант, не иначе. Шульга смотрел на него, и знакомая тупая боль снова сдавила грудь. Еще несколько минут — и он уйдет. Вернется на свою половину «Янова», натянет привычную маску циника. До следующей украденной ночи, до следующей вылазки в проклятые руины. Локи уже стоял у двери, накинув потертую куртку с эмблемой «Свободы». Замер на миг, обернулся. — Не скучай тут без меня. — Уже скучаю, Вова, — вырвалось у Шульги тихо, против воли. Имя, которое он почти не произносил вслух. Локи едва заметно улыбнулся одними уголками губ. — Правильно делаешь. Дверь тихо скрипнула и закрылась. Шульга остался один. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь далеким воем какой-то твари за периметром станции. Он снова лег, уставившись в потолок с разводами плесени. Сердце ныло. Монотонно, привычно. Как старая рана. Он — командир «Долга». Он — в ответе за людей. А еще он, кажется, безнадежно… связан с другим мужиком, лидером чертовой «Свободы». И что со всем этим делать, Шульга понятия не имел. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в то место на матрасе, где только что была голова Локи. Матрас еще хранил его слабый, смешанный запах — дым, пыль и что-то неуловимо чужое. Шульга зажмурился. Впереди был долгий день. Очередной день в Зоне. Надо вставать, приводить себя в порядок, надевать форму, идти отдавать приказы. Быть подполковником Шульгой. Человеком Долга. Но еще несколько мгновений он позволил себе просто лежать. Просто дышать этим фантомным теплом. Просто ощущать эту звенящую пустоту внутри. Долбаная Зона. Долбаная жизнь.