Тыковка

      Джейк просыпается резко, вскакивает на стуле и тут же сдавленно хрипит и стонет от боли в шее и плечах. Сколько раз он говорил себе, что не будет засиживаться допоздна над учебниками, но каждый раз находил себя в позе скрюченной креветки, — у которой вдобавок ещё и сколиоз, — распластанным по столу и пускающим слюни на страницы драгоценных справочников и пособий. Голова гудит, мышцы взрываются болью, горло словно наждачкой расцарапали, а одно ухо заложило. Так плохо по утрам ему бывает редко, поэтому Джейк делает самый простой, не требующий особых интеллектуальных изысканий вывод: он заболел. Вывод этот не радует совершенно, скорее огорчает и досаждает, но ничего с этим не поделать, и придётся глотать горькие таблетки, которые он ненавидит, потому что в ближайшее время ему нужно быть на ногах, и болеть вот вообще не время.       — Доброе утро, тыковка!       Голос слишком бодрый, слишком громкий, слишком радостный. Слишком раздражающий. До нервно дёргающегося глаза и приступа мигрени, усиленного простудой. Хисын вваливается в его комнату как в свою собственную и нагло падает на кровать спиной, сияя улыбкой во все тридцать два. В обычное время Джейк был подумал о том, что так сильно обрадовало Хисына — его радует абсолютно всё: от первого распустившегося на улице цветочка до национального праздника — и причём здесь он сам и его разворошенная постель. Но сейчас Джейк не способен на здравые размышления, потому что глупый, воспалённые из-за болезни мозг услужливо подбрасывает мысли о том, что Хисын очень красивый с этой его широкой улыбкой и растрёпанными волосами, что спадают на лоб. Хочется протянуть руку и убрать мешающиеся шоколадные пряди, но Джейк каждый раз одёргивает себя, твердя, словно мантру, одно и то же: он не имеет на это права.       — Закрой пасть.       Вообще, Хисын всегда красивый, но Джейк никогда не признает этого вслух. Потому что ему кажется, что если будет молчать, то все мысли уйдут из головы, и он перестанет смотреть на Хисына до безобразия влюблёнными глазами. Чувств, что не обличены в слова, не существует.       — Ты бываешь таким грубым с утра пораньше.       — Я сказал: закрой пасть. Я не в настроении.       Джейк встаёт со стула, чудом удержавшись на ногах, и, пройдя три шага, безвольным телом падает на постель рядом с Хисыном, который от неожиданности подскакивает с тихим ойканьем и комично округляет и без того большие глаза. Подушка кажется такой приятно прохладной по сравнению с горящей огнём щекой, и Джейк зарывается в неё лицом, прикрыв слезящиеся глаза. Сознание начинает медленно уплывать, погружаясь в сон, и он не замечает, не чувствует, как Хисын рядом начинает беспокойно возиться, ёрзать в попытках пролезть поближе и прощупать лоб. Холодные пальцы касаются покрытой бисеринками пота кожи, и Хисын хмурит брови.       — Тыковка, у тебя температура.       — Какой ты догадливый, — Джейк едва ворочает языком от усталости, сильнее зарываясь в мягкость подушки. — Полежу и всё пройдёт. А теперь свали, я тебя прошу.       Джейк ненавидит быть грубым. Джейк ненавидит быть грубым с Хисыном. Особенно с Хисыном. Потому что тот этого абсолютно точно не заслужил. Ли Хисын — самый замечательный человек в его жизни, самый тёплый и солнечный, самый уютный и ласковый. Самый-самый любимый. Но сейчас Джейк просто не в состоянии контролировать и фильтровать слова, что вылетают изо рта, потому что слишком устал, не выспался. Он проваливается в сон и не слышит, как Хисын, укрыв его тонким пледом и подоткнув аккуратно края, чтобы было теплее, выходит из комнаты и тихо прикрывает за собой дверь, бросив на него последний обеспокоенный взгляд.

***

      Джейку снился Хисын. Он очаровательно улыбался, протягивая руку, и Джейк, поддавшись секундной слабости, что допустима только во сне, схватил чужую ладонь крепко-крепко, переплетая пальцы. Хисын во сне не скрывает ярких искорок нежности, которые плавают на дне кофейных глаз, а Джейк не скрывает глупой и влюблённой улыбки. Они куда-то идут, солнце играет яркими красками в волосах, греет плечи и макушку ласково целует теплом, но Джейку на всё плевать кроме тонких пальцев в своей ладони. Он шагает, словно щенок на привязи, бесконечно преданный и жаждущий хотя бы крохи любви человека, что идёт чуть впереди и с полуулыбкой мягкой что-то рассказывает. А Джейк молчит и просто смотрит на него, любуется откровенно и беззастенчиво, потому что только во сне ему доступна такая роскошь: не скрываться. Взгляд о многом говорит. С помощью него можно показать радость, выказать уважение либо презрение, выразить гнев. А Джейк передаёт любовь, которая пропитала его с ног до головы, въелась в кости и заменила воздух.       — Тыковка...       Голос слишком глухой, едва слышный, и Джейк головой качает, слепо идя за Хисыном, хватаясь за его руку, не желая отпускать. Он чувствует чужие прикосновения настойчивые: кто-то пытается его разбудить. Сон не хочет уходить, он цепляется мягкими лапками, давит на веки, ласкает, не отпуская их своих объятий. Джейк протестующе мычит, укрывает пледом с головой и сворачивает калачиком в попытках укрыться от чужих прикосновений и тихого голоса.       — Тыковка, просыпайся, тебе надо принять лекарства.       Хисын во сне поворачивается к нему и его улыбка начинает медленно угасать. Он выпутывает свои пальцы из чужих и склоняет голову на бок, чуть приподняв брови в немом возгласе: мне нужно идти.       «Нет-нет-нет, не уходи, не оставляй меня. Прошу, побудь со мной ещё чуть-чуть, самую малость.»              — Я хочу спать...       «Я хочу побыть с тобой подольше, умоляю. Только сейчас я могу быть откровенным. Не будь таким жестоким, милый.»       — Я всё понимаю, но это необходимо для того, что бы поправиться.       Джейк с неохотой разлепляет глаза, смаргивая незаметно набежавшие слезы разочарования и обиды. Шторы на окнах плотно закрыты, верхний свет погашен и только маленький ночник в форме пингвина, — кажется, кто-то ограбил Сонхуна — рассеивает темноту. Видимо, он проспал целый день и за окном уже поздний вечер, если не ночь. Джейк смотрит на часы на стене, стрелка которых замерла на шести минутах двенадцатого, а после фокусирует взгляд на графине с водой и ворохе разномастных коробок из аптеки, которые стопкой высятся на прикроватной тумбочке, хмурит брови в непонимании и поднимает взгляд выше, на Хисына, сосредоточенно читающего инструкцию к таблеткам. Тусклый свет играет на его лице причудливым пятном, путается в прядях чёлки и ресницах, что тень отбрасывают на кажущиеся такими бархатными щёки. Джейку хочется убрать длинные волосы за ухо бережно, провести кончиками пальцев по щекам и скулам, расцеловать их и пересчитать каждую ресничку. Джейк, злясь на себя за такие неуместно-глупые сейчас мысли, садится на постели и морщится от вспышки головной боли, тут же хватаясь за виски. Он ненавидеть болеть, ненавидит таблетки. Он ненавидит чувствовать себя беспомощным и слабым, тем, кто нуждается в помощи.       — Ну наконец-то! Мы уже думали звонить в скорую!       Хисын садится на край кровати и, протянув руку, щупает лоб на предмет температуры. Если бы мог, то Джейк отшатнулся бы, но слабость сковала всё тело тугим ремнём, и он лишь прикрывает глаза, пытается сохранить в памяти эти крохи внимания и заботы, такой трепетно-нежной, словно Хисыну не всё равно.       — Температура точно есть. Что-нибудь болит?       «Сердце по тебе, милый.»       — Голова и горло, — Джейк губы поджимает в неудовольствие под прицелом проницательного взгляда. — И ухо ещё.       — Ну когда только успел! — Хисын головой качает и протягивает ему несколько разноцветных капсул. — Держи, выпей это и ложись. Я сейчас вернусь. У нас где-то точно были капли...       Последние слова Хисын бормочет себе под нос уже в дверях. Джейк слышит, как он копается в комоде в гостиной, где они хранят все лекарства, и разом закидывает капсулы в рот, насилу проглатывая. Горло сжимает спазмом и он давится, тянется дрожащей рукой к стакану с водой, заботливо оставленному Хисыном, но сшибает его с тумбочки, сотрясаясь от нового приступа кашля. Хисын влетает в комнату с зажатым в ладони маленьким флаконом ушных капель и тут же бросается к Джейку, который давится, громко хрипя.       — Джейк! Пей!       Хисын поит его из стакана, взглядом метается по лицу, а Джейку ужасно стыдно за свою беспомощность. Он заставил Хисына беспокоится по такому пустяку, который и внимания лишнего не стоит. Вода прохладная, приятная и вкусная. Джейк с жадностью выпивает её целиком и Хисын вновь наполняет стакан, отдавая в его руки, а сам приносит тряпку и принимается вытирать с пола пролитую воду. Джейк старается не думать о том, как жалко сейчас выглядит, прижимая холодное стекло к потрескавшимся губам.       — Прости, Хисын.       Джейк поднимает глаза в нерешительности, теребит пальцами одной дрожащими ниточку пледа, пока другой покачивает стакан, надеясь, что Хисын не заметит его дёрганности и нервозности. Он буквально физически ощущает негодование Хисына, который разворачивается резко всем корпусом и брови вскидывает.       — Ты просишь прощения за то, что заболел?       Что это в глазах напротив? Джейк видит жалость. Стакан с тихим стуком опускается на тумбочку и Джейк снова опускает взгляд к пальцам, терзающим плед.       — Я доставил много неприятностей...       Прав ли Джейк? Нет. Потому что в глазах напротив забота и искренне беспокойство.       Договорить ему не даёт Хисын, что налетает маленьким ураганом, обнимает за шею и прижимает к себе так восхитительно сильно, что у Джейка дыхание спирает, а сердце заходится ритмом бешеным. Он чувствует запах шампуня и мятной жвачки. Хисын всегда так пахнет. Он ощущает сильные руки на своей шее и лопатках. Хисын всегда так обнимает. Он ощущает чужой нос, гуляющий в волосах. Хисын всегда так делает. Нужно попытаться высвободиться, но Джейк слишком слаб, чтобы это сделать, поэтому просто прикрывает глаза и незаметно втягивает чужой аромат, впитывает в себя тепло чужое и заботу. Пусть потом он об этом пожалеет, но это будет потом.       — Ты такой глупый.       У Хисына очень красивый голос. И шёпот очень красивый, проникновенный. Джейк ощущает это каждой клеточкой тела, каждым атомом, каждой частотой своего сердца и струной души. И пускай он будет глупым, это же так неважно, пока он может слышать сердцебиение чужое.       — Как ты мог подумать, что доставляешь неприятности?       «Продолжай, продолжай говорить, я буду слушать. Даже если ругаешься, мне всё равно. Только продолжай...»       Но нет ничего вечно и Хисын отстраняется, напоследок пропустив волосы на затылке сквозь пальцы. Стадо мурашек пробежало по позвоночнику вниз, и Джейк сглатывает, опуская голову, лишь бы Хисын не заметил его щёк алых и блестящих восторгом глаз.       — А сейчас ложись, я закапаю тебе ухо.       Беспрекословное послушание, почти рабская покорность. Капли холодные, противные, но Джейк терпит и глаза жмурит в попытке отогнать лишние мысли о тонких пальцах, аккуратно касающихся ушной раковины. Джейк хочет, чтобы это поскорее закончилось. Но себя не обманешь. Джейк хочет, чтобы это никогда не кончалось. Когда Хисын отстраняется, Джейк не сдерживает вздоха облегчения разочарования, а после чувствует копошение и резко разворачивается. Хисын лежит в его кровати, довольный донельзя, и протягивает руки к нему, тянет на себя. Джейк сбит с толку. Он не понимает, что ему делать. Как реагировать?       — Что ты делаешь?       — Когда я в детстве болел, мой кот всегда ложился рядом, мурчал и мне становилось лучше. Волшебство какое-то, не иначе!       — Но ты не кот.       — Для тебя я могу быть кем угодно, тыковка.       И улыбается снова так ярко-ярко, нежно-нежно и Джейк верит, что Хисыну действительно не всё равно. По крайней мере, хочет верить. И двигается чуть ближе, совсем робко и несмело, словно Хисын дикий зверь, готовый откусить от него кусок. Хотя по сути так и есть. Для Джейка точно. Но у Хисына явно другие планы, потому что он тянет его на себя с усилием, заставляет уложить голову на плечо и двинутся не даёт, несмотря на попытки вырваться, и только шикает недовольно, веля успокоится. И снова это беспрекословное послушание, почти рабская покорность.       В один момент стало так тепло и спокойно, словно простуда отступила.       Хисын листает какой-то журнал, найденный на полу рядом с кроватью, пока Джейк почти целиком лежит на нём и, прислонившись здоровым ухом к груди, слушает спокойное сердцебиение, шелест ламинированных страниц, макушкой ощущает горячее дыхание и думает. Бесконечно много думает о том, чем заслужил то, что сейчас происходит. Джейк любил Хисына три долгих года, с самого первого курса. Когда на вводной лекции к нему подсел незнакомый парень, мог ли Джейк подумать о том, что вляпается в него по самые уши? Мог ли подумать о том, что они станут друзьями и спустя год будут жить вместе? Мог ли подумать о том, что этот парень с глазами тёплыми-тёплыми и волосами мягкими-мягкими, станет для него центром? Нет, нет и нет. Везде ответ отрицательный, потому что не вписывался в рамки представлений Джейка.       Но вот он лежит, прислонившись здоровым ухом к груди, слушает спокойное сердцебиение, шелест ламинированных страниц, макушкой ощущает горячее дыхание и думает. Думает о том, что от Хисына приятно пахнет миндалём и молоком. Думает о том, что лежать вот так очень удобно и тепло. Думает о том, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Джейк засыпает, сморённый теплом и таблетками, начинает тихо сопеть, утыкается в шею чужую, и Хисын прикрывает глаза, с улыбкой проводит по мягким волосам пальцами и зарывается в них носом, вдыхая запах. У него под рёбрами войны вселенского масштаба, по венам искры тока бегут вместо крови, а в глазах галактики взрываются, когда он смотрит на спящего Джейка на своей груди. Невесомый поцелуй теряется в шёлке волос.       — Спи спокойно, тыковка.

***

      В этот раз Джейку не снилось ничего, но его снова разбудили, чьи-то руки, что трясли за плечо, словно так и надо. Его комната что, проходной двор? Почему все к нему вламываются и норовят разбудить? А Хисын вообще проводит в его комнате большую часть времени при наличии собственной спальни. Джейк открывает глаза и жмурится от яркого солнечного света, бьющего в окно. Кто-то открыл шторы и обрёк Джейка на страдания в ореоле его лучей. На подушку падает упаковка таблеток, и Джейк поднимает голову с обречённым и недовольным стоном, потому что какого чёрта.       — Выпей и иди на кухню есть, иначе Хисын мне голову снимет.       — Yes, my icy highness.       Сонхун возводит глаза к потолку, словно вопрошая у небес, за что ему это всё кривляние и когда оно закончится, но небеса на его мольбы молчат, им нет дела до какого-то ничтожного человечка, и Сонхун вынужден нести это бремя, сосуществуя рядом двумя идиотами обыкновенными, которые так влюблены друг в друга, но так ослеплены, что не видят взаимности своих чувств. Он треплет Джейка по и без того всклокоченным волосам и молча выходит, прикрыв за собой дверь. Джейк фыркает и ерошит волосы. Хотя бы у кого-то в этом доме есть манеры.       Видимо, лекарства помогли и сейчас Джейк чувствовал себя намного лучше, чем вчера, потому что может спокойно стоять и не ловить перед глазами цветные мушки, от которых голова кружится. Он переодевается в чистую футболку и тащится на запах чего-то съестного, исходящего с кухни, громко шлёпая босыми ногами по полу. Если бы Хисын был дома, то всыпал бы по первое число, но, судя по тишине, царившей в квартире, тот отсутствовал, поэтому можно было со спокойной совестью забыть про существование тапочек хотя бы на время. Желудок урчит, недовольно напоминая, что ел он последний раз вчера ночью, да и то всего лишь жалкий сэндвич с огурцом, на скорую руку сделанный в темноте кухни из того, что нашлось в холодильнике. Джейк садится за стол и поджимает пальцы на ногах от холода кафеля. Глаза слипаются, хотя спал он более чем достаточно, и Джейк с силой трёт веки пальцами в попытках прогнать липкую сонливость.       — Ешь.       Блинчики в форме смешных кошачьих и собачьих мордочек, политые кленовым сиропом и украшенные ягодами малины, выглядят так восхитительно-аппетитно, отчего во рту скапливается слюна, а желудок трубит аки иерихонская труба. Джейк бурчит что-то отдалённо похожее на «спасибо» и принимается закидывать в рот еду с невероятной скоростью, глаз не поднимая от тарелки.       — Медленнее, никто не заберёт.       Сонхун ставит рядом с тарелкой чашку чая — кто бы мог подумать, малинового — и сам садиться за стол. Едят они в тишине, каждый в своих мыслях плутает. Под рёбрами противно скребёт вопрос, который Джейк всё не решится задать. Скребёт и воет противно, распарывая грудную клетку, заставляя кости трещать.       — Хисын в университете, если что. Он сказал, что ему нужно передать конспекты.       В глазах Джейка столько благодарности, что становится даже неловко. Спрашивать о чём-то, касающемся Хисына, всегда ужасно неловко, хотя они и не чужие люди, но неловкость эта вполне объяснима: Джейк боится. Боится того, что кто-то узнает о его чувствах совсем не дружеских, а куда более глубоких. И невдомёк было Джейку, что Сонхун уже давно всё понял, буквально с самой первой встречи, когда увидел Джейка с Хисыном рядом, таких откровенно влюблённых и до нелепости неловких. Сонхун всё понял давно, но не лез, понадеявшись, что эти двое сами разберутся. Но прошло почти три года с их знакомства, а они продолжают менять оригинал на копии, ища в чужих объятиях утешение из-за фальшиво разбитого сердца. Сонхун видит по-щенячьи грустные глаза одного и оленье-плаксивые другого, но молчит упрямо, вздыхает только обречённо и головой качает в досаде, перелистывая страницы нежно любимых книг, прячась от чужих искристых чувств чувствами ненастоящими бумажных сердец.       Джейк корит себя за трусость позорную, размешивая в чашке сахар. Только бы быть чуть смелее, а, что главное, откровеннее и перестать прятаться, и, наконец, признаться. Но он не может. Потому что боится потерять то единственное светлое, чем является в его жизни Хисын, что ворвался в сердце без стука и прочно обосновался между рёбер. Замкнутый круг, не позволяющий разорвать себя, и прочно обвившийся вокруг шеи тугим кольцом с ядовитыми шипами вовнутрь, что ранят до крови и стонов болезненных с горькими слезами на глазах. Он помнит руки тёплые, заботливые. Глаза помнит чистые, добрые. Голос весёлый и звонкий звучит в ушах лучшей музыкой. Во рту становится до отвратительного горько, сердце похоже на крошево безобразное. Джейк закусывает губу, шипит от боли и ощущает на языке привкус крови.       — Иногда бывает слишком поздно, Джейк. Тебе стоит сказать.       Сонхун был идеальным. Хотя в самом начале их знакомства Джейк думал, что у того депрессия: неразговорчивый, закрытый, вдумчивый. Он мог долго сидеть в тишине, смотреть в одну точку и молчать, совершенно ни на что не обращая внимания. Выглядело так, словно его сжирает апатия. Но потом Джейк понял, что Сонхун просто такой по натуре: неулыбчивый, замкнутый, погружённый в себя. Он мог проигнорировать вопрос, если тот ему не понравится или не заинтересует, мог сказать то, что другие люди никогда бы не осмелились озвучить вслух. Но при всё при этом Сонхун был хорошим другом: он всегда готов был выслушать, не взирая на то, плохо ему самому или нет, и дать такой необходимый в моменте совет. А ещё готовил очень вкусные блинчики, что тоже очень важно.       — О чём ты?       Маска ничего не понимающего дурака была в арсенале Джейка любимой. Чего не скажешь о Сонхуне, который эту карикатуру на глупость у Джейка терпеть не мог.       — Ты должен сказать о своих чувствах Хисыну. И если ты сейчас скажешь, что никаких чувств нет, то я больше тебе ни единого слово не скажу и съеду к чертям, тебе ясно?       Джейк мог бы промолчать. Мог встать и уйти. Сбежать, проще говоря. Как делал всегда, стоило только разговору выйти на опасный тонкий лёд и коснутся чего-то запредельно личного.       — Это так очевидно?       Но он этого не сделал. Пересилил, наступил собственной гордости — нет, себе — на глотку.       — Больше, чем ты можешь представить.       Их прерывает хлопок входной двери и громкий голос Хисына, который врывается на кухню кремовым шерстяным вихрем. Он привычно хлопает Сонхуна по плечу, щекочет ласково Джейка под подбородком и водружает на стол пакет из любимой пекарни от которого восхитительно пахнет свежей выпечкой, сияя улыбкой и сверкая румяными щеками. В мгновение ока перед Сонхуном оказывается пластиковый контейнер.       — Это тебе за заботу о тыковке. Твой любимый, совсем свежий.       В контейнере Сонхуна апельсиновый штрудель с шоколадом, за который можно и душу, и родину продать. Сонхун слишком сильно его любит и готов ради него сделать всё, что угодно, а Хисын об этом знает прекрасно и пользуется чужими слабостями себе в угоду. Маленький манипулятор.       — А тебе, — Джейк готов вечно любоваться этим озорным блеском в глазах Хисына. — Я приготовлю кое-что другое.       — Не спали только кухню, я прошу.       Сонхун после своей молитвы исчезает в дверях с контейнером в лапках, такой излишне довольный и сверкающий, аки рождественская гирлянда, которой они каждый год украшают кособокую пушистую ёлку, которую где-то откапал Хисын. Джейк переводит взгляд на суетящегося у кухонного стола Хисына и не может сдержать улыбки нежно-грустной, когда подпирает голову рукой, любуясь гибкой фигурой.       — Ты выпил лекарства?       «Милый, так красив...».       — Да.       «Я готов любоваться на тебя вечно, слушать тебя вечно, быть рядом с тобой вечно...».       — Вот и славно.       «Я так тебя люблю, ты даже не представляешь...».       Разговор не клеился, но не потому что было неловко, а потому что просто не хотелось говорить. Стоило только Хисыну показаться, как Джейка окутывало небывалым спокойствием и уютом. Потому что Хисын привносил в его жизнь мягких цветов краски: бежевые, абрикосовые, золотистые. Пока Хисын копался в кухонных шкафах, Джейк сходил в комнату за тетрадями с конспектами и под звуки готовки принялся заниматься. Хисын что-то чистил, нарезал, крошил и блендерил, тихонько напевая себе под нос, но Джейк слишком сильно погрузился в материал, чтобы обращать внимание на что-то кроме листов у себя перед глазами.       Хисын гремел кастрюлями, сковородками, вилками и ложками, Джейк занимался, иногда что-то бормоча себе под нос, и никто не нарушал воцарившуюся между двумя душами, что давно частоту одну поймали, идиллию. Потому это просто кощунственно. Часы текли по-ленивому медленно, словно бы нехотя. За окном солнце уронило огненную голову к горизонту, растекаясь кровавыми слезами слепяще-алого заката. А на их кухне было всё так же хорошо. Сумрачно немного, ну и ладно. В граничащем с темнотой свете было что-то по-своему чарующее, нечто таинственно и завораживающее. Джейк закрывает тетрадь и массирует переносицу, давит на веки. Казалось, что в глаза насыпали песка, и это был знак, что пора бы остановиться и передохнуть. Он смотрит на снующего у стола Хисына, бросающего лукавые взгляды и улыбки через плечо.       — Это моя гордость!       Джейк отвлёкся всего на секунду, повернув голову в сторону гостиной, из которой раздался громкий шум, — очевидно, Сонхун опять играет в приставку — а перед ним уже стояла тарелка с огромным, восхитительно пахнущим куском тыквенного пирога, по румяной корочке которого, тая, расползался шарик ванильного мороженого.       — Ты умеешь печь тыквенный пирог? — Джейк не может контролировать голос и получается излишне громко. Получив утвердительный кивок, Джейк таращит глаза на Хисына ещё более, чем до этого. — А почему я об этом не знаю?       — Негоже раскрывать все свои таланты сразу.       Хисын буднично пожимает плечами и накалывает на вилку ароматный кусочек пирога, а Джейк глазами хлопать не может перестать.       — Мы три года дружим, а два — живём вместе! Или ты хотел рассказать это лет через десять? Тогда бы мы были достаточно близки?       — Я бы рассказал это на нашу пятую годовщину.       Последних слов Джейк не слышит, потому что накидывается на пирог с такой жадностью, что Хисын смеется громко и протягивает ему салфетки, потому что второпях Джейк умудрился запачкать нос мороженым, но, честно, Джейку так плевать, потому что горячий пирог восхитителен оказался не только на вид, но и на вкус. Тыквенный пирог был его любимым. В любом кафе или кофейне Джейк старался всегда брать его, потому что сладковатый, но не приторный вкус окунал обратно в детство, когда старший брат, что приезжал домой очень редко, готовил этот пирог специально для него, чтобы порадовать тогда ещё малыша Джейка, который по Джею очень скучал и для которого Джей всегда пах именно тыквенным пирогом с ванильным мороженым. Сейчас и Хисын пахнет именно так, и Джейк с превеликим удовольствием обнял бы его за талию и уткнулся бы в живот носом, как делал это с Джеем. И Джейк был бы совсем не против, даже если бы его испачкали мукой, как это делал брат.       Хисын принимается говорить что-то о своём знакомом, которому сегодня отвозил конспекты и который недавно перевёлся в их университет, а Джейк слушает внимательно его голос, старается ни слова не пропустить. через душу каждое бережно пропуская. Сердце на секунду кровит от ревности, когда он замечает, с каким трепетом Хисын рассказывает о своём знакомом, но Джейк старается гнать эти мысли прочь, чтобы не портить такой волшебный и тёплый момент, в котором они, словно в вакууме, находятся. Джейк не хочет заканчивать это всё.       Сонхун заходит в апогей истории о том, что знакомый Хисына является гордым отцом трёх прекрасных ангелочков-котов, с мужеством и любовью несёт это бремя и ни о чём не жалеет. Джейк ощущает на себе его пристальный и острый взгляд, пытается сначала игнорировать его, но не дорос он ещё до того, чтобы игнорировать самого Пак Сонхуна. Они встречаются взглядами, и в воздухе искры летят от того напряжения, что царит между ними в моменте. Сонхун чуть приподнимает брови и коротким, незаметным кивком указывает на Хисына. Благо, что Хисын слишком увлечён своей историей и ничего вокруг не замечает, даже немых войн масштабов Третьей мировой между своими друзьями, ни один из которых не хочет уступать и готов стоять на своём до последнего. Джейк смотрит в решительное лицо Сонхуна, понимая, что тот прав, но не может заставить себя открыть рот, делая умоляющие глаза, как бы уверяя, что обязательно всё расскажет, но не сейчас, а чуть позже. Сонхун вздыхает тяжело и уходит, отмахиваясь от Хисына, который пытается затолкать в него тыквенный пирог, а на душе Джейка груз десятитонный виснет, когда он видит, как искренне Хисын ему улыбается, как искрятся и сияют его глаза.       Джейк собственными руками крошит, топчет своё сердце и душу.              Джейк готов улыбкой этой вечно любоваться.

***

      — Хисын, нам надо поговорить.       Голос дрожит предательски, как и руки ледяные. Джейк смотрит на тёплое марево оранжевого, с красными прожилками заката, разливающегося на горизонте. Он долго думал над тем, что сказал ему Сонхун тогда, на кухне. Думал, анализировал, взвешивал все «за» и «против» и, в конце концов, после нескольких бессонных ночей, когда он рассматривал белеющий в темноте потолок, изредка расчерчиваемый жёлтыми полосками фар проезжающих мимо автомобилей, принял решение столь непростое, от которого в грудине что-то сводило, а сердце замирало от ужаса, леденея в момент. В горле ком колючий из страха, отрицания, в груди — дыра размер с целую Вселенную и даже больше. Непередаваемое и столь неприятное чувство, от которого огонь в желудке разгорается и сжигает к чертям все внутренние органы, а сердце в ошмётки разлетается от столь высоких температур. Оно, глупое, совсем ослабшее от чувств, не способно более ничего выдержать.       Хисын, до этого спокойно листающий ленту в телефоне на его кровати, оторвал взгляд вопросительный от экрана и склонил чуть голову к плечу. Джейк был уверен, что тот его слушает внимательно, как и всегда, ни слова не пропустит.       — Я люблю тебя.       Выдох в окно едва слышимый, но точно услышанный, бьёт безжалостно по затылку наступившей в одно мгновение тишиной неестественной, словно восковой. И войны внутри сошли на нет. Вместо них пустыня ледяная и облегчение парадоксальное, потому что признался наконец-то. Сказал, облёк в слова то, что клялся унести с собой. Мурашки расползаются по спине и предплечьям противной россыпью, отчего он впивается в подоконник пальцами и жмурится.       Сейчас Хисын должен встать и уйти, хлопнув дверью, а после избегать смотреть ему даже в глаза. Джейк был уверен в том, что предатель. Он предал их дружбу, влюбившись до того глупо и стремительно, что сам не понял, как это произошло, а когда понял, то было уже слишком поздно. Увязнув в болоте, не так просто из него выбраться. И Джейк тонул в этом болоте третий год подряд, изредка предпринимая слабые попытки выбраться из вязкой пучины при помощи рук чужих, объятий холодных и лиц, в которых было что-то схожее, но всё равно отталкивающих. У кого-то были такие же глаза, у кого-то руки или голос. Но это всё равно был не Хисын. Джейк каждый раз терпел крах неудачи, возвращался, словно собака побитая, зализывать раны и ластиться под знакомые руки, что обнимут, пожалеют, отогреют обязательно и никогда не оттолкнут. Так происходило третий год, и Джейк не был уверен в том, что будет делать в том случае, когда Хисын вступит с кем-то в отношения. С кем-то, но не с ним. От этих мыслей хотелось удавиться добровольно.       Джейку противно от самого себя. Он в самом деле так эгоистичен? Так жалок? Одна его половина, такая добрая и светлая, шептала ангельски о том, что примет любой выбор Хисына, только бы тот был счастлив, а другая часть, прогнившая насквозь и грязная, выла хором тысячи демонов, что Хисын принадлежит только ему. И Джейк разрывался между ними, этими половинами, метался то к одной, то к другой, за голову хватался, с ужасом думая о том, что сходит с ума медленно, но верно. Все люди эгоисты, когда дело касается их чувств и дорогих людей, что мир, центр заменяют, вместо сердца сидят и вместо солнца сверкают. И Джейк такой же эгоист, пусть и пытается с этим бороться, но живот скручивает от мысли, что у Хисына когда-нибудь будет кто-то другой. Кто-то, кого тот будет целовать, обнимать. С кем будет спать в одной постели. С кем захочет завести семью.       «Тошнит-тошнит-тошнит-тошни...»       Родные руки на поясе ощущаются десятитонным грузом. Джейк вздрагивает ощутимо, горбится ещё сильнее, но не отталкивает, продолжая жмурится болезненно в попытках сдержать слёзы, готовые горячими дорожками прочертить бледность щёк.       — Уходи, я прошу.       Джейк не должен сорваться. Точно не при Хисыне, который наверняка будет чувствовать из-за этого вину. Только бы продержаться. Дождаться, когда Хисын уйдёт, закроет за собой дверь, и его шаги удалятся по коридору на кухню. Или в гостиную. Хотя, в сущности, абсолютно плевать, куда именно. Только бы подальше от Джейка и его глупых слёз горькой любви безответной.       — Почему это я должен уйти? Ты не хочешь получить ответ?       «Хочу-хочу-хочу!».       — Нет.       — А зря. Потому что я тебя тоже люблю.       Это взрыв сверхновой. Взрыв, который стёр всё. Взрыв, после которого ничего не осталось. Джейк разворачивает в кольце рук родных и смотрит глазами болезненными в такие же глаза напротив. Ему кажется, что он окончательно, точно, стопроцентно тронулся умом, потому что это не может быть правдой. Хисын любит его? Джейк протягивает руку и кончиками пальцев скользит по щеке, ощущает тепло и гладкость кожи. Хисын перед ним настоящий. Он не выдумка, не мираж, не помешательство. Хочется плакать. Хочется рыдать, выть, скулить по-собачьи, виляя хвостом от прострелившего вмиг осознания. Хисын любит его. Джейк видит это по глазам цвета осенних листьев. Даже глупец прочтёт в них любовь. Джейк тот ещё идиот. Хочется взвизгнуть и упасть на колени перед Хисыном. Хочется уткнутся носом в его живот, прижаться как можно ближе и вцепится как можно крепче. Чтобы до боли, до хруста, до искр и сжигающего изнутри огня, вновь разгоревшегося из-за трёх слов.       — Хисын...       Голос сипит, из глаз — звёзды водопадом. А Хисын обнимает крепко, прижимает к себе близко, позволяет уткнутся носом в ключицы и проплакаться хорошо от настоящего облегчения, окатившего с ног до головы ушатом ледяной воды, ошпарившей до колющего в кончиках пальцев удовольствия. Хисын запускает привычно пальцы в волосы на затылке, гладит нежно-нежно, а Джейк плачет, плачет и плачет. Плачет и тонет в запахе таком знакомом, в тепле таком чарующем, в любви такой восхитительной. Потому что Хисын обнимает его и шепчет на ухо своё бесконечное «люблю». Джейк цепляется за него с силой, отпускать не желает, пусть Хисын и не порывается уйти, хрипит надрывно и трётся носом о кожу.       Слёзы заканчиваются резко: он своё уже выплакал, в ночной тишине давясь всхлипами, чтобы никто не услышал. Джейк поднимает голову, и они соприкасаются носами, замирают, ошалелые, словно от испуга. Искра. Огонь бежит по фитилю. А после тлеет. Они соприкасаются носами и, жмурясь, ласково трутся друг о друга. А в голове тишина. И сердце бьётся ровно. Потому что всё именно так и должно быть.       Хисын отстраняется первым, гладит по щеке, стирает ядовитые слёзы облегчения, а после целует веки воспалённые. А Джейк тянется, тянется, тянется, цепляясь одеревеневшими пальцами за спину. Потому что это единственное, что держит его на этой грешной земле. Хисын сцеловывает слезливые дорожки с щёк, ласкает веки, поглаживая пальцами линию челюсти, ведёт губами по носу и чмокает коротко в самый кончик. А после касается губ. Хисын раскрывает его губы своими, касается языком языка, и ледяная пустыня исчезает враз. Потому что Джейк ведётся, его ведёт от той нежности, что скользит в каждом движении, и он подаётся вперёд, ещё ближе, чтобы до запредельного, чтобы до безграничного. Обнимает за шею, тянет ещё ближе.       Потому что, дорвавшись, не может остановиться.

***

             Джейк искренне считал, что дни после признания были самыми лучшими в его безрадостной до этого жизни, потому что Хисын оказался до того ласковым и тактильным, что всегда и везде был с Джейком рядом, всегда держал за руку или обнимал, но не потому что хотел доказать всем, что этот человек принадлежит ему одному, а потому что просто хотел касаться. Джейк был совсем не против такого проявления чувств, сам от Хисына не отставал, то и дело воруя быстрые, смазанные поцелуи и одаривая своими. Он не мог до конца поверить, что чувства, которые росли в нём колючими цветами невзаимности, на деле оказались нежнейшими ландышами с тонким ароматом нежности и обожания.       А ещё они много говорили. Не так, как всегда: о глупой и ничего не значащей ерунде, а о их отношениях. Хисын, как узнал, что Джейк молчал целых три года и целых три года разрушал себя изнутри, ненавидя за предательство, очень долго ругался на него и сетовал на потерянное ими время. Джейк тогда, голову отпустив виновато, кивал как собачка на приборной панели автомобиля, зажимая заледеневшие ладони между колен, потому что когда Хисын ругался, то становилось действительно страшно. Видимо, выглядел он до того жалко и пристыжённо, что Хисын решил сменить гнев на милость и, присев перед ним на корточки и взяв его ладони в свои, посмотрел снизу вверх ласково.       — И чего ты нос повесил, а, тыковка? Я злюсь не на тебя, а на ситуацию в целом, — Джейк, высвободив руки, потянулся за объятиями и получил их. — Потому что это какими дураками надо быть, чтобы ничего не замечать столько времени?       — И то верно.       Сонхун стоял в дверях и флегматично жевал яблоко, совершенно бесстыдно пялясь на обмен чувствами. Джейк оторвался от расписывания невидимых признаний носом по родным ключицам и недовольно нахмурился, пытаясь взглядом показать, чтобы Сонхун свалил куда подальше от его комнаты.       — Дверь плотней закрывать надо. Не одни живёте.       Хисын тихо хмыкнул и погладил Джейка по волосам, с хитрым прищуром глядя на закрытую дверь. Джейк не хотел знать, что ожидает Сонхуна, потому что по излишней лукавости глаз и улыбке довольной, Хисын придумал что-то действительно стоящее.        Джейк искренне считал, что дни после признания были самыми лучшими в его безрадостной до этого жизни, но утренние часы любил он особенно сильно, потому что просыпаться с Хисыном в одной кровати, в его объятиях, с ощущением тёплого дыхания на щеке или шее — отдельный вид удовольствия. Джейк всегда просыпался раньше Хисына и смотрел на то, как трепещут ресницы длинные, как тот сопит тихо-тихо, очаровательно до невозможного. Взглядом очерчивал изгибы и формы тела чужого, повторял пальцами, но всегда над кожей, чтобы не касаться, не разбудить. Любовался, не скрываясь. Это так прекрасно.       — Тыковка, ты опять не спишь.       Хисын приоткрывает один глаз, щурится и улыбается игриво, прижимаясь к горячему телу. А Джейк заворожён, очарован, покорён.       Джейк так чертовски сильно влюблён.       — Я говорил, какой ты такой красивый..?       — Каждый день по тысячу раз?       — И всё равно недостаточно.       Джейк так чертовски сильно любит. Потому что не может прекратить вжимать в себя Хисына. Потому что не может прекратить целовать его, не может перестать играть мелодию на рёбрах чужих, а после перебраться на спину с выпирающими позвонками и, очертя каждый, спуститься на поясницу, чтобы теснее прижать к себе. А Хисын слишком слаб, чтобы сопротивляться такому напору, поэтому подставляется, обнажает шею для поцелуев-укусов, что порхают неспешно от плеча на ключицы и выше, изрисовывая горло метками собственническими. Всё, что Хисын может — издать тихий стон и обнять за шею, чтобы быть ещё ближе. Пальцы Джейка на оголённой коже кажутся раскалённым железом, что плавит до костей и сухожилий, до самой изнанки. Поцелуи переходят на линию челюсти и Хисын раскрывает рот в немой мольбе, тянет несильно за пряди на затылке, но Джейк слишком увлечён расписыванием узоров на бархате кожи, чтобы обратить внимание на что-то такое.       — Пожалуйста...       Джейк отстраняется от него, глядя пьяно из-под упавшей на лоб длинной чёлки, глаз не может отвести от Хисына, что смотрит также мутным взглядом в ответ. Хисын держится за Джейка как за спасительный круг, тянется к нему за поцелуем и получает его, потому что Джейк не может, да и не хочет ему отказывать. Хисын получает поцелуй и удовлетворённый стон тонет в неспешных и мокрых движениях губ. Джейк толкается в рот языком, зарывается пальцами в волосы и под одежду, заставляет прогибаться, чтобы дать больше свободы. И Хисын позволяет. Он прогибается, раскрывается и дышит шумно, ощущая горячие пальцы на бёдрах. Джейк мягко прикусывает покрасневшую губу и оттягивает, а Хисын разбивается о землю собственных желаний с такой силой, что не может подняться, дабы воспротивиться и прислушаться к здравому смыслу.       Джейк гуляет руками по коже, покрывшейся мурашками, доходит обратно до поясницы и замирает, словно в нерешительности, поднимает взгляд и смотрит на Хисына вопросительно. А Хисын никогда не хотел кого-то так сильно, поэтому позволяет всё, что только придёт Джейку в голову, вывешивая белый флаг, обнимает Джейка за запястье и тянет на себя, чтобы пальцы облизать под одуревший, почерневший за миллисекунду взгляд. Хисын думает, что это выглядит пошло. Джейк думает, что это выглядит горячо.       Джейк аккуратен, до невозможности нежен. Плавные толчки рукой ощущаются как что-то невообразимо прекрасное, необходимое, и Хисыну приходится зажать рот рукой, чтобы сдержать рвущийся наружу голос. Джейк наклоняется и целует тыльную сторону ладони, сцеловывает выступившие на глазах слезинки. Ощущения от его губ, чуть обветренных, но таких ласковых, впитываются под кожу, скручивают мышцы и сухожилия, смешиваются и бегут по организму вместе с кровью и вырезаются символами на костях. Хисын смотрит в его глаза и видит столько эмоций разом, что захлебнуться можно. Руки на теле ощущаются так восхитительно правильно, и Хисын снова корит себя за слепоту, за то, что раньше не увидел, не понял обращённого к нему любовного взгляда этих самых глаз, в которых тонет прямо сейчас, ощущая пальцы внутри. И горит-горит-горит.       Хисын сдерживает очередной тихий стон, жмурясь, когда Джейк прикусывает кожу на шее чуть сильнее обычного, а после зализывает в извинении. Контраст боли и нежности бьёт по оголённым нервом тысячивольтным разрядом, и Хисын толкается бёдрами, чтобы, поймав чернильно-чёрный взгляд столь голодных и вязких глаз, сделать это снова. И снова. И снова, пока Джейк не сдавшись и убрав руку, входит медленными движениями и шумно выдыхает сквозь зубы, замерев, давая привыкнуть.       Джейк двигает бёдрами медленно, и Хисын жмурится, рот сильнее зажимает, потому что не может по-другому. Джейк ускоряет темп, и Хисын в моменте готов поверить в то, что это либо сон, либо мираж, либо он вообще умер, потому что не может быть так. Так ярко, так сильно, так хорошо, что до боли, до скрипа сердца, до несдержанного стона, слетающего с приоткрытых губ, потому что Джейк убрал руку. Хисын перестаёт понимать, где он находится. Весь его мир сосредоточился на Джейке, на его губах, целующих везде, куда могут дотянуться и на том удовольствии, которое он ему дарит. Очень горячо. Слишком жадно. Исключительно прекрасно. Потому что это не секс, это любовь в чистом её виде, проявлении, сути.       Возбуждение скручивает, заставляет выть все рецепторы в теле, а оргазм разом уничтожает их все. Стон звучит чуть надрывно, жалобно, словно зов о помощи. Дрожащей рукой Хисын убирает с глаз Джейка чёлку и заправляет за уши, чтобы видеть выражение его лица, глаз, в тот момент. И Джейк кончает, опалив ладони горячим дыханием, от которого внутри Хисына с ещё большей силой загорается любовь.       Взгляд глаза в глаза. Прикосновение кожа к коже. Шёпот губ в губы.       Обезоруживающе влюблённо. Запредельно близко. Безгранично искренне.

***

      Сонхун неподдельно счастлив за этих двух идиотов обыкновенных, которые так влюблены друг в друга, что оторваться не могут от любования друг другом даже в университете. Кажется, что если забрать у Джейка Хисына или наоборот, то что один, что другой просто перестанут существовать. Сонхун смотрит на них и не может перестать улыбаться. Он любит этих двух идиотов обыкновенных до сворачивающегося внутри каната нежности. Можно сказать, что он любит их любовь. Сонхун усмехается, глядя на их спины, на соприкасающиеся плечи и спутавшиеся шоколадные и чёрные пряди прижатых друг к другу голов. Он промаргивает тот момент, когда место рядом, пустующее вот уже три года, занимает некто. У этого некто черты лица мягкие и скулы острые, нос прямой и губы пухлые, в улыбке растянутые. У этого некто волосы светло-русые на лоб спадают, а взгляд кошачий ярко-зелёных глаз. У этого некто улыбка очаровательная. У этого некто сердечко родинки на кончике носа.       — Привет, я Ли Минхо. Подсяду?       А ещё от этого некто — нет, Ли Минхо — потрясающе пахнет апельсиновым штруделем с шоколадом.       Сонхун сражён.