Танец огня

      Аладдин старался не поворачивать головы лишний раз, чтобы ничем себя не выдать, хотя осмотреть девушек, одетых в ту же одежду, что и он, было любопытно. Атмосфера вокруг царила напряженная, все боялись сделать лишний шаг перед лицом султана, но самому парню было почти все равно — он здесь только ради того, чтобы помочь друзьям. Они вот-вот вернутся за ним, точно вернутся, сию секунду. Главное, что они спасли Женю от участи стать женой — или одной из жен — султана, а значит, все уже более-менее хорошо.       Когда ноги начали затекать от долгого стояния, Аладдин немного заволновался. Где же его новоиспеченные друзья? Хотя бы Джинн, они уже не одно приключение пережили, мог бы и поинтересоваться, как дела у него, оставленного здесь на произвол судьбы. Ничего, еще немного и они появятся.       Может, просто незаметно уйти самому? Нет, некрасиво, ведь тогда они могут не пересечься, и парочка из другого мира вовсе может потеряться. Ладно, стоим-ждем.       Ждем-стоим. Говорят, если очень долго ждать, можно увидеть, как мимо проплывает труп твоего врага. Только враг Аладдина уже был заточен в лампе и теперь веселил его клиентов. Так чего же он ждет? Кажется, уже начали: все сильнее засуетились, десятки голосов разом стихли. Все, дождался, теперь… Стоп, что? Нет-нет-нет, ничего такого не должно было случиться. Хотелось надеяться, что все дело в ароматных травах, которые всегда были Аладдину по душе, но нет, то, ради чего все собрались, действительно началось. Визирь уже зачитывал звания их дражайшего султана, которые от подкатившего волнения Аладдин не слышал, чувствуя, как по спине струйкой течет холодный пот. Поняв, что друзья не успели, он попытался рвануть в сторону, но путь преградила стража — и ему не было дела до того, евнухи перед ним или нет, страх вызывали и те, и другие, — и пришлось вернуться на место, словно он правда был одной из девушек, мечтающей стать верной женой. Нет, в целом Аладдин был верен, но становиться женой он не собирался точно.       Пока он нервно жевал щеку изнутри, его-прекраснейшее-великолепие-султан лениво и довольно безразлично спустился со своего пьедестала и, пройдя мимо что-то лепечущего визиря, приблизился к девушкам, оставаясь на почтительно-приличном расстоянии. Невольно заинтересовавшись и, в силу своей юной, склонной к приключениям, натуре, не чувствуя пока страха, Аладдин обвел его взглядом. Может, молва и приукрашивала, но султан был правда хорош собой, и, пускай его взгляд сквозил скукой и тоской, казалось, что глаза его способны засиять ярче самоцветов на его одежде. Поняв, что не только он смотрит, Аладдин опустил глаза — если его поймают, могут и казнить, поэтому нужно стоять тише воды и ниже травы, чтобы его просто отпустили как неподходящую жену. Он даже готов наигранно грустно вздохнуть, что не посчастливилось выйти замуж, только отпустите.       Однако, когда он решился посмотреть, снова столкнулся с пронзительным взглядом. Черт, он и так выше девушек на целую голову, явно выделяется, а теперь и султан на него неотрывно смотрит. Ничего, он опустит взгляд в пол и будет ждать. В конце концов он не девушка и, соответственно, не слишком красив, чтобы чем-то привлечь мужчину.       — Ты.       Усилием воли заставив себя не поднять глаз и не задрожать от постыдного страха, Аладдин ждал, что одна из девушек приблизится к повелителю, и вскоре по городу разлетятся радостные вести, но никто не двигался с места.       — Подойди.       Да сколько можно! Тебя зовут, так что иди, неизвестная красотка, и становись женой того, ради кого ты сюда приехала. Но ни одна из девушек не сделала ни шага. Повисла напряженная, едко-тяжелая тишина, и Аладдин невольно вскрикнул, когда его грубовато толкнули в спину, а рядом с ухом раздался недовольный голос визиря:       — Иди же, глупая, не заставляй Алмаз мудрости ждать!       Он успел только ошарашенно распахнуть глаза, как его уже подвели к султану. Он точно все понял, и теперь ждет казнь или вечный позор — и непонятно, что из этого хуже.       Лицо султана, такое же лениво-беспристрастное, теперь застыло, будто он старался не улыбнуться или не приподнять бровь, заставляя Аладдина напрячься только сильнее. Теперь его оскопят, выгонят с позором, может, тоже заточат в лампу… Страшно представить, насколько богатая у него до казней фантазия!       — Подойди-подойди, красавица, не бойся. — Он готов был поклясться, что в голосе появились насмешливые, даже озорные нотки, не предвещавшие ничего хорошего. — Как твое имя?       Аладдин молчал, не в силах рассчитать, что стало бы менее рискованно: представиться хоть как-то, но выдать себя голосом или молчать, но вызвать его гнев.       — Повелитель, может, стоит спросить другую девушку? — Мысленно он согласился с визирем, но султан только покачал головой.       — Я сделал свой выбор. — Одним мановением руки он заставил всех замолчать и уверенно взял Аладдина под локоть, намереваясь увести. У последнего уже подкашивались ноги, и он был бы благодарен за поддержку, но в совершенно иной ситуации. — Все могут быть свободны, я хочу поговорить со своей невестой наедине.       И, пока его «невеста» до крови закусила губу, он уже сделал шаг в сторону путанных коридоров дворца.       — Но, мой повелитель…       Сделав еще один лениво-изящный жест рукой, он утихомирил визиря и, не отпуская Аладдина от себя, медленно, с величавой неспешностью направился к покоям. Впечатленный, Аладдин не сразу понял, что происходит, и его страх не успел достичь следующего этапа, пока они не завернули за угол, скрываясь из виду.       — Как тебя зовут?       — Я… Ясмин, повелитель. — Пробормотал он, тщетно пытаясь придать голосу нежную мягкость, имя сестры, единственное пришедшее в голову.       В ответ султан лишь неопределенно хмыкнул, словно ясно понимая, что его обманывают, но ничего не сказал. Подумалось даже, что он позволяет себя обмануть. Вот только зачем? Хочет поглумиться над ним подольше? Помогите, кто-нибудь…       Когда перед ним галантно открыли дверь, Аладдин замер, слыша каждый удар сердца в груди, но шагнул в просторную комнату. Его сразу окутал приятный запах благовоний, легкий и почти невесомый, а взору предстало дорогое роскошное убранство комнаты. Расшитые ковры и полотна, сладости на аккуратном столике из резного камня, большая кровать с балдахином — ее присутствие он неосознанно игнорировал. Куда более уверенный и непринужденный, султан, так же под локоть, провел его дальше в комнату и опустился на подушки.       — Расскажи мне о себе, красавица.       Он не мог отделаться от ощущения, что с ним играют, проверяя, насколько далеко он зайдет в этом обмане, но ведь Аладдин изначально не собирался никого обманывать и теперь неловко молчал, испытывая одновременно стыд, страх и, к своему собственному удивлению, любопытство. Он продолжал молча стоять перед султаном, явно приготовившимся к представлению. Он ведь специально устроил его в центре комнаты, думал Аладдин. Почему? И как ему теперь исправлять свое положение?       — Кажется, ты не слишком разговорчива. — Его голос отображал прежнюю скучающую лень, но к ней постепенно примешивалось то же любопытство, с которым так старательно боролся Аладдин. — Может, станцуешь для меня?       Надо было говорить! Кое-как изобразить девичий голос он, может, и сумел бы, а вот танцевать никогда не приходилось. Ну, с друзьями было, конечно, но ведь это совсем разные вещи. Пока он колебался, тщетно придумывая выход из своей становящейся все ужаснее ситуации, султан поднялся с пухлых подушек и подошел к нему. Словно охотник приближался к попавшейся в силки жертве. Но как же он был красив! Как заискрился его взгляд, как переменилось выражение лица… Аладдин впервые за день испугался не чужих мыслей, а своих.       — Ты же не можешь все время молчать. — Крепкая рука снова коснулась его локтя, но повела вниз, к запястью, едва прослеживающемуся под одеянием.       — П-прошу прощения, повелитель. — Голос уже независимо от его стараний подскочил на октаву вверх. — Я не умею танцевать.       Может, из-за этого он передумает и выгонит «невесту»? И Аладдин будет спасен и от позора, и от вихря непонятных ему эмоций. Но их планы очевидно не совпадали: султан за запястье приподнял его руку, а после перехватил поудобнее, сплетая их пальцы.       — Я научу.       Аладдин бросил на султана опасливый взгляд из-под накидки и подумал даже покачать головой, но ведь тогда ему точно грозила бы смертная казнь! Спорящая с господином невеста, подумать только… Хотя, может, это меньшее зло.       Сильные мужские руки приобняли его за талию и направили сначала влево, потом вправо, вынуждая переместиться. Таким рукам, теплым и аккуратным, вдруг захотелось довериться, и Аладдин испугался себя снова. Ладони султана не остановились, теперь опустившись на бедра «невесты» и также качнув их сначала в одну, а после в другую сторону, заставив описать ими что-то похожее на знак бесконечности. В моменте Аладдин опешил и увлекся настолько, что напрочь забыл о том, что он, как минимум, фигурой совсем не похож на девушку. Все-то у него угловатое, без округлостей. Да и можно ли им прикасаться друг к другу до свадьбы, которой у них точно не может быть.       Султан прижался немного ближе, одной рукой крепче обхватил талию, а ладонью второй провел вверх по груди, на что Аладдин даже попытался возразить:       — М-мой повелитель…       — Прогнись назад, я держу тебя, моя душа. — Последние слова сквозили тихой усмешкой, и мужчина надавил Аладдину на грудь. Тот тихо вздохнул и правда откинулся немного назад, расслабившись и доверившись, хотя по спине пробежала дрожь. Султан очертил взглядом фигуру своей избранницы и дьявольски улыбнулся одними уголками губ. Казалось, его глаза все еще смотрели отчасти беспристрастно, но теперь Аладдину не было страшно. Поднявшись обратно, он несколько долгих секунд смотрел на повелителя в ответ, стараясь не проронить ни слова, когда до него донеслось грозное: — Не играй со мной в игры. Подними накидку с лица.       Дрожь, пробежавшая по спине, усилилась, неприятно холодя кожу. Все-таки он попался.       — Прошу прощения, я… Мой повелитель, мне очень жаль, — он хотел бы собраться и звучать спокойнее, но просто не мог.       — Подними накидку, — а вот султан звучал спокойнее некуда, его голос прямо сквозил непоколебимостью. Отступать было некуда.       — Прошу вас, позвольте мне просто уйти. Пожалуйста? — Аладдин никогда не чувствовал себя столь ничтожным, но лицо мужчины не выражало гнева или отвращения. Он был так же спокоен и красиво ленив.       Когда он понял, что попавшийся мальчишка не торопится выполнять приказ, то шагнул к нему ближе, вплотную, и сам аккуратно откинул капюшон, случайно, но нежно, вызывая мурашки, проводя по щекам. Сразу опустив голову, Аладдин с изумлением ощутил, как ее поднимают обратно за подбородок.       — Почему ты в женской одежде и что намеревался делать?       Он замялся с ответом, ведь рассказывать о своих новых друзьях из совершенно другого мира, непохожего на их, было бы чересчур странно, но примешивалась и вторая причина. Аладдин не спешил рассказывать, потому что вдруг захотел, чтобы султан думал, будто других причин у него не было. Новое желание могло бы его напугать, но вызвало лишь удивление, и он неосознанно поднял на него взгляд, тут же отводя обратно.       — Я достаточно терпелив, но не стоит испытывать, — может, ему почудилось, но голос султана звучал нежно и немного насмешливо.       — Прошу прощения, но, — Аладдин сглотнул ком в горле, — я не знаю, как объяснить свое присутствие здесь. Я вовсе не хотел ничего плохого, просто… все так закрутилось, и я не знал, когда мог бы остановить вас, да и не то чтобы, — он почти перешел на шепот, — хотел.       Алмаз мудрости молчал, и тишина понемногу начинала давить, усиливая каждый удар сердца. По лицу разлился стыдливо-испуганный румянец, и горячей щеки коснулась прохладная рука.       — Тогда оставайся.

***

      Кажется, последний раз Аладдин целовался очень давно, будучи еще чуть ли не ребенком или подростком. Тогда вышло откровенно плохо, смазанно и непонятно, но сейчас его губ касались чужие, жаркие и явно уверенные, и он поддавался, застенчиво, почти по-девичьи, прикрывая глаза, совсем не зная, как ему себя чувствовать. Как мальчику из гарема? Нет, нет, ощущения были абсолютно противоположные — он чувствовал себя особенным, единственным, нужным. Это настолько увлекало, что он переступил через стыд, больше распаляясь, поддаваясь неосознанному желанию и почти наглея, пробуя напирать больше и почти бороться за инициативу, которую, конечно, ему не отдали. Султан только крепче прижал его к себе, рукой скользя по талии и вниз, к бедру, вызывая первый стон, еще приглушенный.       — Если будешь так краснеть, то сгоришь. — Его низкий голос раздался возле самого уха, а губы коснулись виска.       — Я вовсе не краснею. — Несмотря на возражения, Аладдин и сам знал, что его щеки пылают. — Или вы говорите о себе? …мой повелитель.       Степень его дерзости в начале фразы равнялась степени застенчивости к ее окончанию, и теперь он явственно понял, заметил особенно четко, что его султану это нравилось. Щепотка озорства и непокорности, вплетенная, будто лента в косичку, в его характер. Явно что-то задумав, султан подвел его к изящному зеркалу в резной раме. Тонкая, наверняка до безумия дорогая работа.       — Видишь? — Рука мягко коснулась щеки, действительно покрасневшей, и Аладдин впервые за долгое время увидел свое отражение.       Отчасти он не узнал себя: длинная почти бесформенная накидка поверх обычной одежды, косички не до конца выправлены из капюшона, но самое главное, то, что удивило его больше прочего, — глаза, само выражение его лица. Аладдин вдруг увидел со стороны, насколько заинтересованным, почти жаждущим он выглядел, и, невольно смутившись, он потупил взгляд, но тут же повернулся к султану лицом, стремясь поскорее спрятать смущение, выставляя напоказ оставшиеся крупицы уверенности.       — Вижу, что на мне чужая одежда. — Он постарался распрямиться и приподнять подбородок, но взгляд глаз напротив, будто потемневших, лишил его всех мыслей до единой.       — Тебе следует это исправить. Сейчас.       Его тон, не терпящий возражений, мог бы возмутить, но Аладдин вновь с удивлением обнаружил, что совсем не хочет сопротивляться. Хотелось поддаться, сделать все, что ему скажут, и Аладдин сглотнул, чувствуя, как рвется наружу то, что он сам отрицал, в чем сомневался, с чем пытался бороться. Развязав веревочки, удерживающие накидку, он дал ей бесшумно скользнуть на пол. Оставшись в привычной одежде, он снова ощутил себя угловатым и нескладным, но стоило только поднять взгляд на султана, Аладдин понял: он такой, какой нужно. Осознание изумляло и приятно грело, и он, секунду поколебавшись, спустил с плеч жилет, впрочем, под таким взглядом чувствуя себя уже обнаженным.       — Как тебя зовут на самом деле? — Султан бережно выпутал его косички из-под чуть давящей ткани.       — Аладдин.       — Тот самый, король воров? — Он усмехнулся. — Говорят, именно ты украл один из драгоценных камней, хранящихся в Старом дворце.       — О, поверьте, это был не я. — Очутившись на секунду в своей тарелке, пусть и прошлой и оставленной, Аладдин приосанился и почувствовал себя увереннее. На его губах заиграла хитрая улыбка. — Уверен, камень попросту сдуло ветром. Здесь иногда ужасно дует.       Наградой его дерзости послужила усмешка.       — С тобой весело, думаю, я не зря выбрал тебя и позволил остаться.       — Но… почему я? — Удивление не давало ему покоя, и в глубине души он полагал, что все произошедшее — ошибка, что его вот-вот отправят назад или, что еще хуже, на казнь.       Алмаз мудрости медлил с ответом и молчал, но когда Аладдин начал было волноваться, он заговорил, спокойно и просто, почти безмятежно:       — Гарем достался мне от отца, и я ни разу туда не наведался, а выбрать невесту требуют традиции, однако я и без того откладывал выбор несколько лет. Понимаешь, что это значит?       Их взгляды встретились, и Аладдин кивнул, прежде чем он успел договорить.       — Хотя ты можешь уйти, если хочешь, король воров.       Но он не хотел. Не зная, как выразить свой порыв словами, он опустился на колени и, взяв подол султанского одеяния, поднес к губам. Ткань оказалась плотнее и жестче, чем он ожидал, но Аладдин прильнул только ближе.

***

      Он знал о существовании бахнаме и один раз даже видел подобный трактат, в котором уделялось немалое внимание и отношениям между двумя мужчинами, но раньше не позволял себе думать о них так легко и открыто, как сейчас, когда пальцы султана касались обнаженной кожи его груди. Аладдин тщетно пытался выровнять сбившееся дыхание и придать лицу уверенное выражение. Он привык жить расслабленно, плыть по течению и ни о чем не париться слишком сильно, но почему-то сейчас стал чуть не полной своей противоположностью: он явно был взволнован, обеспокоен и смущен. Теплые пальцы очерчивали причудливые узоры, словно изучая его, и не торопились заходить дальше хоть каких-то остатков приличия.       — Ты опять краснеешь.       Почти ставшая привычной усмешка пробудила таящуюся в нем уверенность с нотками озорства, и Аладдин подался ближе в немой попытке возразить, показать, что он-то, конечно, знает, что делать и как. Так он оказался на его коленях, упираясь руками в его плечи и едва касаясь бедер ягодицами — смущение подтолкнуло его приподняться. Уверенные и, пожалуй, властные руки прижали его только ближе, и Аладдин запоздало понял, что султан наверняка может теперь почувствовать животом сформировавшуюся твердость. Над ухом, уже покрасневшим, раздался низкий довольный смешок. Обуянный возмущением, Аладдин опустился ниже, не до конца осознанно, но явно успешно дразнясь.       — О, небо, это?..       Он закусил губу, пряча сладкий вздох, когда султан непроизвольно толкнулся навстречу, и несмотря на несколько слоев ткани между ними, изгибы их тел соприкоснулись слишком удачно, слишком открыто и распаляюще.       — Если ты не испугался, моя драгоценность, передай мне флакон со столика.       Аладдин, слишком увлеченный, уже крутил в руках стеклянный флакон с маслом. Когда он попытался снять крышку, султан остановил его, потянув вниз тонкие шаровары, вынуждая уронить флакон на мягкое покрывало и накрыть его руки своими. Положение было в равной степени непривычное и захватывающее, и вскоре, зачарованный потемневшим и явно таким же увлеченным взглядом, Аладдин убрал руки, давая раздеть себя окончательно.       Султан был очень осторожен и обращался с ним до неловкого бережно, неспешно разогревая, дразня и расслабляя сначала почти невесомыми касаниями, плавно углубляющимися и более открытыми, мягко перебирал его волосы, давая Аладдину спрятать в изгибе своей шеи и пылающее лицо, и приглушенные стоны. Если раньше юноша и думал, каково ощущается быть в чьих-то руках, быть ведомым, то сейчас он впервые почувствовал, как сильно хочет стать одним целым с другим человеком, насколько он готов довериться и подпустить к себе ближе. Ему становилось все жарче и воздуха не хватало все сильнее, пока длинные пальцы касались его внутри, исследуя и подготавливая, надавливая томительно-приятно, выскальзывая и входя снова. Заметив, насколько он увлекся, султан нарочно замедлился, и Аладдин сам подался ближе, вбирая пальцы с влажным, более чем неприличным звуком.       — Я не могу больше ждать, — собственный голос показался ему незнакомо-звучным, мягким и очень трепетным. — Пожалуйста…       — Потерпи еще немного, — султан приложил палец к его губам, когда он захотел возразить, и Аладдин, не удержавшись, обвел подушечку кончиком языка.       — Какое бесстыдство, — однако, усмехнувшись, алмаз мудрости скользнул в его рот, заставляя отвести взгляд.       Вскоре пальцы покинули его разгоряченное тело, и, к удивлению юноши, султан замер, словно над чем-то раздумывая, и откинулся поудобнее.       — Раз ты готов… начинай, — блеск его глаз искрой пробежался по коже.       Едва переведя дух, Аладдин понял, что он имеет в виду, и неосознанно закусил изнутри щеку, представляя и мысленно примеряясь. О, небо…       — Конечно, если ты не хочешь...       — С-секунду, одну секунду.       Выдохнув в, казалось, уже раскаленный воздух, он опустился чуть ниже, касаясь ягодицами его немаленького и очень твердого возбуждения, чувствуя, как по щекам расползается румянец, а перед глазами встает липкий горячий туман. Руки султана собственнически сжали его ягодицы, чуть разводя их в стороны, и, не давая себе сомневаться, Аладдин с протяжным стоном плавно опустился вниз, принимая его. Чувство, куда более полное, охватило его, заставляя остановиться.       — Тише, не торопись, — теплые ладони заботливо придержали его, а низкий голос сквозил уже привычной хитро-довольной усмешкой. — Не знал, что ты такой жадный.       Привыкнув к яркому распирающему ощущению, Аладдин попробовал приподняться обратно, и с его губ сорвался более четкий стон, за которым последовал еще и еще один, пока он продолжал сначала аккуратные, а после все более смелые движения. То, что султан предоставил ему почти полную свободу, очень горячило, как и возможность видеть его лицо, малейшее изменение на нем, но заметив, что и за ним пристально наблюдают, Аладдин вздрогнул, утыкаясь в его шею, оставляя на ней легкий поцелуй, а после, поддавшись неясному порыву, чуть втягивая кожу.       Когда губы припухли от поцелуев и покусываний, а бедра начали заметнее дрожать, султан удобнее приобнял его рукой, направляя навстречу, пока вторая, немного подразнив низ живота, скользнула дальше, не брезгуя коснуться его в самом чувствительном месте, заставляя сбивчиво стонать, пытаясь податься в обе стороны сразу. Совсем лишенный мыслей, Аладдин почти сходил с ума, чаще дыша в его шею, путаясь в собственных стонах и вздохах, неосознанно сжимая в руке волосы на его затылке, запоздало думая, что, наверное, стоит как-то предупредить, насколько он близок. Но он не успел: по телу пробежала крупная дрожь, и он, только сильнее прижимаясь к мужчине, излился на его живот, неосознанно находя эту картину очень непотребно-красивой.       От его слуха ускользнули слова, слетевшие с губ султана, но он кивнул, мысленно прося его продолжить. От каждого толчка по телу разливалось тепло, которого словно можно было коснуться, и Аладдин хватался за крепкие плечи, сбивчиво шепча что-то совсем неразборчивое, до покрасневших кончиков ушей чувствуя, как сжимается и пульсирует собственное тело. Ему не доставало воздуха, а бедра, приподнимаясь, дрожали только сильнее. Кажется, он позволил себе оставить на плече султана мягкий укус, когда тот испачкал его ягодицы на одном из сильных толчков.       — Черт, это... с ума сойти, — он вздрогнул в последний раз, когда султан, помедлив пару секунд, вышел из его разморенного тела.       Нежным движением погладив его спину, султан откинулся назад, укладывая его на себя сверху. Аладдин чувствовал себя неспособным собрать ни одной внятной фразы, не говоря уж о том, чтобы одеться и уйти, но никто не спешил прогонять его. Напротив, заботливые руки перебирали его волосы, иногда ненамеренно щекоча шею, и уже сквозь дрему Аладдин услышал знакомую усмешку:       — Оставайся, если хочешь, король воров.