Бессмысленно

У Бориса сильные руки. Он умеет душить и сожалеть, и это невиданная жестокость для сына Божьего, потому что, выходит, он даже себя не любит — что уж о ближнем говорить. А у Олега они, может, такие же сильные, но они теплые-теплые, родные. Олег его обнимал, жалел, в его действиях нежности всегда было через край, и почему-то Сергей этого то желал, то избегал всеми силами, раздражался, считал крайне бесполезной для него сопливостью. Так нельзя, Олег ведь старается. Для него старается. Старался. Теперь Разума обнимать не будут, не потому что перехотели — просто некому. Борис совсем не похож, но Сергей слепо ищет схожие черты. Это ведь он, слуга Божий, лишил его смысла жить. Бориса ждут, за Борисом готовы ехать на край света, тратить миллиарды на вооружение, чтобы забрать, ради него грызут друг другу глотки, подставляют, ссорятся со всем миром и врут самому Господу, ради него умирают, забирая с собой десятки-сотни людей — ради него что угодно сделают, ему даже не обязательно просить, достаточно улыбнуться, а за Серым ехать больше некому, ибо едва ли кто-то утешит его так же умело, как Олег. Олег ведь даже слова не всегда подбирать мог, говорил наобум, что слаще звучит, то и выпалит. Любяще, на деле, говорил. Олег ему был мил любым, в любых ситуациях. Олег плохо не сделает, не рискнет, он его безумно ценит, и все повадки его знает наизусть. То, что не знает обязательно запомнит, ибо он правда-правда дорожил. Так пусто без Олега, везде пусто. В кровати, в комнате, в квартире, во всем Петербурге, во всей глупой-глупой-глупой России, которая без Волкова совсем обеднела для него. Он тщетно ищет его среди окружающих, цепляется за малейшее сходство, почти плачет, когда осознает, что Олег навечно далеко. Чье-то единственное утешение для него хуже, чем возвращение туда, а ведь он готов был смерть предпочесть, лишь бы не все эти лица, слова и голоса. Его бросили? Но бросают только некрасивых жен и нелюбимых жен. Сергей красивый до безумия, Олег так часто это говорил, что грешным было бы не заучить. Борис молитвы не так хорошо знает, как Серый эту простую-простую «истину». А не любить Олег его не мог, но он и не женушка, значит, бросили от чего-то другого. Почему вообще бросили? Потому что раньше Олег всегда себя берег, а сейчас не берег, будто позабыл, что кто-то без него поломается окончательно, и никто более не соберет, ибо более никому не нужен. Волков его любым терпел, любым лелеял, он вообще любым его принимал, любым образом принимал, будь то ласка, смех, редкая злость. Он злился по-особому, он не пугал, не злил в ответ, он будто воспитывал. Это когда твой любимый родитель злится, только тебе точно-точно не страшно, ибо Волков скорее себя убьет, чем Разума ранит. У Олега была сотня вариантов, он мог жить, работать, дни проводить с друзьями, вечера — с семьей, но он предпочел одного-единственного Сергея всему миру, он предпочел, казалось бы, почти полное одиночество, запирая себя один на один с психом, но он предпочел именно это. Всему мирскому счастью он предпочел счастье небесное. Сережа свыше Бога, Сережа важнее молитв и веры, Сережа красивей храмов и изящнее икон, Сережа лучше, легче, теплее, светлее, милее. Олег его обожал, безумно обожал, он едва не повернут был, но сохранял свои чувства невинными и красивыми, непорочными, потому что он знал — никакое собственническое желание не утешит Разумовского более, чем теплые объятия. Он старался утешать без повода и слез, потому что хорошо знал — Сереже было тяжело всегда. И с Огнепоклонником, бред все это, но мучило его ненаглядного рыжего безумно. Жалко было, ужасно жалко, хотелось рыдать ночами от того, насколько мало Волков мог сделать для него. Можно было остаться без памяти, забыть о себе все-все-все, воспринять мир врагом, но Олег знал наверняка, что Разум будет его вечным светом, и едва ли его можно будет позабыть хоть когда-нибудь. Нельзя так, кто же тогда о нем будет помнить? Помнить как о хорошем человеке, хотя Олег помнил о нем как о более, чем прекрасном человеке. Ему всяко слов не хватало описать свои чувства, ну, мало что он там читал, но он не любил Евангелие и иные священные писания, чтобы описать Разумовского более точно. Вот Борис — пожалуйста, если бы он нашел в это спасение, рассказал бы без слов. Но Борис не тот, он безумно чужой, он внешне-то такой же — невинный, почти слабый, безобидный. Печальный. Но образ его помрачнел. Вот бы раб Божий пережил печаль ту же, что и Разумовский. Он бы, наверное, не выдержал. Его бы смерть не спасла, потому что он не заслужит спасения, теперь уж точно не заслужит. Сережа ведь его не заслужил. Он безумно пытался, он за это Спасение цеплялся, а Его, точно глупую игрушку, отобрали. Нагло отобрали, изорвали, испортили — оставили Серого плакать одного, над останками его Спасения — над воспоминаниями. Но нет в мире чего-то такого же, как Олег. Ничего не согреет лучше, не утешит скорее, не полюбит сильнее. Ну правда, нет такого. Люди о таких чувствах не знают, они всего этого не заслужили, потому что страдали они недостаточно. Хочется говорить все бредни Олегу и реветь ему в крепкое плечо, ему приходится рыдать в оставленные у Серого в квартире вещи, потому что это единственное, напрямую принадлежащее Олегу. Больше ничего «его» нет, кроме самого Разума. Он старается держаться, должно же что-то от его ненаглядного Волче быть в этом мире? Не нужен ему мир. Все напоминает о нем, от всего плохо становится, потому что это «все» нельзя сжать крепко-крепко. Нельзя ведь мертвого «не отпустить». Кто знает, куда Борис его дел? Даже в лоб не поцеловать на прощание. Пропал Олег. Навечно пропал. Сиди и рыдай, как маленький ребенок, как несчастная душа. Заблудшая душа. Его со светом более никто не сравнит, и не пожалеет более никто. Он, повторяясь, больше никому тут не нужен. И ему никто не нужен. Больше точно никто не нужен, смысла более ни в ком нет.