Дары для мертвеца

      То был кошмар.       А, может, вещий сон.       И начал Убийца собирать дары для Мертвеца,       Надеясь вымолить у него прощение.              Первого мотылька Убийца нашёл на подоконнике цирюльни.              — Итак, с меня вся влажная уборка, а с тебя — стирка. Не забудь про занавески. Из них, похоже, и при хозяевах-то сто лет пыль не вытряхивали.              Виктор стоял в дверях и заворожённо наблюдал за домашними хлопотами Хейда. Неужели и раньше вор звучал так живо, звонко? Каждая фраза будто разлеталась в воздухе искрами. Или Виктор просто успел забыть? Так быстро…              Для Хейда уборка не была наказанием. Скорее — попыткой успокоить себя иллюзией контроля, пока весь город вокруг полыхал в огне. Никогда не получалось разделить его рвение. Подобные «воспитательные задания» ещё в юности выбили из Виктора всякую любовь к метле. Но с Хейдом многие занятия, которые раньше казались противными или муторными, становились чуточку веселее, или хотя бы терпимее: будь то стирка пыльных штор, мародёрство, заказные убийства… А ещё на время уборки Хейд становился улыбчивым и мягким, что было редкостью для этого человека-колючки. Если он и ворчал, то лишь на нерасторопность Виктора.              Пружина в корпусе патефона едва слышно поскрипывала, пока Хейд заводил её длинным рычагом. Щелчок — это игла опустилась на пластинку. Цирюльню наполнили первые аккорды беззаботной мелодии. Виктор невольно вздохнул: он знал эту пластинку наизусть. Хейд слушал её снова и снова, когда собирал механическую птицу. Так и не захотел признаваться, чем же эта мелодия его зацепила. Просто молча включал — и уходил мыслями куда-то, где Виктору не было места.              Хейд решительно закатал рукава рубашки до локтей и взялся за швабру. Рассветные лучи проходили сквозь мозаичное окно и украшали спину вора разноцветными пятнами: зелёные светлячки у лопаток, синие точки, будто капли краски, расплескались по плечам, а чёрные волосы украсили золотые монеты. Хейд двигался по комнате легко, с грацией, словно вместо куска дерева с тряпкой вёл партнёршу по танцам. Не уборка, а вальс.              — Ну же, Виктор, не тормози. Иначе мы до вечера провозимся, — бросил Хейд через плечо. На лице мелькнула улыбка: кривая из-за шрамов, подсвеченная солнечными зайчиками, которых так и хотелось поймать губами. — Мне нужна помощь моего лучшего подельника.              Ком поднялся к горлу. Виктор боялся пошевелиться или сказать хоть слово. Он умеет только всё рушить, портить, уничтожать, и это прекрасное видение осквернит собой тоже. Но Хейд ждал ответа. И когда тишина затянулась, он начал хмуриться.              — Хейд… Мне так жаль.              Музыка затихла — кончился заряд в патефоне. Самообладание Виктора тоже иссякло. Он порывисто шагнул вперёд, протянул руки к Хейду, хотел схватить его — такого живого, болезненно реального, — и крепко прижать к себе.              Вор, не прерывая свой танец чистоты и порядка, ловко увернулся от объятий.              — Нет уж, мистер Раймонд. Жалобная морда не спасёт вас сегодня от работы, — строго одёрнул его Хейд. — Тряпку в руки — и пошёл! Раз уж живём здесь вместе, то и порядок должны соблюдать тоже вместе.              Второго мотылька Убийца нашёл на краю водяного колеса.              — Ух и выбесил ты меня в тот день, помню.              Хейд сидел на подоконнике старой мельницы, вытянув ноги — сейчас он напоминал ленивого, разнеженного полуденным зноем кота. Ветер перебирал короткие чёрные волосы, запутывался в них, трепал и снова отпускал. Виктору тоже хотелось дотронуться. Пройтись пальцами по слегка вьющимся прядям, чуть задержаться за ухом и ощутить чужую дрожь.              Мир за окном утопал в вязкой сонливости. Всё казалось медленным: и редкие дуновения ветра, и ползущие по небу облака, скрип водяного колеса и даже собственные мысли. Воздух в мельнице пропитался запахом тины, сырой земли и старой древесины. Проклятье давно унесло из Дарнелла пение и щебет, лай и рёв. Всё живое, что могло сбежать — сбежало. А мошкара осталась: так и вилась в лучах солнца, точно пыль.              — Я ещё тогда подумал: «Вот же свела меня нелёгкая с упрямым и совершенно безумным бараном», — сказал Хейд и усмехнулся.              Со стороны казалось, что он говорил сам с собой: вор ни разу не оглянулся на Виктора, взгляд его раскосых глаз блуждал по пейзажу за окном — не особо-то и живописному. Старые домишки будто вдавились в землю под тяжестью времени. Заборы уже не выдержали — покосились. Сложно поверить, что они всё ещё находились в черте Дарнелла. Казалось, будто заглянули на чердак и увидели забытые там на десятилетия игрушки.              — Но когда ты сожрал чёрта и перетряхнул ради меня весь Муравейник… — пальцы Хейда задумчиво скользнули по шрамам на подбородке, а ухмылка стала больше напоминать улыбку, — признаться, тогда-то в первый раз моё сердце и дрогнуло. От ужаса, как я подумал, — добавил он и тихо рассмеялся.              Солнце поднялось ещё выше, но палящие лучи не дотягивались до Хейда. Массивное колесо мельницы заслоняло его от зноя, как ладонь заботливой матери. Вор всегда предпочитал оставаться в тенях.              — Тебе единственному я доверю свою жизнь без малейших раздумий, — наконец сказал Хейд небрежно, как о ерунде какой-нибудь. Делал вид, что для него подобное признание не звучало на уровне любовного.              Виктор накрыл ладонью смуглые пальцы. Каждую царапину и шрам на них он успел выучить наизусть, пока не раз касался губами. Пальцы чуть дрогнули, и Виктор сжал их крепче, пытаясь удержать не просто руку — саму суть Хейда: свободолюбивую и вечно ускользающую, как дым или тень. Хотел вернуть себе свою Сороку.              — Хейд, я тебя подвёл.              И без того сонный мир замер окончательно, пока Виктор ждал ответ. Нервы натянулись до предела. И в этот самый момент, точно посланница судьбы, мошка влетела Хейду прямо в нос.              — Тьфу ты, дрянь! — он фыркнул, мотнул головой и сморщился так комично, что всё напряжение само собой рассеялось.              Виктор невольно улыбнулся. Но стоило ему на миг ослабить бдительность, как пальцы Хейда выскользнули из его хватки так легко, будто состояли из воздуха. Что раньше, что сейчас — у Виктора никак не получалось удержать его рядом.              Лишь однажды он поймал Хейда. Тот раз стал для них и последним.              Третьего мотылька Убийца нашёл на крыше.              Когда-то стальная рыбина на крыше цирюльни «Рыбий хвост» привлекала много внимания своим необычным видом. Теперь от неё остался кривой остов из ржавых дуг, когда-то изображающих плавники, да хвост-усы с болтающимися проводами. Украшение из конструкции вышло таким же, каким и укрытие от пронизывающего ветра — отвратительным.              Хейд сидел на матрасе под боком Виктора, пряча нос в его предплечье. Пытался найти в большом горячем теле рядом с собой спасение от непогоды. И ведь знал прекрасно, что Виктор с радостью обнял бы вора, закрыл собой и от ветра, и от всех невзгод. Но таковы правила игры: пока Виктор не пытается ловить, Хейд пытается убежать.              Однако и в таких узких рамках можно немного схитрить. Виктор почти лёг на матрас, упираясь в него локтями. Да, неудобно, зато голова Хейда теперь лежала на его плече. Виктор прижался щекой к спутанным волосам, но аккуратно, без нажима — иначе дворовой кот мигом зашипит и удерёт вниз. Вдруг раздался грохот. Во время своих манипуляций Виктор случайно задел ногой пустую бутылку, и та покатилась по черепице к краю крыши. Вина в ней хватило, чтобы рассказать правду. Но не хватило, чтобы её принять.              На востоке, сквозь разорванные облака, горел закат — почти кровавый, с золотыми прожилками. А с запада ползли низкие, тяжёлые тучи. Они не торопились, но их приход был неизбежен. Совсем скоро выпадет первый снег. Если бы только Виктор мог, он бы разогнал все облака, вернул свет, тепло — но даже ведунам не под силу нарушить некоторые Непреложные законы.              — Хейд, — с тоской позвал Виктор. — Я так по тебе скучаю.              Хейд не ответил. На миг почудилось, что он заснул, но нет — если слегка наклонить голову, то было видно, как он наблюдал за медленно ползущими в их сторону тучами.              Что-то говорить и правда уже поздно. Хейд всё знал: и кем Виктор оказался, и какая судьба им уготована. Но всё же… он не уходил. Капкан сработал, зубцы сомкнулись, и они оба в него попались. Даже если один из них зарычит и перегрызёт другого — цепь из мести и крови не разорвётся так просто.              Четвёртого мотылька Убийца нашёл на окровавленном первом снеге.              На детской площадке лежал свежий, рыхлый снег, ещё не примятый подошвами сапог и ботинок. Снежинки падали с чёрного неба, как пепел после пожара — лениво, не торопясь. Фонари давно не зажигали — некому было, но и без ведовских сил Виктор всё прекрасно видел, хотя тучи скрыли с неба луну. Казалось, что снег тускло сиял сам по себе.              Хейд сидел на краю ржавой карусели. Он то вытягивал ноги, будто желая оттолкнуться со всей силы, тот вдруг резко сгибал колени и возвращался на место, не давая карусели набрать ход. В ладонях он скучающе катал снежок.              — Терпеть не могу зиму. Холодно, голодно. Снег будто приносит с собой все несчастья мира — всё самое поганое зачастую случалось со мной именно зимой, — ворчал Хейд, пока доводил свой снежок до совершенства. Дотошный даже в такой ерунде.              Внезапно снаряд описал дугу и устремился прямо в Виктора. Тот на рефлексах успел поднять ладонь, и снежок глухо ударился об неё и рассыпался серебряными искрами. Чертовски меткий бросок, учитывая, что у Хейда не было времени прицелиться. Из-за его таланта всё и рухнуло.              — Раз уж мы на детской площадке, то можно и поиграть немного? — хмыкнул Хейд и стряхнул снег с ладоней. — Вот веришь, нет — а в детстве я на таких ни разу не развлекался. Всё не до того было… Да и прогнали бы такую шпану, как я. Нигде я не мог найти себе место, даже на родине.              Последняя фраза прозвучала без горечи или жалобы. То была констатация факта.              — Но рядом с тобой… оно как-то и неважно стало, — Хейд всё-таки оттолкнулся ногами и прокатился на карусели один оборот. — Я ведь на полном серьёзе думал плюнуть на всё и уехать с тобой в столицу. На юге, говорят, и зимы-то почти нет. А Дарнелл пусть горит себе синим пламенем. Без нас.              Скрипучая карусель быстро наскучила Хейду. Спрыгнув с колеса, он сделал пару шагов, нарочно раскидывая снег в стороны носками сапог. Пытался хоть как-то себя развлечь, наверстать упущенные годы детской беззаботности, но не тот он уже человек, чтобы легко расслабиться. Совсем не тот.              — Да… Пожалуй, рядом с тобой мне было так хорошо, что захотелось растянуть это чувство на всю мою короткую жизнь, — наконец Хейд подвёл итог своим мыслям. А может, говорил так нарочно, зная, что подобными признаниями резал Виктора, как мясник подвешенную на крюку свиную тушу.              — Хейд…              Вор раскинул руки и с коротким смешком рухнул прямо в сугроб. Снег взлетел, обдав его с боков, облепив волосы и забившись под пиджак. Вставать он не спешил — белая перина пришлась ему по вкусу. Виктор медленно подошёл ближе. Смотреть так сверху на Хейда, лежащего в снегу, для него было невыносимо: в тенях начинала мерещиться кровь, а в завываниях ветра — шорох грачиных крыльев. Поэтому Виктор лёг рядом, на расстоянии ладони. Повернулся набок, чтобы лучше видеть профиль Хейда — слегка курносый нос, ресницы в белых снежинках, кривой изгиб губ. Хотелось выжечь этот образ в памяти. Как в наказание. Одним клеймом больше, одним меньше — уже без разницы.              — Прости меня.              В следующий миг Хейд вдруг повалил Виктора на спину и уселся сверху.              — Моё прощение дорого стоит, знаешь ли, — в голосе Хейда было столько же холода, сколько в ненавистной ему зиме. Зато его ладонь, когда легла на щёку Виктора, прямо на шрамы от когтей грача — обожгла раскалённым тавро.              Пальцы слегка надавили на кожу, и с удивительной лёгкостью оставили новые раны поверх едва заживших. Ногти Хейда и правда изменились. Стали чёрными, как кусочки угля. В глазах погасла жизнь, осталась тёмная бездна — непроглядная и вечно голодная.              Хейд… Нет, чудовище. Оно дождалось, пока соперник выбьется из сил, пытаясь вырвать лапу из капкана, и теперь готово нанести ответный удар. Чудовище верило, что это поможет ему освободиться из ловушки.              — Я готов заплатить, — Виктор не отпрянул. Не испугался.              Вместо ответа открылся искривлённый шрамами рот, и Виктор увидел зубы — чёрные, острые, будто высеченные из осколков обсидиана. Прожорливое чудовище склонилось — медленно, как любовник, желающий растянуть их милую игру.              Или как зверь, которому разрешили подойти за вожделенным угощением.              И принёс Убийца сердце своё Мертвецу,       И пожрал Мертвец сердце его, но остался голоден.       И принёс Убийца душу свою Мертвецу,       И пожрал Мертвец душу его, но остался голоден.       Голоден…       Голоден…       Голоден…