when you blooming, when you crying

«Тень, скрытая в радости, становится слезой, тихо касающейся сердца».

      Слёзы — признак того, что тебе не всё равно. Это значит, что боль нашла выход, и ей нельзя препятствовать. В ином случае она поселится глубоко в сердце и будет ранить: ранить тело, разрывать душу и отравлять мысли.       Сынмин не плакал. Никогда. Даже когда был ребёнком и сбивал колени до крови. Неудачи он принимал за вызов, а расставания не значили ровным счётом ничего.       Сынмин никогда не плакал, пока…       — Гори, блядь, в аду! — кричал он в небо, стоя на крыше. — Ты и твоя сраная любовь!       ...пока не встретил Минхо.       Он и не матерился никогда. Терпел и держал в себе — до тех пор, пока не узнал вкус предательства. Его сердце облили грязью, чувства оскорбили. Сынмин бы написал книгу в трёх томах про то, что он испытывал, но слов бы не хватило. Или не хватило бы его самого.       «Чувствам не прикажешь,» — говорил Минхо. — «Я не могу это контролировать.»       — Ёбаный пиздун! Всё можно контролировать… — и тихим голосом добавил: — Я же смог… смог…       А по лицу уже текли слёзы, срываемые порывами ветра.       Вокруг всё выцвело. Даже небо — ни синее, ни серое, просто… блеклое. На языке — соль и горечь разочарования. Сынмин смотрел перед собой и не видел ничего — взгляд размывался, а под ним — высота в четыре этажа.       Слёзы — признак того, что тебе было что терять. Значит, было то, что ты не хотел отдавать ни при каких обстоятельствах. Это что-то проросло глубоко, пустило корни и хотело бы расцвести, но его вырвали с корнем, не дав даже шанса на жизнь. Хотя бы на день. Хотя бы на час.       Сынмин не жадный. Ему достаточно было и мига — ощутить эту всеми расхваленную влюблённость. Но по итогу — выкорчеванная грудь, обсыпанная солью.       Больно? Не то слово.       — Эй! Придурок, а ну слезь оттуда! — кричал знакомый голос за спиной.       Сынмин обернулся — действительно знакомый.       — Я и не собир…       Но нога неудачно соскользнула с края, и тело потянуло вниз — словно невидимые руки услышали плач, пришли обнять и навсегда успокоить.       — Хёнджин… — единственное, что получилось выдохнуть сдавленным голосом, прежде чем Сынмин закрыл глаза от страха.       И он упал — в объятия, со звуками болезненного кряхтения под собой. Хёнджин — так себе спасательная подушка, но он тёплый. И очень злой.       — Ты совсем ёбнулся, алло?! Если хочешь сдохнуть — делай это красиво и по другой причине!       — Я не хотел…       — Да конечно! Тогда на кой сюда полез?       — Я всегда тут сижу, когда нужно побыть одному.       — На краю крыши? Пизди больше, засранец, — выдохнул Хёнджин, всё ещё крепко сжимая Сынмина в руках. — Как же ты меня напугал…       Слёзы — признак того, что ты ещё жив. Живые могут чувствовать переливающийся спектр эмоций внутри себя — в отличие от мертвецов.       Сынмин был жив, чувствуя кожей сквозь одежду тёплые объятия. От этого тепла хотелось расплавиться — и он плавился. Слезами — в тонкий весенний пиджак, пряча лицо от растерянного взгляда.       — Давай, пропой мне сопливую серенаду. Хах, боже… — с обнадёживающей улыбкой сказал Хёнджин, слегка поглаживая парня по спине. — Ты такая плакса оказывается?       Слёзы — признак того, что будут шрамы. А по шрамам — повторно резать сложно.       — Всё будет хорошо. С каждым новым днём будет всё лучше и лучше. А потом…       Сынмин не слушал. Он плакал за все двадцать два года.       Честно признавая, что ему больно. Что ему не всё равно. Понимая, что надо отпускать и не пытаться врать самому себе. Собраться, залечить раны — и временами почёсывать их, звонко смеясь.       Или грустно улыбаясь.

«Улыбка, расцветшая в печали, — самая сильная и самая нежная.»

      Улыбка — признак того, что наступило бессилие. Это значит, что всё, что могло случиться, — случилось, и остаётся только смотреть вслед. Наблюдать, как медленно растворяются в свете самые яркие чувства.       Хёнджин улыбался. Всегда. В детстве он понял, что улыбающихся детей любят сильнее, дают больше сладостей и всегда держат на хорошем счету.       Хёнджин всегда улыбался, пока не встретил Сынмина. Физическое воплощение строгости и консерватизма. Человек-стена. Человек с железным сердцем. Но железо имеет свойство окисляться на воздухе. Так и сердце Сынмина было покрыто мерзкой ржавчиной, где воздухом стал какой-то мужик, который не умел контролировать член в штанах.       — Всё будет хорошо, — шептал Хёнджин. — С каждым новым днём будет всё лучше и лучше. А потом ты проснёшься и поймёшь, что груз с плеч упал.       Но Сынмин рыдал на плече, дрожал и пытался вжаться так, словно боялся рассыпаться и улететь вместе с ветром. А Хёнджин отчаянно улыбался и хотел сжечь того мужика заживо. Его чувства — запутанный лабиринт без выхода, и он блуждал в нём, спотыкался и упирался в стены.       — Ты похож на варёный пельмень, — сказал Хёнджин, вытирая мокрые щёки.       А он любил пельмени.       Можно ли Хёнджину быть настолько близко? Что вообще ему было можно? Подойти ближе, взять за руку, спрятать от мира?       Улыбаться. Ему можно улыбаться широко и делить пополам боль.       Улыбка — последнее, что остаётся, когда теряешь всё. Теряешь, не имея с самого начала. И тяжесть того, что не уберёг. Не успел этого сделать, довольствуясь малым — наблюдая издалека.       Хёнджин был до ужаса жаден, но скрывал это под толстыми слоями масок: радости, беспечности и легкодоступности. Люди думали, что он — самый милый человек на свете. Сам Хёнджин думал, что хуже и омерзительнее человека, чем он, на свете нет. А Сынмин думал, что Хёнджин просто дурак — и это радовало. Радовало и чертовски злило.       Потому что Хёнджин дрейфовал и останавливался там, куда прибьёт волной. Стоило течению сменить направление — он, улыбаясь, отпускал.       — Я же… — задыхаясь говорил Сынмин. — Хёнджин, я же…       Но Сынмина отпустить было невозможно. Он держал как якорь, хотя Хёнджину больше нравилось сравнение с маяком.       — Чш-ш-ш, — успокаивал парня Хёнджин. — Хочешь, мы его ослепим и отвезём на остров?       — Нет! Ты совсем дурак?       — Я, может, и дурак, но гениальный дурак!       Сынмин наконец-то улыбнулся. Улыбнулся Хёнджину.       Он бы стал предводителем клоунов, начал клоунский парад и превратил весь мир в цирк — лишь бы Сынмин улыбался вот так. Только так и только ему.       Улыбка — как способ убедить себя, что жив. И Сынмин был аккумулятором, заряжая давно заглохшее сердце. Менял значения бутонам на коже и заставлял чувства перерасти во что-то более объёмное.       Раньше Хёнджин закрывал сердечную боль татуировками, шутливо называя это цветением. Он прочитал какую-то книгу на японском и решил, что большие цветы пиона на коже будут выглядеть круто. Так символично, так…       Красиво? Точно нет.       — Не вставай, — тихо произнёс Хёнджин, плотнее сжимая руки вокруг талии. — Давай полежим так ещё немного.       Сейчас эти линии значили только количество поражений в борьбе с самим собой. Семнадцать раз он пускал в себя человека, семнадцать раз его перемалывали и оставляли с широкой улыбкой. А Сынмин уткнулся носом в одну из таких меток — зарёванный, абсолютно потерянный и чертовски тёплый.       Они — обречённые? Они — больные? Неудачники? Безумцы? Конченные? Без конечной цели, бесконечно бродящие в этом большом мире.       Кем они могут быть друг другу?       Улыбка — как ширма, способ спрятать уродливые шрамы. Но какой в этом смысл, если шрамами покрыто не только внутри, но и снаружи? Улыбка — один большой шрам Хёнджина, в то время как у Сынмина — это лекарство. Сладкое и похожее на солнце.       — Пожалуйста… — и шрам Хёнджина надорвался, проливаясь слезами, — я хочу обнимать тебя… чуть дольше.       Сынмин всё понимал и терпеливо ждал, поглаживая рукой один из чёрных цветков на плече.       Хёнджин всё понимал — и тихо плакал, захлёбываясь воздухом.       Они оба расцветут тогда, когда прольют все слёзы.       И с лёгкой душой посмотрят друг другу в глаза.

«И всё же, улыбаясь и плача, человек продолжает жить.»