(Не)решительность

             На северном склоне горы — тихо и стыло; здесь холодно настолько, что граница между знакомой стужей, неотделимой от зимних фей и нестерпимой мерзлотой, даже для них чрезмерной — стирается напрочь.       Крылья, от жары онемевшие, крепко обволакивает морозом, до хруста, до скрипа, и тяжесть уходит с них, ускользает, как рассветная дымка, окрашивая тонкий узор привычной лёгкостью и силой.       Незабудка не злиться на запрет — это Динь сейчас там в весне своей мечется из стороны в сторону, краснеет лицом и над чертежами продумывает новый способ вернуть сестру в тёплый край.       Из их общего первого смеха весь этот огонь — достался Динь.       Незабудке же здесь — тоскливо до сонливости, той самой, от которой не просыпаются феи их стороны, оставаясь на краю скал-великанов навечно, когда время их приходит; ей от белого — впервые тошно; ей открылся мир — невероятно красочный, солнечный, недоступно яркий, цветастый до головокружения, — лишь маленькая его часть, но и этого хватило более чем.       Незабудка думает — жаль, как же всё-таки безмерно жаль, что крылья её уцелели, что они продолжают удерживать в холоде напоминанием о запрете, — иначе она осталась бы там, как-нибудь справилась бы с теплом, привыкла, окружила саму себя инеем и тенью, спряталась бы в осени, на границе с зимой, куда иногда северный ветер приносит отголоски мороза.       А полёты — это же не страшно; полёты — это, если подумать, совсем небольшая цена за полыхающее жизнью лето.       Когда Милори находит её — Незабудка не плачет уже даже, а просто смотрит в белую бесконечность, спокойная и печальная, как спящие ледники.       И он расскажет ей историю без имён и лиц, старую сказку, написанную на настоящем, — и когда Незабудка посмотрит на него васильково-выцветшим наивно и нежно, и признается тихо, — лучше бы я больше никогда не могла взлететь, как этот зимний эльф, но навсегда осталась с теплом и цветом, осталась бы с сестрой, — тогда Милори выдохнет тяжестью принятого решения и покажет ей своё крыло, то самое, которое не видела даже Королева; а Незабудка будет смотреть на рваный скол, и подумает мельком, что если бы здесь была Динь — она бы знала, что сказать, она бы, возможно даже, смело позволила бы себе прикоснуться и прямотой исследователя поинтересоваться, больно ли ему до сих пор, она бы ночью проснулась от внезапной идеи и отправилась бы в бухту, нашла бы там обрывок брезента и что-нибудь лёгкое, но прочное, как полая косточка, и создала бы механические крылья, такая вот она, эта Динь, — но Незабудке не досталось ничего из этого, она может только смотреть долго-долго, взглядом ощутимым, как свет, и, понимая неуловимость чужого настроения, не спрашивать ничего о том, почему Лорд не остался по ту сторону, — потому что ответа на вопрос нет, потому что Милори не ответил на него даже самому себе.       А затем он попросит её полетать, как возле границы — и Незабудка вспорхнет мгновенно, легкая и невесомая, будто снежинка, и закружится вокруг него, — льдистая статуэтка в сверкающем облаке, — и протянет ему руку неосознанно — ей его не удержать даже минуты, но жест этот привычен для феи, как дыхание, потому что полёт ничего не стоит, если его не с кем разделить, — и Милори будет смотреть на неё, как на чудо, которого лишён по своей же вине, — он встречал её однажды с ветром, осыпал золотом пыльцы, расправлял её чудесно-узорчатые крылья, позволяя им впитать в себя холод, привыкнуть к нему, окрепнуть и привязаться к этому месту, — и спас их сейчас, не дав Незабудке совершить ошибку, его собственной подобной.       А она, словно бы уже всё для себя решившая, влюблённая в лето, разочарованная запретом с готовностью обменять самую важную часть себя на чужое тепло, на чужой огонь, — она посмотрит на Лорда, на силуэт его, такой родной, привычный, отпечатанный в памяти как первое, что Незабудка увидела, — и уверенность её дрогнет: разве готова она, бескрылая, жить в осени и больше никогда не чистить мягкие пёрышки совы, которую она помнит свежевылупившейся, когда Милори с Инием подарили её ей, совсем ещё малявке, на праздник Зимнего равноденствия? сможет она, Незабудка, никогда больше не забываться дремотой в библиотеке Дьюи, зарывшись носом в его книги и слыша приглушённо-отдалённый шёпот Хранителя, отчитывающего так не ко времени пришедшего за ней Лорда? и никогда больше не находить на пороге своего дома горсть занятных человеческих вещей, которые на утреннем обходе с высоты птичьего полёта выискивает для неё Милори, потому что знает, как любит она их и с каким трудом замечает в снегу — к этому Незабудка готова? не быть больше крошечным семечком одуванчика, заплутавшим, сбившимся с пути, нуждающимся в попутном ветре? — как она, такая решительная, отважная, непреклонная в своих желаниях, могла забыть вот об этом?       Незабудка думает: сейчас было бы очень в духе Динь, не сбавляя скорости, налететь на Лорда Милори, опутывая объятиями его крепко-накрепко, соединяя ладони поверх накидки в замок, и опрокинуть его в ласково-колючий снег, — это совсем-совсем не в духе спокойной и послушной Незабудки, но они же всё-таки — сестры, они похожи до зеркального отражения, и решимость, не ей предназначенная, всё же достигает холодной стороны, долетает сюда звонким голосом Динь, которая подталкивает в спину уверенным, — давай, ну же, сейчас! — и Незабудка впечатывается в Лорда Милори с силой маленького шторма, и оплетает его тонкими руками — не расцепить, — и чувствует, как зажигается огонь, тот, который пылает в Динь, — и в ней самой.