На моём сердце лежит твоя королевская печать...

…Мир жесток, но не суди меня,

Я знаю, что мой Бог менять мог себе имена…

Человек меняется до неузнаваемости во время войны. Он становится совершенно другим. Чувства притупляются. Все мирское кажется каким-то пустым и бессмысленным. Что-то ты навсегда задвигаешь в дальний ящик и забываешь. И когда это что-то по какой-то причине хочет вырваться наружу, ты всеми силами пытаешься этого не допустить. Ведь последствия могут быть непоправимыми… Но как ты можешь остановить то, что напрочь забыл? Или как ты можешь успокоить бешенное сердце, когда рядом проходит император? Сначала Бенкендорф считал, что это всего лишь волнение перед высокопоставленной фигурой. Ничего больше. Каждый раз он причитал это, как заезженная пластинка. И это спасало. На некоторое время… После он убеждал себя, что чувствует к императору сильное уважение и преданность. Здесь он почти себя не обманывал, но… Всегда почему-то было какое-то но. Оно стучалось из дальнего ящика и скреблось своими тонкими коготками по стенкам. Каждый вечер он пил ромашковый чай и забывался в полудреме. Снилось ли ему что-то? Он не помнил, хотя иногда просыпался почему-то с уставшими красными глазами, которые совсем не хотели открываться. Так проходили месяцы на службе у императора. И все было в принципе неплохо, но… Как-то раз Бенкендорф поймал себя на очень неприличной мысли. Ему вдруг стало интересно, какие на ощупь волосы императора. Почему-то хотелось это выяснить и как можно скорее. Они мягкие как шелк или грубее льна? Такие вопросы уже не вкладывались в простые понятия «преданность» и «уважение». Бенкендорф стал ходить в церковь, надеясь, что найдет ответы у Бога. Но очень скоро разочаровался и в этом. Вопросов становилось все больше, а вот ответов не было. Вскоре он перестал предпринимать попытки разобраться в себе и решил оставить все как есть, но… — Александр Христофорович, а Вы играли когда-нибудь в теннис? — пронзительный взгляд голубых глаз приковал к себе. Если у Бенкендорфа и были дела на этот вечер, то он про них не вспомнил. Императору нельзя отказывать. — Нет, Ваше Величество. И без лишних слов и приглашений он последовал, как верный пес за своим хозяином, вслед за императором. — На первый раз я буду нежным, — улыбнулся Николай Павлович. — А я нет, — хмыкнул Бенкендорф. Мужчина сжал теннисную ракетку чересчур сильно, костяшки на руке побелели. Он ни за что не ударит в грязь лицом перед императором. Даже, если он не знает, что нужно делать. — Вы неправильно ее держите, — вздохнул Николай I и подошел к своему подчиненному. Встав сзади, он схватил руку Бенкендорфа, проводя большим пальцем по костяшкам. — Расслабьтесь, это всего лишь игра, — пальцы непроизвольно ослабили хват, император повернул ракетку под правильным углом. — Вот так. Он вернулся на свое место, готовясь подавать. Этого времени Бенкендорфу хватило, чтобы наконец-то вспомнить как дышать. Быстрая реакция военного сыграла хорошую роль в этой игре. Но этого было недостаточно. Он несколько раз падал, стараясь дотянуться до мячика, на что получал в ответ заливистый смех и понимающую улыбку. В какой-то момент Бенкендорф даже вошел во вкус, с легкостью отбивая все подачи. — А Вы быстро учитесь, Александр Христофорович. — У меня хороший учитель. Мячик легко отлетел от ракетки Бенкендорфа, направляясь обратно к императору. Но тот не успел вовремя до него добежать. Мячик влетел в стену, а Николай Павлович с грацией гепарда, рухнул на пол. — Ваше Величество! — Бенкендорф откинул ракетку и подбежал к императору. Он протянул руку мужчине. Тот как-то странно на нее посмотрел, но все же принял помощь и поднялся на ноги. — Неплохая игра, Александр Христофорович. Как-нибудь повторим, — он задержал взгляд на нем, а после удалился в свои покои.

…Извечные мотивы, но это очередное

Вневременное чувствую как внутричерепное,

Да, конечно, важна каждая деталь,

Но невозможно подобрать слова,

Чтобы не прозвучать совсем банально…

Этим балом восхищались все. Еда, наряды, музыка — все было прекрасно. Достойные кавалеры и безумно красивые дамы, танцы и новые сплетни — вот зачем сюда приходят. Сплетение рук, плавность движений и столько невыраженных слов, а особенно чувств. Бенкендорф стоял поодаль, не желая вливаться в этот суматошный карнавал. Не то что бы это празднество было для него неприятным, просто слишком далеким. Он к такому не привык. Его бы здесь и не было и вовсе, если бы император не решил посетить сие мероприятие. Верный пес должен быть рядом со своим хозяином. Должен быть рядом, чтоб, если что-то случилось, он был готов напасть на обидчиков. — Ваше Сиятельство, позвольте мне представить свою сестру Элизабет, — маленькая девушка, хрупкая как стекло, поклонилась графу и еле заметно улыбнулась. Бенкендорф вынырнул из собственных мыслей, как из глубокого сна и посмотрел на статного мужчину, который с ним заговорил. — Михаил Владимирович, какая приятная встреча. Очень польщен, — и слегка поклонился даме в рамках этикета. — Я как раз говорил с моей Лизи о том, что у нашего бедного графа нет спутницы жизни и он совсем грустит. Не удостоите ли чести пригласить мою сестру на танец? — Орлов никогда не отличался особыми умениями вести себя тактично. — Я не танцую, — граф тоже. — Ну что же Вы граф! Откажете даме? Думаю в вашем положении, это не самый лучший вариант. Как бы не пошел слушок, про то, что дамы вас вовсе не интересуют, — ухмыльнулся Михаил Владимирович. По глазам Бенкендорфа было видно, как сильно он хочет прибить или хотя бы отправить в ссылку этого выскочку. — Что ж, я не могу позволить случиться такой нелепице, — процедил сквозь зубы Александр Христофорович и протянул руку даме. Они вальсировали вполне прилично. Граф был искусным танцором, хоть и редко показывал этот свой талант. Девушка в танце была более уверенной, чем в разговоре. И Бенкендорф про себя не мог не отметить красоту и плавность движений своей временной спутницы, хоть сам процесс и не доставлял ему особого удовольствия. Граф почему-то не мог расслабиться, каждое движение совершал через силу. Как будто он делал что-то неправильное или незаконное. Бенкендорф пытался отогнать эти глупые мысли, но что-то не давало ему покоя. И когда граф последний раз поклонился даме и развернулся, чтобы удалиться, он понял почему ему было так тяжело: император не сводил с него глаз. Его взгляд был почти безразличным, но до ужаса холодным. От такого взгляда у простых людей подкашиваются коленки, а у людей выше по положению появляется желание спрятаться как можно дальше, желательно в другой стране. Этот взгляд не говорил ни о чем хорошем. Он предупреждал о неминуемой гибели. Бенкендорф, не задумываясь, направился к императору. Ведь он же не сделал ничего плохого? Получается и бояться нечего. Но Николай I начал разговор с гостями бала, и вторгаться так бесцеремонно в их разговор Александр Христофорович не мог. Поэтому он терпеливо ждал, когда появится свободная минутка поговорить с императором. Но такой минутки не появилось. Слишком много было желающих пообщаться с Его Величеством. Бенкендорфу это безумно надоело. Балы — это не его. Слишком много людей, шум, неуместные шутки и сплетни. И единственный человек, с которым он мог скрасить сие безобразие, сейчас мило улыбался юным графиням. Александр Христофорович вышел на балкон, чтобы вдохнуть свежий глоток воздуха и наконец-то побыть в тишине. Все люди, которые тоже были там, почувствовав неминуемую опасность и риск скорой кончины, быстро ретировались. Мужчина вглядывался в чистое ночное небо, уже полностью потерявшись в собственных угнетающих мыслях. Ему было совершенно непонятно поведение императора. Да и свое поведение в принципе тоже. Зачем он ушел? Ведь можно же было спокойно дождаться Николая Павловича, как и всегда. — Не знал, что Вы так прекрасно танцуете, граф, — знакомый бархатный голос прозвучал совсем близко, где-то в шаге от Бенкендорфа. Мужчина вздрогнул, резко отвлеченный от своих мыслей. — Не доводилось еще возможности продемонстрировать Вам сей талант, Ваше Величество, но, если хоти… — Та девушка, она понравилась Вам? — беспардонно перебил его Николай I. — Она прекрасно танцевала, — только и сказал граф. — Что ж, могу предположить, что она была бы Вам такой же прекрасной женой, — с вызовом произнес император. — Надеюсь, Вы шутите. — Что же тут смешного? — полюбопытствовал Николай Павлович. Бенкендорф задумался. Тишина затянулась. Все это время они не сводили друг с друга глаз. — Вы знаете, я тут понял, что мое сердце уже занято, и вряд ли найдется человек, способный это изменить. Император на секунду замешкался, не ожидая такого ответа от своего подчиненного. Но быстро вернул маску безразличия. — Разрешите полюбопытствовать, Александр Христофорович, кто же эта счастливица? И почему я с ней еще не знаком? — О, Вы прекрасно ее знаете, — спокойно продолжил граф. — Неужели? — маску безразличия сдерживать получалось почему-то все сложнее и сложнее. — Да, безусловно, я вижусь с ней каждый день, и она приносит мне немало забот, — мужчина отчеканивал каждое слово, не сводя глаз с императора. — Но я ее безмерно люблю, и не знаю, кем бы был без нее. — Граф, я, — Николай Павлович не мог подобрать слов. — Я не понимаю, о ком Вы говорите. — О работе, Ваше Величество. О работе.

…Ну, а что же тогда между нами-то?

Может близость, может быть зависимость,

Знает лишь Тетраграмматон,

Это ужасная крамола, и я себе не верю,

Мы слипаемся в крахмале, как яблоки в карамели…

После того вечера все семейство Орловых переехало в Нижегородскую губернию по неизвестным никому обстоятельствам, Бенкендорф продолжил заниматься работой у себя в кабинете, ни о чем не подозревая, а Николай I стал ненавидеть балы. В последнее время во дворце было спокойно. Конец апреля хоть и был мрачным, все равно радовал людей хотя бы отсутствием снега. Бенкендорф перечитывал очередное произведение Пушкина, придираясь чуть ли не к каждому слову. Он не жалел чернил на этого писаку, наслаждаясь каждой зачеркнутой буквой. Он не всегда относится к произведениям поэта так критично, не подумайте. Просто сегодня у него хорошее настроение. — Ваше Сиятельство! — в кабинет забежал обеспокоенный офицер. — Ваше Сиятельство! Убийство! Бенкендорф поднял голову от рукописи и нахмурил брови. В голове пробежали самые страшные сценарии случившегося. — Кого убили? — Мы подозреваем, что хотели Его Величество. Поваренок попробовал еду императора и скончался на месте, — кулаки Бенкендорфа невольно сжались. Граф подскочил с места и направился к выходу из своего кабинета, чтобы не терять время. — Удвойте охрану императора, никого незнакомого близко к нему не подпускайте, всю еду прикажите проверять при Его Величестве, — ровным голосом отдал распоряжение Бенкендорф, а сам отправился в покои Николая I. — Будет сделано! — офицер бросился в другую сторону. Все хорошее настроение Бенкендорфа как рукой сняло. На его место пришло раздражение и адское желание придушить каждого, кто осмелится преградить ему путь. — Александр Христофорович! Вас-то я и ждал. Предполагаю, Вы уже в курсе происходящего, — император сидел в кресле у камина, принесенная еда осталась нетронутой. — Николай Павлович, я к Вашим услугам. Мы поймаем этого мерзавца, Вам жизнью клянусь, — граф сжал зубы, пытаясь сдерживать злость. — Я в этом не сомневаюсь. Присаживайтесь, — император указал на соседнее кресло. Бенкендорф послушно выполнил указание. — Николай Павлович, пока мы не поймали его, не доверяйте никому. Каждый может оказаться врагом. — Что, вот вообще никому? Даже Вам? — загадочно улыбнулся император. — Даже мне. Каким бы преданным и верным Вам человек не был, он всего лишь человек, и никто не знает, на какие глупости он способен. Не доверяйте никому, молю Вас.

…Нас так и закопают, как в огород семена,

Любовь больная,

Любовь наша с тобой, как прокси-война…

Апрель сменился маем, но новых покушений так и не было. Бенкендорф становился раздражительнее, ведь преступника никто еще не поймал. Пошел даже слух, что смерть поваренка была лишь случайностью, а шеф жандармов немного тронулся головой и поехал крышей. Бенкендорф не обращал внимания на слухи. Ему гораздо важнее было уберечь императора от нависшей над ним опасности. Он не расслаблялся ни на секунду. Состояние графа беспокоило не только его подчиненных, но и самого императора. И именно по этой причине Николай I вызвал Бенкендорфа к себе в кабинет. — Александр Христофорович, как Вы себя чувствуете? — в голосе чувствовались нотки беспокойства. — Как всегда прекрасно, — без тени сомнения произнес граф. — Вы можете врать себе, но императору я врать запрещаю. — Я честен перед Вами, как перед Богом. Николай Павлович тяжело вздохнул. — Граф, поймите, что… — начал было император, но Бенкендорф почему-то резко поменялся в лице и достал свой пистолет, направив прямо на него. Николай I замер. Он не мог произнести ни слова. В голове всплыл их последний разговор про доверие. Неужели… Все это никак не укладывалось в голове. Император не звал на помощь, не обвинял ни в чем, он просто смотрел в глаза напротив и тонул. Эмоций было слишком много, но ни одна не отразилась на лице. — Не шевелитесь, — холодно, в приказном тоне произнес Бенкендорф, сжимая крепче оружие в своих руках. Они не двигались в такой тишине несколько мучительно долгих секунд. А потом все резко изменилось. Прозвучал выстрел. Император даже не моргнул глазом. Частички пороха задели ухо, оставляя кровавые следы. Бенкендорф кинулся к нападавшему, закрывая Николая I собой. Нож офицера, предназначавшийся императору, вошел в плечо графа. Прозвучал второй выстрел и предатель упал на пол, скорчившись от боли. Бенкендорф убедившись, что тот больше не шевелится, рухнул вслед за ним, теряя сознание. Все оказалось на самом деле просто. Один из гренадеров Его Величества, после восстания декабристов, тоже загорелся идеей свободы и конституции и долго ждал подходящего момента для завершения дела начатого его вдохновителями. Охрану усилили после случая с поваренком, это было на руку предателю. Офицер дождался, когда выпадет его караул рядом с императором. Он решил, что заодно можно прикончить и шефа жандармов, верного слугу Николая I, чтоб меньше было хлопот после. Но не рассчитал свои возможности. Бенкендорф оказался проворнее и умнее.

…Можешь мне не отвечать,

На моём сердце лежит твоя королевская печать,

Будь для меня тем палачом, которым, чтоб наверняка,

Но мой рычаг движения — твоё плечо опоры…

Первое, что почувствовал Бенкендорф, когда пришел в себя — это адскую, горящую боль в плече. Он застонал, растеряв всю свою военную выдержку. Из-за боли он не сразу почувствовал, что его руку мягко успокаивающе поглаживали. Граф попытался открыть глаза и всмотреться в гостя, но яркий дневной свет ослепил его. — Mon chéri, все хорошо, — граф сразу же прекратил какие-либо попытки движений и расслабился, ведь этот голос он узнал бы из тысячи. Касание императора пробивало током, но при этом действовало очень успокаивающе. Бенкендорф, почувствовав, что находится в полной безопасности, снова отключился, теряя связь с реальностью. Полностью граф очнулся, когда за окном уже свисал золотой полумесяц. Он приподнялся, уперевшись о стенку кровати и шипя от боли. Он не был уверен, приснилось ли ему, что император был здесь с ним рядом, или же это правда. Но в любом случае, Бенкендорф чувствовал какую-то пустоту в сердце от того, что именно сейчас здесь никого не было. Граф с большим усилием встал с кровати и поплелся на улицу, желая получить глоток свежего воздуха. Но его план потерпел поражение. Уже в коридоре его заметили офицеры и вернули на место, ссылаясь на приказ императора. Бенкендорф недовольно фыркнул, но ослушаться не смог. Он просто открыл все окна, впуская майский свежий воздух в комнату, и лег обратно. Через какое-то время в дверь тихо постучали. Граф не ждал гостей, и поэтому промолчал, надеясь, что стучавший решит, будто он спит. Но незнакомец и не ждал приглашения, просто зашел, прикрывая за собой дверь. — Николай Павлович, что ж Вы не спите, — Бенкендорф попытался встать, чтобы поприветствовать императора. — Только попробуйте пошевелиться, я вас веревками к кровати привяжу, — чуть улыбаясь, произнес Николай I. Бенкендорф тут же вернулся в исходное положение. Император приблизился к нему и сел на край кровати. Тишина затянулась. Они снова смотрели друг другу в глаза, ища в них ответы на сотни своих вопросов. — Я должен признаться, Александр Христофорович, — внезапно начал мужчина. — В тот самый момент, когда Вы навели на меня оружие, я испугался. На мгновение я подумал, что тот самый предатель, это Вы. Мне стыдно за это. Слова давались императору очень тяжело. Но Бенкендорф чувствовал, что впервые за долгое время, проведенное с ним, Николай I был откровенен. И это было для графа намного важнее, чем любая официальная благодарность от лица всего государства за спасение императора. — Я знаю, я видел это по вашим глазам, — чуть хрипловатым голосом произнес Бенкендорф. — Я рад, что все обошлось благополучно. — Да… Я тоже, — выдавил из себя улыбку Николай Павлович. — Как Ваше плечо? Мужчина вновь вернул себе маску стойкого и непоколебимого императора. Это не укрылось от внимательного взора Бенкендорфа. — До свадьбы, так сказать, заживет, — хмыкнул граф. — Ну и хорошо, — Николай I встал с кровати и направился к выходу. — Отдыхайте, Александр Христофорович, набирайтесь сил. У самой двери император остановился, как будто бы желая что-то добавить, но все же передумал и вышел из комнаты.

…Богов не поминают уж давно там, и

Любовь не выбирают между нотами,

Внутри этих пустот багровели

И слипались, как яблоки в карамели,

Наши липкие сердца…

Вскоре Бенкендорф пошел на поправку. Плечо почти зажило, и ныло только тогда, когда погода резко менялась. Он потихоньку вернулся к своей работе. О том случае император больше ни разу с ним не заикался, хотя люди постоянно судачили о произошедшем. И это раздражало графа с каждым разом все сильнее. И с тех же самых пор Бенкендорфу казалось, что Николай Павлович стал с ним холоднее. Они редко пересекались, а если пересекались, то говорили лишь об очень важных делах и не более пяти минут. В остальных случаях император отправлял к нему посыльного с новыми поручениями или всякого рода работой. Это удручало графа. Но работы и правда за время его незапланированного отдыха накопилось много. И все это надо было разгребать. Дни тянулись безумно долго. Бенкендорф не мог объяснить из ниоткуда взявшуюся тоску. Все рутинные дела, которые составляли его жизнь, вдруг превратились во что-то мерзкое и неприятное. Граф не мог в себе этого признать, но он очень соскучился за это время по императору. Ему не хватало простых разговоров с ним, неприлично долгих взглядов и волнующей тишины, когда они оба наслаждались компанией друг друга, не произнося ни слова. Это было что-то на подобии ломки. Его организм просто не справлялся без очередной дозы, которую почему-то теперь давали в очень малых количествах. Но однажды император лично пришел к нему в кабинет. Все подчиненные синхронно встали и покинули помещение. Дверь захлопнулась. — Александр Христофорович, нам нужно кое-что обсудить, — серьезно начал Николай I. Бенкендорф вышел из-за стола и приблизился к мужчине. — Я к Вашим услугам. — Я планирую в Москве учредить жандармский дивизион, и мне бы очень хотелось, чтобы Вы лично проследили за этим. — Вы хотите отправить меня в командировку в Москву? — у графа почти получилось скрыть свое потрясение. — И, если все пойдет хорошо, то Вы сможете заняться и другими городами, чем окажите для меня большую честь, — все также спокойно продолжил император. — Вы хотите выслать меня? После всего, что я для вас сделал? — сквозь зубы процедил Бенкендорф. Ему хотелось закричать изо всех сил, но он держал себя в руках как мог. — Это не ссылка, а мое поручение Вам, — это все, что император хотел сказать, а потому уже собирался уйти, развернувшись к двери. У Бенкендорфа не хватало слов выразить все, что он сейчас чувствовал. Ему казалось, что Николай Павлович дорожит им, что он ему нужен, что все, что делал, имело хоть какую-то ценность. Граф схватил императора за плечо, разворачивая к себе и впиваясь в того взглядом полным отчаяния. Он прижал одним резким движением Николая Павловича к стене, чуть ли не зарычав. На руке, которую сжимал мужчина, точно останутся синяки. Бенкендорф наплевал на все правила приличия. Ему нечего было уже терять. — Мой верный пёс решил показать зубки? — почему-то очень спокойно произнес Николай I, не обращая внимания на сжимающую его плечо руку. — Вы хотите сказать, что совсем ничего не понимаете? — проигнорировав вопрос императора, начал граф. Он был так близко к лицу Николая Павловича, что они оба могли дышать одним воздухом. — Чего же я не понимаю, Александр Христофорович? — спросил император, вместо того, чтобы отстраниться и поставить на место своего подчинённого. Злость окутала разум Бенкендорфа. Ему было очень больно, и он устал уже это скрывать. — Не делайте из меня дурака. Вы всё прекрасно видели. Видели и всё равно подпускали меня ближе и ближе, — рука сжималась всё сильнее. — А теперь, наигравшись, хотите выбросить меня, как старую, никому не нужную игрушку. Император вглядывался в лицо графа, читая в нем столько невысказанных чувств. — Вы… Вы… — Бенкендорф хотел добавить еще что-то очень важное, но испугался собственных мыслей. Ярость понемногу ослабевала и сжимать плечо императора так сильно уже было физически тяжело. Кажется, он уже смирился со своей судьбой и сдался. — Прошу прощения, Ваше Величес… Ему не дали договорить. Николай Павлович свободной рукой провел по скуле мужчины и притянул к себе. Поцелуй был уверенным, но нежным. Бенкендорф застыл, совсем растерявшись и не веря в то, что сейчас происходит. — Что ж Вы не отвечаете? Или я опять что-то не понял? — немного отстранившись, произнёс император. — Николай Павлович, я… — графа снова утянули в поцелуй. Ярости как будто и не бывало. Бенкендорф неумело ответил. Его тело пробивала дрожь от нереальности происходящего. Хватка его ослабла, и граф переложил руку чуть выше, к затылку, врываясь пальцами в такие нежные долгожданные пряди волос.

…Хоть и наша связь конечна, но не ограничена ничем,

Это космическое как у Лило и Стич,

А бесконечная любовь и всякое очередное,

Вневременное чувство как внутричерепное…

Снова наступила весна. В этом году она на удивление была теплой. Цветущая вишня, намокшая после дождя, будоражила своим запахом. Два человека, укрывшиеся в саду от лишних глаз, сидели на скамейке, наслаждаясь компанией друг друга. — Здесь красиво, — прозвучал теплый голос Бенкендорфа. — Да, наконец-то мы выбрались из холодного мрачного Петербурга, — улыбнулся своей искренней улыбкой император, подставляя лицо лучам солнца. Голова Бенкендорфа незаметно опустилась на плечо Николая Павловича. Они любили вместе молчать, это была их небольшая традиция. У каждого из них было слишком много дел и забот, поэтому отдохнуть они могли только так, в тишине рядом друг с другом. Николай Павлович накрыл своей рукой руку Бенкендорфа, переплетая их пальцы и несильно сжимая. Только так у них получалось на несколько мгновений забыть о своих ролях, статусах и обязанностях, и наконец побыть самими собой. — Как Вы думаете, mon chéri, лет так через двести, что будут говорить про нас? — вдруг прервал тишину Бенкендорф. — Думаю, я буду тираном, который начал свое правление на крови собственных подданных, — как-то задумчиво произнес император. — А Вы, mon amour, останетесь в истории, как грозный цензор и палач русской литературы. — Как-то уж очень мрачно. — Что ж поделать? История никого не щадит, — вздохнул император и переложил руку на спинку лавки, приобнимая графа. Бенкендорф удобно устроился на груди Николая Павловича. Казалось он мог бы от удовольствия завилять хвостом, жаль его у него не было. Император заметил небольшой цветочек вишни, запутавшийся в волосах графа. Он аккуратно, почти невесомо коснулся прядей, выуживая из шелковистых пут это крохотное растение. — Да Вы у меня совсем расцвели, Александр Христофорович, — император продемонстрировал цветочек графу и мягко засмеялся. — Все благодаря Вам, — улыбнулся Бенкендорф.