Наивысший уровень жестокости

Без имени — пепел, без цели — клинок,

Под кожей пульсирует сдержанный ток.

Забвенье ласкает, как матерь во сне,

И гаснет лицо в ледяной тишине.

Не всем птицам суждено взлететь. Сколько раз, надрывая горло в молчаливом крике, они запрокидывали тонкие шеи к небу — туда, где исчезали чужие тени. Те, кто рождён летать, никогда не оборачиваются. Остальным остаётся лишь гнить под их крыльями. Каждый день появлялись новые жизни, и почти столько же угасало, не успев даже осознать, что родились. Далеко не каждой выпадал шанс хоть раз ощутить полёт. Забитые изгои, разносчики скверны, от которых спешили избавиться во имя спокойствия большинства. Хрупкие птенцы, безрассудно выскользнувшие из гнезда, исчезали так тихо, что не оставляли даже следа. И те, кто появился на свет без маховых перьев, обречённо взирали в небо, пожираемые собственной надеждой. Слишком много глупых, лёгких на подлёт птенцов сбегали из-под тёплого крыла, чтобы сорваться с ветки навстречу мечте — чужой, неосмысленной, но манящей. — Мама… Всегда ли успевала мать подхватить своё дитя? В одной из армейских газет он читал, что у младенцев был инстинкт — в моменты страха они вскидывали руки и ноги вверх, словно пытаясь ухватиться перед падением в только им видимую пропасть. Тянутся к матери, ищут её, как приматы, сжимая воздух, будто в нём спасение. — М… м-мама… Тогда он был уже далеко не младенцем, но как же отчаянно хотелось прижаться к матушке, утонуть в крохах её тепла. Он вмиг позабыл бы о стыде, перестал бы слышать преследующий его смех старшего брата. Казалось, что его вот-вот вывернет наизнанку. Как же он мечтал проснуться на мокрой от пота детской постели. Рядом бы стоял видавший все ужасы семейный таз, а из еды — лишь миска риса, сухари и чай. Всё это — ничто по сравнению с нынешним кошмаром, терзающим его в вечной лихорадке. Бездна не имела формы — лишь ощущение бесконечного падения, где пространство дышало, но не пульсировало жизнью. Стены, если их можно было назвать так, были из чёрного камня, словно слепленные из спрессованных теней и отголосков боли; иногда они дышали, вибрировали, отступали назад, открывая проёмы туда, куда не следовало идти. Воздух был вязким, пропитанным пеплом и металлом, словно дыхание чего-то давно сгнившего, но всё ещё живого. Свет здесь не существовал, только бледные отсветы от неизвестных источников, мерцающие, как призрачные глаза в темноте. Всё вокруг казалось наблюдающим: капли, шорохи, глухой стук за спиной. Здесь нельзя было сказать, что ты один, но и рядом никого не было. Вонь. Невыносимая, тошнотворная. С примесью запаха крови, как при ободранных в детстве коленях. Он выл в голос, одновременно ощущая полную оторванность от тела и чувствуя каждое движение внутри. Легкие разрывало от каждого вдоха, кости ныли, словно погребенные под толщей земли, а кровь сдержанно клокотала, протестуя против всего происходящего. Аякс валялся на земле ни жив, ни мертв. Он лежал, скрючившись, в обмякшей позе, и на вид казался слишком лёгким для всей той боли, что копилась внутри. Тонкое, истощённое тело дрожало в чёрном тулупе с потёртым мехом у ворота: одежда висела на плечах, слишком тяжёлая для того, кто едва держался. Штанины прилипли к коленям, ботинки покрыла корка замёрзшей грязи. Из-под ушанки выбивались медные пряди, слипшиеся от пота и крови, липнувшие к бледному лицу. Но главное — глаза. Светлые, выцветшие, цвета промёрзшего моря под тонким льдом. В них было слишком много глубины, слишком много чужой тишины, словно они смотрели не отсюда, а из-под воды, где всё тонет без звука. — Вставай. Всевозможные запахи уступили место мерзкой вони, исходящей от его собственного тела. Вони настолько чудовищной, что хотелось содрать кожу вместе с ней. Аякс был подобен валуну, застрявшему во временной петле, который никак не мог достичь дна. Смотрящему сквозь толщу льда, неспособному вырваться на поверхность. Не хотелось вставать. Хотелось лишь провалиться еще глубже, но, казалось, глубже уже некуда. — Поднимись и возьми в руки меч, — прозвучал абсолютно отстранённый, сухой женский голос. Совсем не похожий на материнский. Слушая его, он ощущал, будто острие ледяного клинка безжалостно скребёт его грудную клетку. Перед ним возвышалась фигура, будто сотканная из темноты, льда и чуждой, непреклонной власти. Длинные волосы цвета вымерзшей зари развевались, обрамляя бледное лицо с чёткими, почти вырезанными чертами. Её глаза — почти прозрачные, с пунцовым отливом — сверкали холодом, в котором не отражалось ничего живого. Чёрное одеяние плотно облегало тело, сплетённое из тугих лент, колючих изгибов и хрупких осколков, похожих на мёртвые звёзды, заточенные до абсолютной тишины. Из спины тянулся тёмный хвост, усыпанный леденящими шипами. Живой, натянутый, как струна перед ударом. Даже в полной неподвижности она будто звенела — беззвучно, опасно, отстранённо. — Не могу… Я н-не могу! Не могу! — Аякс весь сжался, сам того не понимая. Он резко дёрнул головой, словно пытаясь вытолкнуть слова из горла. — Таких слов не существует. Из него вырвался жалобный скулёж. Многие бы посмеялись над этой жалкой картиной, но, в конце концов, он всего лишь ребенок. Недавно его высмеивали за заикание, за щуплое телосложение и неуверенность, «несвойственную» мужскому полу. К сожалению, четырнадцатый день рождения не принёс ожидаемой дерзковатости. А сегодня он вынужден волочить за собой оружие, равное ему по весу. Домой. Пожалуйста, домой. — Поднимайся и бери меч, Аякс. Прошли недели, но он так и не смог смириться. По ночам его гладили эфемерные, такие родные руки. Они растирали спину в утешении, поправляли пуховое одеяло до самого подбородка. Сколько ласки в этих пальцах, скользнувших в его волосы. Сколько обещаний в каждой линии ладони. Но где же были одеяло, эти руки, ласки, обещания, когда он открывал глаза? — П-пожалуйста, — почти перед каждым словом — тяжелый вздох, словно перед нырянием в ледяную прорубь для закалки. — Аякс, не смей падать так низко — до мольбы — даже не попытавшись подняться. Ты уже далеко не новорожденный младенец, чтобы выть без причин. Мальчик продолжал что-то бормотать. Его глаза застыли в вечном страхе, в мутной, грязной воде. Он вжимался в воротник своего тулупа, пытаясь отыскать утешение в запахе дома, который давно был поглощён его собственным. Как утешение иллюзиями. Самовнушением. Эффектом плацебо от бесполезных трав знахарки. — В Бездне слышат только предсмертные крики, жаждущие обглодать кости. От тебя не останется даже праха. Скирк прошла мимо него, два её клинка скользили по земле, словно когти хищного зверя. Звон оружия — это единственное, что Аякс слышал в Бездне, не считая своего дыхания, их голосов и воя чудовищ. С каждым днём звуков становилось всё меньше, словно его поглощал кокон, стремясь укрыть от всего. Лучше бы он не слышал чудовищ, чем потерял звук собственных шагов. Скирк была надменной. Её бы не съедало чувство вины, брось она его здесь. Аякс это знал. Конечно, знал. Ранее она уже оставляла его посреди дороги, в абсолютном небытии. Но всегда возвращалась, будто отмерив точное время его наказания. Её было трудно назвать жестокой. Скорее, безразличной. По-своему заботливой. Ведь каждый раз, оставляя его в неизвестности, она стояла совсем неподалёку, продолжая прогонять нечисть. Но ему совсем не нужно было об этом знать. Такова обязанность мастера. И наставничество здесь, в Бездне, в корне отличалось от того, что было наверху. Здесь не существовало понятия «слишком». Не бывало слишком больно, слишком тяжело или жестоко. Не существовало жалости, вины и страха. Гнев, обида, зависть — очередное оружие. Демон, чудовище, монстр — титул. Звание, которого нужно было добиться. Высший успех. — Недостаточно. Ещё. Вечный круговорот одних и тех же слов. — Ещё. Никогда не было «хватит». Словно их самый первый бой никогда не заканчивался. Он продолжался каждую секунду его пребывания здесь, даже если утихал звон металла. Скирк никогда не говорила ему остановиться. Она одолевала его раз за разом, наблюдая, как Аякс стирает руки в кровь, как рыдает, сжимая тяжёлое оружие. И лишь когда раздавался едва слышимый вздох и оружие растворялось в её руках, он опускал свое. Это не конец боя. Это разочарование. Двуручный меч был ростом с него, тетива лука резала пальцы. Стрелы летели косо, и их было легче использовать как кинжалы, вонзая в черепа врагов голыми руками. Гидро не поддавалось его мыслям. Его фантазиям о различных орудиях, взятых из книжек про героев. В этом месте он отыскал вторую мать. Нет, ею стала вовсе не Скирк. А Бездна. Именно её голос шептал ему каждую ночь сказки, словно родитель. О великих сражениях, свержении богов и покорении мира. О вершине, которую ему суждено покорить и добиться справедливости. — Твоя судьба — быть в центре хаоса. Звон клинков станет твоей вечной музыкой. Не смей закрывать уши. Каждая черта, прочерченная на стене его убежища в отсчёте дней, прорезала его душу. Терзала, уничтожала. Казалось, что даже если выбраться невозможно — это его совсем не волновало. Аякс не знал почему. Семья наверняка его искала. Отец бродил бы по лесу день и ночь, а сестры молились Царице. Матушке наверняка тяжело спать, и каждый раз, созывая всех за стол, она всё так же ставила его полную тарелку. Его личную кружку, ближе двигала чашу со сметаной. Возможно, дома сейчас стояла баночка сгущёнки, несмотря на их скромный достаток. Он надеялся, что Антон позаботится о Тоне за него. Больше не станет ворчать на звон её шкатулки, в которой медленно кружилась балерина. В первые ночи Аяксу мерещилась эта мелодия. К своему стыду, она помогала уснуть не только малышке Тоне. Ведь родители больше не находили времени, чтобы почитать ему сказки перед сном и приласкать. — Левая рука. Крепче. Непроизвольно его левая рука расслаблялась во время боя, от непривычки держать сразу два кинжала. Это было больно. Мышцы, кости, сухожилия — трещали в агонии. Но отныне он видел в этом лишь извращённое удовольствие. На задворках сознания было только неугомонное «ещё». — Бей. Бей, Аякс, сжимай оружие так, словно родился вместе с ним. Словно оно продолжение твоей руки. Ещё. Ещё. Ещё. Мысли не складывались в слова, лишь гул, срывающийся в пульс. Всё стиралось до металла в руках, до вспышек столкновений, до мерзкого лязга, когда лезвие Аякса встречало оружие Вестника Бездны. Всё остальное — фон. Стихии совпадали? Плевать. Удары оставляли следы? Прекрасно. Победит он или нет — неважно. Ему и раньше казалось, что Глаз Бога упал к нему случайно, будто по ошибке. Он не просил его, не молился, не ждал. Вряд ли Божественный взор вообще видел, что творится в Бездне. Да и если видел, тем хуже для него. Скирк не интересовали такие мелочи, а значит, и Аяксу было плевать. Он сражался её методами, её волей, её тенями. И если однажды этим ударом он сотрёт имя бога с небес — пусть. Смешно, правда? Убить тех, кто подарил силу. — Ты — оружие. Это твоя судьба. Оружие, которое будет служить Бездне за то, что она даровала тебе второй шанс. Несмотря на твою глупость. Его в принципе мало что волновало. В Бездне царила пугающая тишина, но со временем она стала его частью. Утешением. Он уже не помнил шелеста своей одежды, порой не узнавал своего дыхания. Говорил все реже, стремясь скрыть заикание, отчего его подростковый, невинный голос казался ему чужим. Словно этот возраст, это тело — не его. Бездна напоминала чёрно-белый мир, где цвета будто вымыли до основания. Здесь всё было тусклым, словно покрытым пеплом: камни, тени, даже отблески воды, словно выцвели от вечного безмолвия. Вначале это пугало. Детский взгляд, ещё цеплявшийся за яркие краски родного мира, не мог привыкнуть к этой серости, где даже свет казался больным, как слабый отблеск фонаря в тумане. Всё казалось медленно разлагающимся, как мир, которого уже не должно быть. Но теперь он уже не был уверен, какого цвета любимое платье матушки. Резиночки Тони. Его плюшевый лис на кровати, такой же рыжий, как его непослушная голова, но он это «знал», а не «помнил». — Аякс, еда. На импровизированный каменный стол рухнула крупная, клыкастая рыбина. Удивительно, но мастер тоже продолжала совершенствоваться. По его мнению, её бой был безупречен, но всё, что не касалось сражений, её никогда не волновало. Например, еда. Было… мило, что она училась готовить ради него. В этот раз рыба хорошо прожарилась и не подгорела. Вряд ли Скирк когда-либо признается, что её худо-бедно, но учил готовить человеческий ребенок. — Спасибо, мастер. В ответ лишь кивок. Она говорила кратко, только если это не касалось наставлений или длиннющей и странной философии Бездны. Мастер не ела, поэтому он в неловком одиночестве обгладывал кости и выковыривал неплохие кусочки. Да уж, руки у него наверняка не без единой заразы, матушка бы его прибила веником. Аякс даже забавы ради покусал клыки рыбы и сунул их в рот, изображая чудовище. Скирк это не тронуло, но едва приподнятый уголок её губ — уже успех! Детская придурковатость, такая неумелая и неуклюжая, единственное, что Скирк совсем не пыталась у него отнять. И не была особо против, когда он перенимал поведение и говор жителей Бездны. Мастер изредка поднималась на поверхность. Причин он не знал, но каждая её вылазка дарила ему крохи человеческой пищи. Хлеб стал изысканным деликатесом. Раньше Аякс не понимал, почему она не может взять его с собой, вернуть домой. Пришлось смириться. Дело не в желании Скирк — Бездна держала его мёртвой хваткой. Надежда тлела, но Аякс яростно отвергал её. Без неё, без мысли о спасении, он сражался в исступлении, сливаясь с хаосом, черпая в нём силу. Скирк учила его выживать, как мать-птица, отлетающая всё дальше и дальше от гнезда, маня за собой, пока птенец не расправит крылья ей навстречу. Аякс не понимал, какая ей выгода от этой ноши. Она говорила о судьбе, о предназначении. Однажды обмолвилась о своём наставнике Сурте… Сорти… Сурталоги? Это не укладывалось в голове. Скирк не родилась с мечом в руках — очередное безумие в его жизни. У Бездны была иная цель, ещё более неясная для него. Не просто выживание, а абсолютная власть, разрушение. Она дала ему новый смысл, перекроила судьбу. По словам Скирк, без Бездны он бы умер бесславно и тихо. Может, и к лучшему. Был ли он чем-то до дара Бездны? Нет. Он ведь мечтал о такой силе. Как в отцовских сказках. Как у того самого Аякса из легенды. Без этой силы, без хаоса — он ничто. Однажды он лишился возможности быть «кем-то», теперь же он… — Скирк, ты так усердно подражаешь Сурталоги или мальчик уж больно особенное оружие? На будущее… хи-хи-хи. Все ещё выглядит как только вылупившийся птенчик, — Вестник Бездны, по приказу мастера обучавший его управлению силой Гидро, развалился на поваленном гнилом дереве, будто человек. Был ли он когда-то человеком? Да как уж такая нечисть могла быть человеком. Даже до свиньи ему далеко. Он отличался от обычных Вестников своей напыщенностью. Те в основном молчали. Особенное оружие… он особенный, да. Важен. Аякс как покинутый младенец, забывшийся в битвах и выживании старик. Недели и месяцы здесь были для него сродни векам. Века… Бессмертие. Он словно обрёл бессмертие, сравнялся с богами. Дадада. Ему не страшна смерть. Она его новый близкий друг! Только она могла его понять. — Не боишься, что такой птенец, как я, снова заставит тебя жрать землю? Я с…с-сражаюсь всего пару месяцев, а ты — всю жизнь! — Эй, малец, я тебя пожалел. Будь благодарен. Раздавлю ведь и глазом не моргну! Ха-ха-ха! — Вестник Бездны ядовито смеялся, передразнивая его дефект речи своим глухим голосом. Будь у него виден рот, он бы ржал, широко и противно разинув пасть. Глаз у него тоже… не было? Он, конечно, видел и отменно сражался, но где, мать его раздери, глаза? — И треснут твои косточки, как скорлупка птенчика. Хрясь-хрясь. Хрясь-хрясь. С каждым днём гнев закипал в нем, как кровь во время битвы, рычание в глотке волка. Совсем не как пение птицы… — Хрясь-хрясь! Если я не переломаю твои косточки, то ты разорвёшь гланды своей мамочке. Своим клювиком. Для людей ты сама невинность, а они такие доверчивые идиоты! …Не как музыка из шкатулки Тони, колыбельная матушки или песнопения на площади в честь Масленицы. Как он вернётся в этот мир? Мир его не примет, но и Аякс не примет этот уже чужой ему мир. — По сравнению с нами ты — птенчик. Но для них — чудовище. Хи-хи, так кто же ты? Сама невинность или чудище? Если он вернётся — его плоть вспомнит, как дышать воздухом, но душа уже не узнает света. Он не сможет жить как человек, боль станет слишком громкой, простые вещи невыносимо чужими. Но и среди порождений Бездны он — чужак. Не пророс в их гниющей почве, не слился с их тишиной. Место между. Трещина. Пустота, куда не ступает ни свет, ни тьма. Почему Скирк не останавливала этого уродца? Почему… она не защищала его. Вдруг он почувствовал себя в начале пути, где земля под ногами рыхлая, сухая, лишённая жизни. Ни ростка мяты, ни следа червя, ни тени зелени. Где же опушка, усыпанная инеем? Где мягкий, сверкающий снег, ослепляющий на солнце? Где звон колёс, пропитанных пылью, повозок с пёстрыми тканями и фруктами, пряными запахами и шорохом заморских диковинок? Он ведь мечтал тайком запрыгнуть в одну из них и умчаться прочь, в сказку, в неведомое. Но здесь не было ни сказки, ни повозки. Лишь начало пути — пустое, без обещаний. Мамочка… — Бедня-я-яжка, где же твоя мамочка? Казалось, он почти забыл вид спелого закатника, вкус сгущёнки, хруст песочного печенья. Как звучало пение снегирей? Лай собак, охраняющих дома. Звон их цепей, шипение кошек на заборе. Он не помнил. О Царица, почему он не помнил! Аякс. — Может, ты правда её разорвал на кусочки? Как и всю свою семью? Поэтому сбежал, обмочив штанишки! Выпусти же его. Позови его. Как много он перенял от Скирк, впитывая каждую каплю яда в попытках выработать иммунитет. Но, как малое дитя, смотрящее на родителей, перенимал все подряд от других. Если Аякс так быстро перенял эту манеру речи от Вестника Бездны, за которую матушка вымыла бы ему рот с мылом, то как скоро он начнёт рычать, как Гончая Разрыва? Он единственный, кто защитит тебя, Аякс. Позови своего монстра. — Везде будет лучше, чем среди унылых людишек. Надеюсь, убил ты красиво. Например, повесил папочку за… — Заткнись! — процедил Аякс. И услышал, как монстр вместе с ним произнёс то же самое. Как вырос за его спиной, будто верный защитник. — Думаешь, можешь напугать меня, птенчик? Перед ними возвышалось существо из кошмаров — тонкое, вытянутое, сотканное из теней и звёздной ночи. Лицо скрывала алая, как кровь, маска с длинными рогами, как у демонов из мифов. Доспехи плотно облегали тело, изломанные, ставшие частью его плоти. За спиной развевался плащ, подобный ночному небу, возможно, отражение настоящего неба, о котором часто говорила Скирк. Аякс ничуть не боялся монстра. Он его приручил. Ему больше никогда не будет страшно. Убей. Уничтожь его! Монстр обрушился, как метеор. Гнилое дерево под ним подмялось с треском костей. Тело Вестника Бездны распласталось в клубах пыли и смрада, но ему не дали подняться. До безумия хотелось услышать его вопли, увидеть, как отлетит угловатая маска, напоминающая клюв мёртвой птицы. Клинки, сотканные из неизведанной силы, пригвоздили руки Вестника к земле. Распятие. — Ещё! — взревел Аякс позади монстра, подстрекая. Приказывая. Он раз за разом вонзал в него свои клинки, рассекая броню, вгрызаясь в тело, будто пытался вырвать из него нечто большее, чем просто жизнь. Он хотел заставить его страдать. Хотел, чтобы он знал, за что умирает. И если существовал мир после смерти, он хотел, чтобы этот уродец помнил эту боль даже там. «Больше… больше… больше…» Чернильная кровь впитывалась в почву, Бездна забирала то, что когда-то даровала. Аякс никогда не позволит себе так оплошать. «Живой. Вгрызается в воздух. Тянется. Существует. До сих пор.» Земля трескалась, воздух вибрировал от силы. Монстр ревел на пару с Аяксом, но никто из них этого не слышал. Не было слышно ни звука мешающих под ногами камней, ни хруста коры от дерева, ни дыхания, ни скрежета брони монстра, ни собственной одежды. Был только вопль врага, пение его костей и энергии, бурлящей внутри, звук оружия, пронзающего врага. «Ха-ха-ха! Хрясь-хрясь…» Вестник тщетно пытался себя спасти, из последних сил сотворяя Гидро-щит. Монстру было плевать. Он остервенело бил препятствие, как дикое животное. Возможно, его защитник что-то при этом говорил, но он не слышал. Не слышал даже Скирк. Ничего не было важно. Не было никаких мыслей, воспоминаний, иного мира. Аякса. Словно не монстр вершил правосудие, а он. Ему было так мало, враг пал в ту же секунду, как расстворился щит, — быстро, почти разочаровывающе. А внутри всё стонало, рвалось наружу, требовало продолжения, будто жажда боли и битвы стала единственным способом чувствовать. — П… п-пожалуйста. Аякс не узнал своего голоса. То ли это привычное заикание, то ли дрожь от переизбытка адреналина. Его голос был таким же глухим, как у Вестника Бездны. Он дёргал головой, продолжая отчаянно пытаться выплюнуть мольбу. О чём он молил? — Молодец, Аякс. Это была первая похвала от Скирк за всё это время. Она стояла совсем рядом, смотря на шоу с первого ряда. Может, даже сопроводила бы приятные слова аплодисментами. Аякс услышал только её слова. Он чувствовал болезненное движение грудной клетки, но не слышал дыхания. Где же потерялись его мысли? Было невозможно ухватиться. Всё было далёким, тихим. Ти-ши-на. Аякс не мог разглядеть, как оседает на землю, подобно гнилому дереву, прямо у трупа врага, если то, что осталось, ещё можно было так назвать. Никакого монстра. Он ухватился за волосы, что пару минут назад стояли дыбом. Царица, умоляю. — В Бездне не молятся Архонтам. Горячие слёзы текли по его щекам. Это вовсе не первое его убийство здесь, но именно в этот момент он почувствовал себя истинным чудовищем. Было так плохо. Он надеялся, что это последний раз, когда он так плачет. Потому что это было так больно. — Ты заслужил свой титул. Монстр во плоти. Заслужил. Тот самый титул, что носят как венец — кровавый, тяжёлый, неотмываемый. Всё сделано правильно: шаг за шагом, с прикусом боли, без права дрогнуть. Даже если нутро выворачивает от того, что стало привычкой, даже если от привкуса победы мутит, это больше не имеет значения. Другого пути не оставили, выбора не было. Конец был точен, как острие, давно направленное в центр. Он — Монстр. Не маска, не прозвище — суть. Отныне — Король Демонов, не герой и не выживший, а то, что осталось после. Не человек, не символ, а сгусток силы и злобы, сшитый из воли и отказа умереть. Грязь, из которой лепят легенды, гниль, научившаяся ходить, говорить и убивать. Он не просил титула, но взял его с боем, принял сквозь боль, прожил до последней жилы. Оборачиваться не к чему. Позади лишь пустота.

***

Губы оскалены страхом и тьмой,

Сон не приносит ни снов, ни покой.

Молча тонуть — привилегия ран,

В этом безумии каждый — обман.

Когда он услышал хруст снега под собой, первое, что заклокотало внутри — страх. Будто этот звук был ему незнаком. Не резкий, не панический, а вязкий, липкий, пробирающийся вдоль позвоночника, словно кто-то чужой медленно ползёт под кожей. Солнце пронзало воздух осколками света, режущими, как тонкие, почти невидимые стрелы. Свет бил в глаза с болезненной настойчивостью, выжигая из памяти всё, кроме ощущения слепоты. Воздух дрожал, готовый лопнуть от чужого прикосновения. И в этом гуле, нежный, едва различимый писк. Не крик умирающего зверя, не вой чудовища. Что-то гораздо хуже — почти нежное, но настолько неуместное, что от этого хотелось кричать. Слишком ласково. До раздражения. Птицы. От этой неуместной, жестокой красоты что-то в нём содрогнулось. Свет хлестал в глаза, краски рвали взгляд, и в груди заклинило дыхание. Глаза заслезились — от боли, от злости, от желания исчезнуть. Аякс сжал пальцы в снегу, до судорог, до хруста в суставах, пытаясь удержаться за этот обжигающий холод, за единственную реальность, которую знал. Птицы кружили над ним, радуясь его беспомощности. Гнев клокотал внутри, тело била дрожь, и до безумия хотелось вонзить во что-то ногти. Снег таял в руках, обжигая кожу, но это не имело никакого значения. Замолчите. Замолчитезамолчитезамолчите. Ветви деревьев тянулись к небу с беззвучной настойчивостью, исцарапанные ветром и временем. Свет скользил по искрам на его поверхности, выхватывая то, что старалось остаться незамеченным. Всё внутри сжималось, ссыхалось, как обугленная плоть. Он не чувствовал пальцев, лица, языка, только липкий звон в ушах и леденящее осознание, что сейчас что-то произойдёт. Или уже произошло. Где он?! Тело трясло, как в лихорадке, будто внутри нарастало что-то дикое — не мысль, не чувство, а сгусток, разрывающий на части. Суставы ломило, мышцы подрагивали в неравной борьбе с собой, зубы стучали от смеси злости и бесформенной тревоги. В голове словно звенел раскрошенный лёд, где каждая мысль царапала изнутри. Он не знал, как сюда попал, не мог вспомнить, с чего всё началось. Но знал, что хотел вернуться — в темноту, в безмолвие, где не нужно было ни кричать, ни дышать. Где было тише. Где он хоть что-то понимал. — Аякс! Имя вырвало его из безмолвной пустоты. В груди сорвалось что-то живое, невыносимо острое, как если бы всё внутри проснулось от резкого толчка. Мир качнулся, дыхание сбилось, и на миг в нём вспыхнуло странное чувство. Почти забытое. Он хотел вернуться?... Что-то ломалось внутри Аякса, то ли ребра, то ли иссохшее от потери крови сердце. Возможно, это была надежда, что вновь забилась в груди. Но воинам она не нужна. Без нее ты непобедим. Но куда ему возвращаться? Сквозь пелену перед глазами он увидел два рыжих пятна вдалеке, услышал яростные всхлипы и прерывистое дыхание. — Сыночек! Мой мальчик! Под ним громко дышала земля. Её жизнь он ощущал через толщу снега, который преграждал путь двум рыжим головам. Они все кричали и кричали. Кричали и кричали. Аякс слышал каждое слово, но не понимал. Мгновение — и его резко подняли с земли. Пять секунд — он уже прижат к чьему-то сладко пахнущему телу. Когда от него веяло мерзостью. Аякс привык к этому запаху так же, как люди привыкали к своему парфюму. Десять секунд — его обняли со спины. Они плакали так громко, что звенело в ушах, до собственных слез. Их руки жгли кожу сквозь теплую одежду, пальцы дрожали от неизвестного желания, ноги не слушались на незнакомой поверхности. Еще несколько секунд. Мучительных, пугающих и… Аякс дёрнулся, резко, со злостью. Оттолкнул тело впереди, заставив то судорожно хватать воздух. Ударил локтем назад. Кто-то застонал, но он ничего не слышал, не различал. Все слилось в гул. Шаги, голоса, дыхание, стук сердца. … Страшных. Громко. Так громко! Заткнитесь! Он отшатнулся, жадно глотая воздух, словно тонул. Грудь тяжело вздымалась, пальцы дрожали. Он оскалился, как зверь, не узнавая лиц, не понимая слов. Только чужие тени и оглушающие звуки. Он был готов схватиться за кинжал или воссоздать из гидро свои любимые клинки, пока не услышал полный боли всхлип. Он слышал этот звук, когда заходил на кухню и видел мать, склонившуюся над раковиной. Или у старой швейной машинки из Фонтейна. У аптечки после ожога от кипящего масла. — Мой мальчик… Мама. Перед ним стояла мама, родившая Аякса. А позади — старшая сестра, которая присматривала за ним в детстве. Защищала от издёвок и научила чистить картошку. Аякс рухнул обратно в снег, грязными руками вытирая лицо. Дёргал сальные, похожие на сосульки волосы. Он плакал, как маленький мальчик, ободравший коленки. — Пожалуйста… Простите. Умоляю. Он надеялся, что это последний раз, когда он просит прощения. Пощады, неизвестно за что. Потому что это было невыносимо. Даже когда его снова обняли, гладили и утешали, несмотря на грязь и зловоние, ему не стало легче. Гнев не утихал. Ни головная боль, ни звон в ушах, словно от ударов по металлу. Было больнее, чем от любой раны на его теле. — Мой малыш, ты дома! Дома. Все хорошо. — Мы искали тебя три дня! День и ночь. Мы не забывали о тебе ни на секунду! Как мы горевали, братец. Три дня? Он не понимал, что именно разъедает изнутри — сама мысль о прошедшем времени или звучание голосов, слишком живое для того, что он ощущал. Прикосновения обжигали, будто касались не кожи, а оголённых нервов. Всё происходящее казалось невыносимо громким, чужим, навязчивым, как свет, от которого невозможно закрыться. Его выдернули обратно, не спросив, хочет ли он возвращаться. Ничего не было хорошо. И не будет.