Проклятый остров

Я. Музыка: 𝗢𝗽𝗲𝗻𝗶𝗻𝗴 𝗕𝗿𝗶𝗱𝗴𝗲 - 𝗮𝘀𝗰𝗵𝗲 & 𝘀𝗽𝗲𝗻𝗰𝗲𝗿 𝗘𝗿𝗼𝘀 - 𝗟𝘂𝗱𝗼𝘃𝗶𝗰𝗼 𝗘𝗶𝗻𝗮𝘂𝗱𝗶 𝗜 Червонная кровь исподволь распространялась по холодному ковролину и пропитывала ворс, оставляя зловещие разводы. Единственное напоминание о прошлом, — Чон Бэ, — угасало перед собственными глазами. Попытки докричаться неэффективны, тщетны. Слёзы тасовались с густой алой жидкостью. Мольбу оставаться и не покидать перебил последний выдох. По телу пробежались мурашки, они ощущались как колючие шипы, стремительно пробирающиеся к шее, в попытке оставить кровянистые следы на точёной коже. Возвышающийся над игроком четыресто пятьдесят шесть — Фронтмен — склонил голову набок, детализируя каждое мимолётное дёрганье мышц. Потухшим взглядом он очерчивает каждую из них. Он месяцами рисовал их направление, словно скульптор, что выверял каждую деталь своей работы. Инструмент контроля подпитывал его раздутое самолюбие. Возвращая голову в исходное положение, Ин Хо не сразу ступает. Соленые слезки Сона сливаются с калюжей крови, образуя цепочку кругов. Нервный скрежет зубов и огонёк в глазах выдают нетерпеливость и маниакальность. Живинка, что словно ушла вместе с покойной супругой, вдруг возвратилась. Но без иной девственной чистоты. Неиспорченности. Сон Ки Хун. Каждая секунда его страданий разжигала огонь в глазах хищника напротив. Этот игрок — четыреста пятьдесят шесть — особенный, мазохист, не признающий поражения. Фронтмен уже ставил ставки на варианты исходов. Молекулы жидкости притягиваются к подолу сильнее, чем друг к другу — плащ намертво мокнет в багровой крови. Ведущий ниспал перед взвывшимся игроком на правое колено. Тело лихорадило, от чужих троганий становилось мерзопакостно. Строчки из романа Жан-Поля Сартра «La Nausée» возвещают: «𝑷𝒂𝒓 𝒍𝒂 𝒔𝒖𝒊𝒕𝒆, 𝑹𝒐𝒄𝒂𝒏𝒕𝒉𝒆𝒏 𝒄𝒐𝒎𝒑𝒓𝒊𝒕 𝒒𝒖𝒆 𝒍𝒂 𝒏𝒂𝒖𝒔𝒆𝒂 𝒑𝒓𝒐𝒗𝒊𝒆𝒏𝒕 𝒆𝒏 𝒈𝒓𝒂𝒏𝒅𝒆 𝒑𝒂𝒓𝒕𝒊𝒆 𝒅𝒖 𝒔𝒆𝒏𝒕𝒊𝒎𝒆𝒏𝒕 𝒅𝒆 𝒍𝒊𝒃𝒆𝒓𝒕𝒆´», что гласило о том, что тошноту по большей части вызывает свобода. Сейчас, когда обнажённая ладонь скользит по влажной поверхности щеки, замашисто размазывая кровь, эти строчки режут в сознание. Тошноту вызывает удушающая ограниченность. Взгляд не прерывался от передвижений фаланг. Солдаты больше не держат его, так от чего ощущение скованности не покидает ни душу, ни тело? Сердцебиение учащённое, глаза же слезятся из-за сухости. Злость сменяется страхом, страх — боязнью. Тонкая грань между ними постоянно колеблется. Ин Хо однажды подробно объяснит все это Ки Хуну, с демонстрацией. — Похвально, Сон.. — Ведущий замолк неожиданно резко, игрок перестал незримо отстраняться. — Ты — чёртов убийца — Неуловимо быстрым движением рука главного обвилась четко и твёрдо вокруг вспотевшего затылка. На случай если он захочет задушить его собственноручно, Сон набирает воздуха и недоуменно моргает, направляя глаза в менее тёмную точку. Кончики отросших волосы сжались меж тремя пальцами, заставляя вернуть взгляд на ясную маску. Игрок возжелал увидеть цыпки на этих белоснежных руках. — Сон Ки Хун — мужчина, запачкавшийся в крови убитого, наклоняет подбородок. Его взгляд был прикован к нервно подрагивающим пальцам Ки Хуна. Он громко дышит, игроку не слышится? Ки Хун уже выдохнул набравший его легкие воздух. Этот мужчина напротив. Тысячи часов наблюдений, километры записей – все это не смогло бы разгадать его истинные намерения. Бессилие накатывало волной. В глубине душ тлела надежда. Голос внутри молит снять эту маску и зарядить пулю в висок. Оставался ли хоть какой-то шанс изменить ситуацию? Ки Хун понимал, что не может позволить себе роскошь безрассудного риска. Он прикончит его точно так же, как его солдаты сделали это с его друзьями. Наконец, Ин Хо поднял голову. Минута в ожидании приговора длилась не час, а около 60 секунд? — Игрок четыреста пятьдесят шесть, я оставлю тебя в живых — крепкие руки хватают плечи — Я окажу гостеприимство — расчетливость в тоне еще никогда не заставляла чувствовать Ки Хуна унижение — Не заблуждайся, ты — мой должник. — Мужчина встаёт с колена и протирает руку протянутой солдатом бумажной салфеткой — Я навещу его через несколько часов. — Натянув перчатку, он кивает своим работникам и удаляется в сопровождении еще двух солдатов. Жгучее презрение надолго засядет в душе Сона. Огромные ставки меркли в сравнении с неосуществленными мечтами не состоявшегося в жизни мужчины. Двое рабочих с формой квадрата на пластиковой маске держали незыблемой хваткой, ожидая конца истеричных попыток Ки Хуна дотронуться к бездыханному телу. Тело, тело Чон Бэ словно направлялось к божьему свету, оно исчезало с каждым мгновением, оставляя блеклые мерцания в хрусталиках глаз. Сила Солдатов больше не причиняла боли.. Она утешала. Подчинить регулирование тела Сон Ки Хуна им было гораздо легче. Кровь теряла свой металлический запах. Казалось, он покидает этот мир вместе с лучшим приятелем. Окажись это правдой, Ки Хун почувствовал бы себя настоящим победителем. 𝗡𝗶𝗴𝗵𝘁𝗺𝗮𝗿𝗲𝘀 𝗼𝗳 𝘁𝗵𝗲 𝗽𝗮𝘀𝘁 𝗙𝗹𝗼𝗼𝗱𝘀 - 𝗛𝗶𝗹𝗱𝘂𝗿 𝗚𝘂ð𝗻𝗮𝗱𝗼´𝘁𝘁𝗶𝗿 Мягкие складки плавно становились грубее, когда пожилая женщина улыбается Ки Хуну и протягивает ему клубники. У мужчины появляется ком в горле после осознания того, что женщина перед ним — его мать. Вокруг не было ничего. Ничего, помимо заросшей ивы, зеленой мокрой травы и подступающего тумана. Слёзы наворачиваются от картины перед собой, а память о детских днях вспыхнула ярким светом. Бессильное падение перед ней казалось единственным способом не показать родной матери обречённость положении своего сына. Голову Ки Хун склонил, полный укора, разъедающего стыда. Жидкость накапливалась в уголках покрасневших глаз. Эти глаза увидели много чудовищного и свирепого. Руки трясутся, всё же тянутся, будучи окровавленными, к её пожилым и морщинистым рукам, не замечая падающие плоды. В мгновение ока из этих плодов вырастают деревья, размножаясь и образуя дремучий лес. Ки Хун ластится к материнским рукам. Зарождалось ощущение, что он не отпускает родные руки уже несколько часов. В одночасье его мать отстранилась. Он пробовал докричаться до неё, но с каждым разом голос терял привычный тембр, слова же становились некорректными. Мужчина не понимал её поступок, он остался один, он остался в устрашающей тишине. Напоследок он вернул взор на мать, оторвав измученный взгляд от обмокших ног, однако увидеть лишь удалось мельком её силуэт, растворяющийся в густом тумане. Туман обволакивал Ки Хуна. Опьянял. Тело застыло, не подчиняясь командам. Из чащи доносились шорохи. — Ваше притязание на героизм привело ваших близких к кончине быстрее, чем это мог бы сделать я, — эти слова выговорены медленно, по слогам, сухо и бесцветно. Слова бьют в рассудок, забивают пути для дыхания. Воздухоносные пути отказываются принимать живительный кислород. В легких, словно корни, проросли камни, настолько глубоко, что даже воздух кажется смертельным ядом. Мерными шагами фигура вышла из тени леса. Полтора метра отделяли Ки Хуна от этой зловещей чащи. Легкая дрожь пробежала по спине, но иных защищавших шипов нет. Его прожигал насквозь взгляд, он был уверен, Фронтмен смотрит на него. В руке ведущего поблескивал ствол револьвера, испачканный чем-то темным. Кровь? Кровь убитых? Эта мысль уколола сознание. Перед ним стоял человек, отнявший у Ки Хуна все светлое, все чистое за те страшные дни. Годы текли, а ненависть лишь крепла, направленная на того, чьего лица он так и не сумел увидеть. Эта отвратительная маска, равнодушное поведение, ровный, безжизненный тон заставляли спрашивать себя: чувствует ли он, скрытый за маской, хоть каплю той боли, того отчаяния, что захлестывали сотни его жертв? Темный плащ, плотный капюшон – он был погружен во тьму. Ки Хун знал – он до сих пор смотрит. Две минуты. Пять. Десять. Время потеряло всякий смысл. Онемевший, застывший в безмолвном крике, четыреста пятьдесят шестой не мог вымолвить ни слова, сформулировать ни одного вопроса. — Вы были рождены для этого места, Сон Ки Хун. — Тишина, казавшаяся неприступным щитом, была разбита. Человек напротив пытался донести до молчаливого собеседника своё восприятие к возникшей ситуации. Лишь недоуменно нахмурились брови в ответ на это странное заявление. Но для слов было поздно. Отнять право слова тоже. Ведущий стремительно и оглушительно передернул затвор револьвера. Сиюминутные выстрелы раздались отовсюду, окружив его плотным кольцом, не давая вздохнуть полной грудью. Открыв сведенные судорогой глаза, Ки Хун увидел перед собой трупы своих товарищей, если их можно было так назвать три года назад. Сан Ву и Сэ Бёк лежали лицом друг к другу, оба с ножевыми ранениями – болезненная ирония. Они казались живыми, хотя их сердца замерли давным-давно. У Ки Хуна не осталось слез. Он их выплакал за эти три года. С каждой слезинкой он терял осколок души. 𝗔𝘄𝗮𝗸𝗲𝗻𝗶𝗻𝗴 𝗟𝗮𝘀 𝗗𝗲𝘀 𝗔𝗿𝗰𝘀 - 𝗝𝘂𝗹𝗶𝗮 𝗞𝗲𝗻𝘁 Капля пота, сорвавшись с виска, упала на щетину, но мужчина продолжал дремать, не шелохнувшись. Лишь когда несколько холодных капель коснулись щеки, кожа неприятно зачесалась. Поза эмбриона была для Ки Хуна самой естественной, убежищем, в котором он мог провалиться в сон на несколько часов подряд. Как жаль, что на жестких койках общежития такой роскоши не испытать. Он сонно потянулся, желая почесать лицо, но болезненно застонал и невольно распахнул глаза, ощутив дееспособность своей кисти, что прикована наручником к кованому изголовью огромной кровати. В голове мгновенно всплыли обрывки событий в лесу. Нереальность происходящего обрушилась на него тяжелым грузом, смывая остатки сна потоками пота. Первое, что игрок делает — протирает шею, желая избавиться от следов грязных рук. Тщеславная скотина. — достаточно тихо и в меру слышимо, чтобы эти слова эхом пронеслись по всей комнате. Воспоминания о матери и друзьях вызывали щемящую печаль, туманили рассудок, но здесь, сейчас Ки Хун не имел права на слабость. Чун Хо – его последний шанс. Сон отказывался искать причину медлительности такого напористого полицейского, доверяя ему до последнего. Отбросив все мысли, он встал на четвереньки, стараясь не натереть кожу. Наручники на шарнире, и все же… Почему они не натирают? Оттянув кожу, он заметил бархатную обивку внутренней стороны кольца. Забота, достойная смеха. Потеряв надежду на освобождение, он принялся рассматривать помещение. Комната поражала своим простором: двуспальная кровать с массивным мрачным изголовьем и высокими боковинами. Постельное белье из тончайшего поплина создавало ощущение легкости, визуально увеличивая и без того огромную кровать. В центре комнаты, в углублении пола, утопал кожаный диван цвета ореха-гикори. Стены, окрашенные в карминный цвет, местами пестрели золотыми узорами, которые едва проглядывали сквозь развешанные холсты. На них были представлены репродукции храмовой живописи Сор Те и бамбуковых пейзажей Ли Дена. Некоторые картины рассмотреть не удавалось – мешали мраморные колонны цвета гиацинта. Взгляд зацепился за карикатурную версию картины «Утро в сосновом лесу». Ки Хун подумал, что они с Чон Бэ, Дэ Хо и Ён Илем могли бы сейчас так же беззаботно проводить время на свободе, лучше узнать друг друга. Сон с радостью выплатил бы их долги, избавил от финансовых проблем, но вместо этого отнял у них даже право голоса, втянув в свою безумную авантюру. В памяти всплыл рассказ товарища про свою больную жену. Теперь, когда его нет в живых, причиной чего стал сам Сон, ей придется доживать свои дни, считая, что муж бросил ее и ребенка. Эта мысль терзала Ки Хуна сильнее всего. Он разрушил чужую семью, отнял у нее все. Подняв голову к хрустальной люстре, он несколько раз моргнул, пытаясь остановить подступающие слезы. Ему не хотелось думать о том, кто его сюда притащил. Чего добиваются - допросов или истязаний до грани обморока? Ему хотелось вернуться в родительский дом, в последний раз попробовать мамину стряпню и сказать ей, что ее сын оплатит ей лечение. Ему хотелось жить, не существовать. И все, что произойдет с ним дальше, будет исключительно его виной. Внезапный визит становится концом его размышлений.