Пока ты держишь меня

I let it fall, my heart

And as it fell, you rose to claim it

It was dark, and I was over

Until you kissed my lips and you saved me

My hands, they were strong

But my knees were far too weak

To stand in your arms

Without falling to your feet

Он не чувствовал ног. Ни тела, ни воздуха, ни мыслей. Когда он вошел в номер, в коридоре царила тишина. Свет был приглушен, пахло чем-то знакомым и теплым – Себ, наверное, только вышел из душа. Он сидел на краю кровати, скрестив руки, и тут же поднял глаза, как только услышал шаги. Но Льюис ничего не сказал. Не снял куртку. Не бросил сумку. Он прошел мимо, бесшумно, как тень, лишь едва коснулся плеча партнера пальцами, не как приветствие, не как утешение, а как будто проверяя: «Ты тут?» Как будто только так и мог – без слов, без взгляда. Себастьян вздрогнул от этого касания, не от неожиданности, а от того, сколько боли и усталости в нем пряталось. Он подался чуть вперед, инстинктивно, желая дотянуться в ответ: его пальцы скользнули к плечу Льюиса, мягко, как дыхание, едва заметно, одним касанием подушечек, почти извиняясь за смелость. Он не удерживал. Не просил остаться. Только дал понять: «Я чувствую тебя. Я рядом. Если ты рухнешь – я подхвачу.» Но Льюис тут же скрылся в ванной. Дверь закрылась без звука. Себ остался сидеть, опустив ладони на колени, и не отрывал взгляда от стены, будто все еще чувствовал на коже тепло, что исчезло в полумраке. Мотор замолк давно, его затихание стало не облегчением, а ударом под дых. SF-25 повела себя совсем не так, как Льюис ждал. Все настройки, все, что обкатывали на тестах, все, что обещали в симуляторе, будто растворилось в раскаленном солнце Мельбурна. Льюис стоял под душем в их номере уже двадцать минут, может, тридцать. Горячая вода стекала по плечам, по шее, но не прогревала изнутри. Он смывал с себя этот день, оставалась только непонятная соль на губах. Льюис, на сколько мог отдавать себе отчет, не плакал, не позволял. Кровь? Не может быть. Просто вкус, схожий с поражением. Но он не думал сейчас об этом, он лишь чувствовал, будто внутри все распадается. Он знал, что они – семья, команда, вся поддержка – все здесь. Энтони что-то шепнул Вассеру. Мама... мама просто обняла, погладила по спине, как тогда, в 2008-м. Но сейчас было не легче. Не легче – потому что он уже побывал на вершине. И теперь казалось, что он снова внизу. Один. Он не ждал, что будет просто. Но Себа не было в паддоке, и это усугубило все. Они сами договорились: «Нельзя, ты знаешь. Если нас раскроют сейчас, ты будешь мишенью», – но это все равно ударяло. Больно. Однако Себ все равно был здесь, в номере. Тихо. Без шума. В свете теплой лампы у кровати он выглядел почти нереальным: домашний, в мягком белом халате, с немного влажными от душа волосами и тем взглядом – тем самым, от которого Льюис переставал чувствовать землю под ногами. — Привет, — тихо сказал Себ, не приближаясь сразу. — Я ждал, когда ты выйдешь. Льюис вышел из душа с полотенцем на плечах, на которое безостановочно стекала вода с косичек, в мягких спортивных штанах, босиком, с неумолимо дрожащими пальцами рук. Он не смотрел в глаза. Не мог. Не сейчас. Себ видел, как у него задергался уголок губ, как он сжал челюсть, словно пытался удержать что-то внутри. — Машина была... — Льюис не закончил. Его голос охрип от радиопереговоров, от крика внутри, от сдержанных слез. — Это не то, Себ. Это не то, что мы строили. Я чувствовал, что не справляюсь уже на втором круге. — Лью, — прошептал Себ, вставая и подходя ближе. Он медленно поднял руки и взял его лицо в ладони – осторожно, будто это был хрупкий фарфор, как будто боялся разбудить боль. Его пальцы были теплыми и чуть влажными, будто впитали остатки пара из душа, и с первых прикосновений Льюис вздрогнул – не от холода, а от того, как ласково с ним обращались. Себ держал его щеки мягко, но уверенно, в какой-то почти священной нежности. Подушечки больших пальцев медленно скользили по скуле, словно рисуя его заново. Погладил виски – легкими кругами, чтобы унять пульсацию, которую Льюис даже не замечал. Провел под глазами – там, где затаилась усталость, одним касанием смахивая невидимую тяжесть. Его ладони покрывали Льюису почти все лицо, теплые, живые, настоящие. Себ дышал ровно, и каждый его выдох будто говорил: «Ты не один. Ты здесь. Я с тобой». Он медленно коснулся лбом его лба, сближая их дыхания, соединяя их тишину. — Ты не обязан быть идеальным, — мягко, почти шепотом. — Ты не один. — Я чувствовал себя ничтожно, Себ. Перед всеми. Перед ними. Перед собой. — Его голос дрожал. — Я дал им надежду. А принес десятое место. Себ поцеловал его. Сначала просто уголок губ – неуверенно, не как герой, а как человек, который все понимает. Потом крепче, увереннее. Так, как будто в этом поцелуе можно было собрать Льюиса обратно по кусочкам. Он обнял его. Сильно. Надежно. Как будто весь мир теперь – это только этот номер, только эти стены, только они двое. — Мне было больно смотреть, — признался Себ ему в ухо. — Хотел кричать на инженеров, на тех, кто дал тебе такую машину и стратегию. Хотел вытащить тебя с трассы сам. Но ты держался. Ты доехал. Ты не сдался. Льюис уткнулся лбом в его плечо. Его дыхание дрогнуло. — Я устал быть сильным, — прошептал он. — Тогда не будь, — ответил Себ. — Будь моим. Этого достаточно, особенно сейчас. Себ снова обхватил его лицо ладонями – крепко, как будто это был весь смысл его существования. Пальцы ласково скользили по скулам, по линии челюсти, по лбу. Он просто смотрел в глаза Льюису, не отводя взгляда. Не торопя. Дышал вместе с ним. Ровно. Тихо. В одном ритме. Льюис не выдержал и опустил голову, уткнувшись щекой в ладонь Себа. Закрыл глаза. Осторожно терся о нее, положив свои руки сверху, словно говоря: «Только не отпускай», – он был как измученный зверек, как человек, которому позволили быть хрупким. Он издал тихий, почти беззвучный выдох, а потом вдохнул – по ощущениям, впервые за весь день. Себ не убрал руки. Только провел большим пальцем по щеке. Его ладонь прижалась к коже, принимая все – боль, усталость, страх, злость. Он чувствовал, как Льюис расслабляется, почти тает в его прикосновениях. Плечи уже не были такими напряженными. Тело снова обретало вес и форму, находя для себя опору в Себастьяне. — Спасибо, — прошептал Льюис, так же с закрытыми глазами. Его голос был дрожащим, едва слышным. — За то, что ты есть. За то, что ты... видишь меня. Даже когда я сам себя не вижу. Себ поцеловал его в висок. Тихо, долго. Как обещание. — Я всегда здесь. Даже если меня не видно. Даже если весь мир смотрит в другую сторону – я смотрю на тебя. Льюис улыбнулся впервые за день. Слабо, устало, но по-настоящему. Он прижался лбом к груди Себа, обнял его за талию, уткнулся носом в мягкий халат и просто стоял так – пока сердце не успокоилось. Пока дыхание не стало легким. Тишина обволакивала их, но она не была пугающей. Это была та редкая, бесценная тишина, в которой можно слышать только друг друга. — Себ… — снова тихо. — У нас все впереди, да? Не все потеряно? — Все только начинается, Лью, — ответил Себ, поцеловав его в макушку. — А сейчас… можно дать себе немного радости. Даже ночью. Даже если перелет через семь часов. Льюис отстранился совсем чуть-чуть, прищурился. — Это что, ты намекаешь на… — Спрингроллы, — кивнул Себ, уже доставая телефон. — Ты заслужил. Я заслужил. Даже Роско заслужил, но ему нельзя и он не с нами. — Я тебя обожаю, — тихо рассмеялся Льюис, все еще прижавшись лбом. — Я знаю, — Себ улыбнулся, глядя на него с такой теплотой, что она бы согрела весь мир. — А теперь скажи: классические или острые? — И то, и другое. И, может, мятный чай? Если уж совсем по-бунтарски. Они уселись на полу, укутанные в одеяла. Себ включил на телевизоре старую комедию, где-то фоном. Льюис лежал, уткнувшись в его плечо, и впервые за долгие дни не чувствовал, что должен что-то доказывать. Он просто был. Любим. Жив.