Закрытый кабинет

Осень в городе была серой и липкой. Двор школы утопал в мокрых листьях, асфальт поблескивал после дождя, а холодный воздух щекотал кожу под воротником. В коридорах пахло старыми учебниками, пылью и дешёвым кофе из учительской. Я обычно не любил задерживаться после уроков. Когда школа пустеет, она будто становится совсем другим местом: гулкое эхо шагов в коридорах, скрип дверей, редкий свет из окон. Ты слышишь каждый свой вздох. Но сегодня я задержался. По его просьбе. Мистер Рейнольдс всегда ходил в идеально выглаженной рубашке, с тенью небритого подбородка и кольцом на пальце, которое он иногда крутил, задумавшись. Я сидел в пустом классе, постукивая пальцами по столу, и слышал, как дождь вновь начинается за окном. Когда дверь наконец открылась, и он вошёл, тишина будто стала гуще. Он запирает дверь на ключ. Ну конечно. — Неужели не можешь хотя бы один раз придумать что-то новое? — усмехаюсь я, лениво проводя пальцем по кончику стула. — Опять запертая дверь? Опять «поговорим о твоём поведении»? Он сжимает губы, подходит медленно. Его пальцы чуть дрожат — не от страха, я знаю. От злости на самого себя. Мы уже давно в этой игре. Давно зашли слишком далеко. — Ты опять вел себя вызывающе, — тихо говорит он. Голос низкий, хриплый. Его глаза горят чем-то опасным. — Разве это новость? — я усмехаюсь, откидывая голову назад. — Ты ведь любишь меня таким, мистер Рейнольдс. Он подходит вплотную. Его рука ложится мне на шею — не нежно, нет. Властно. Мой пульс скачет, и я чувствую, как тепло разливается по животу. Обожаю, когда он выходит из себя. — Ты совсем не умеешь держать язык за зубами, — шепчет он. — Накажи меня за это, — я откидываю голову назад и облизываю губы. И как я и ожидал, его взгляд опускается на них. Его рука переходит от шеи к волосам, почти нежно поглаживая. Но когда он из сжимает, в этом жесте нет и капли нежности. Учитель резко наклоняется и целует меня. Его губы давят на мои, зубы грубо цепляют нижнюю губу. Я ощущаю вкус крови — свою, наверное, но мне всё равно. Я хрипло смеюсь в поцелуе, потому что знаю: он сходит с ума именно от этого — от моего дерзкого смеха, от того, что я не боюсь его. Я, не разрывая поцелуя, встаю. Чтобы ощутить его ближе, почувствовать как его руки гуляют по моему телу. Он притягивает меня к себе, обнимая, и я почувствовал, как напряжены его руки, как быстро стучит сердце. Мистер Рейнольдс углубил поцелуй. Я обнял его за шею, запуская руки в волосы. Его идеально уложенная прическа испортилась. Когда наконец отстранился, мы оба тяжело дышали. Он, без слов, резко толкает меня к столу, ладонью наваливаясь на мою спину. Стол скрипит, бумаги разлетаются, локтем я сбиваю свой учебник, но нам плевать. Он тянет меня за волосы, заставляя выгнуть шею, горячее дыхание срывается прямо мне в ухо. — Говори, чего хочешь, — его голос грубый, едва сдерживаемый, хриплый от напряжения. Я улыбаюсь — губы дрожат, глаза закрыты. — Жёстче… мистер Рейнольдс… — шепчу нарочно дерзко. Он срывает с меня брюки — почти рвёт, дёргает, не заботясь о застёжках. Его пальцы скользят по бедру, сжимают до боли, он впивается ногтями, оставляя красные полосы на коже. Резкий толчок — и я чувствую, как он входит в меня без предупреждения, как моё тело изгибается от острой боли, смешанной с адреналином. Я задыхаюсь, прикусывая губу, пальцы цепляются за край стола, ногти впиваются в дерево. Он двигается быстро, тяжело, властно — наваливается на меня всем телом, шепчет гадости в самое ухо. — Посмотри на себя… — шипит он. — Ты же дрожишь от этого, тебе нравится, ублюдок… Я хриплю, подаваясь навстречу, почти плача от того, как резко он входит, как глубоко толкает. Каждое его движение заставляет меня терять контроль — тело предаёт, кожа горит, разум расплывается. Он хватает меня за челюсть, разворачивает лицо, чтобы увидеть глаза. — Скажи, что ты мой, — рычит он, прижимая губы к моей щеке. — Размечтался, — хрипло шепчу я, задыхаясь. Он в наказание резко опускает мою голову ко столу и я больно ударяюсь лбом. Это вызывает у меня смех. Учитель ускоряется, грубо трахая мой зад. Моя дырка горит. Я подаюсь бедрами назад, сам насаживаясь на его член. Его пальцы сжимают меня так крепко, что я знаю — завтра будут синяки, будут следы зубов, будут отметины на шее. И мне это чертовски нравится. Когда мы оба кончаем, он почти срывается — рычит, вцепляется в мои волосы, кусает плечо. Я срываюсь тоже — с тихим, сдавленным криком, ощущая, как по телу пробегает горячая волна, как ноги дрожат, не выдерживая напряжения. Мы остаёмся так на мгновение — он тяжело дышит, прижимаясь ко мне сзади, а я прижимаюсь щекой к столу, закрывая глаза, ловя последние остатки этого сумасшедшего, запрещённого наслаждения. Он первый отступает, застёгивая ремень, приводя себя в порядок с ледяным лицом. Я медленно поднимаюсь, дрожа, и чувствую, как теплая жидкость стекает по бедрам. Я смотрю на тетради и в голове пробегает мысль утереться им. Но я игнорирую эту мысль и просто натягиваю трусы и штаны. Хочу быть мокрым там. Хочу чувствовать его след по дороге домой. Брюки темные, будет незаметно. Я оборачиваюсь, облизывая губы, красные от укусов, и усмехаюсь: — Ну что, мистер Рейнольдс, снова завал по морали? Он смотрит на меня долгим, тёмным взглядом, а потом шипит: — Убирайся отсюда. И больше не провоцируй меня. Я усмехаюсь — медленно, лукаво. Мы оба знаем: он всё равно не сможет отказаться от меня. Рано или поздно снова сорвет с меня одежду и оттрахает, как последнюю шлюшку. Я собираю вещи и выхожу из кабинета, скользя взглядом по коридору. За спиной тихо закрывается дверь. Бедная миссис Рейнольдс, с её милыми улыбками, с домашними пирогами, с аккуратным маникюром. С такой, какой должен быть хороший учительский брак. Она думает, что он — образец морали, человек, читающий лекции о Фолкнере и Шекспире, человек, который работает допоздна ради своих учеников. Человек, который поздно возвращается домой, усталый, но честный. Но я-то знаю. Я вижу, как он смотрит на меня на уроках, как сжимает пальцы в кулак, когда я улыбаюсь ему через парту, как глаза темнеют от желания и ненависти к самому себе. Она даже представить не может, что её муж, её примерный, скучный муж, закрывая за собой школьную дверь, превращается в кого-то совсем другого. Я знаю его настоящего. Не того, что читает стихи и выгуливает собаку по выходным. А того, кто шипит мне в ухо гадости, сжимает меня за волосы, оставляет синяки на бёдрах. Того, кто, кажется, живёт только в эти моменты, когда я разрушаю его фасад. И знаете, что самое сладкое? Что он сам этого хочет. Что он возвращается ко мне — снова и снова. Что он не может остановиться, даже если будет рыдать на коленях перед своей женой, клянясь, что всё кончено. Он мой.