Проклятая

      Хорошо бы не чувствовать ничего. Совсем. Ни боли, ни страха, ни этой изматывающей пустоты, что разъедает изнутри медленнее, но вернее любой физической раны. Хорошо бы ослепнуть и оглохнуть к собственным мыслям — к этой стае, что по ночам срывается с насестов и терзает остатки покоя, выклевывая глаза тишине. Забыть, стереть из памяти, стать никем. Но Астрид чувствовала все, до последней горькой капли, включая его.       Связь с Аластором работала безотказно. Она ощущала каждый спазм его раны, каждый нарастающий, рвущий нервы вопль, что метался где-то на границе их общего частотного диапазона. Чувствовала, как боль утихает под ее ладонями — медленно, нехотя, будто зверь, которого заставляют поджать хвост. И в наступившей тишине обоим становилось чуть легче дышать.       Физический дискомфорт от его мук Астрид, как ни странно, научилась переносить. Свыклась со временем, сроднилась с ним, как с хронической болезнью. Но, привыкая к боли, она не заметила подмены: изначальный порыв, двигавший ею, незаметно изменился. Вначале она помогала демону из простого человеческого сострадания, не в силах равнодушно смотреть на его мучения. Это был знакомый с детства рефлекс: протянуть руку, облегчить боль, быть полезной — словно она снова вырезала защитные руны на чужих порогах, пытаясь стереть с себя клеймо «проклятой девчонки» из норвежской деревушки. Тогда это было и искренним желанием помочь, и отчаянной попыткой заслужить право быть принятой.       Но с Аластором в ее порыве изначально не было ни расчета, ни жажды признания. Только чистое, почти безрассудное желание облегчить чужую боль — не ради себя, а ради него. Однако со временем это желание переросло во что-то большее. Астрид еще не понимала природу этих новых чувств, но именно они не позволяли ей сказать «стоп». Она лишь смутно осознавала, что причина ее участия ушла корнями гораздо глубже простой жалости. Глубже, чем она готова была копать.       И пока ее истинные мотивы прятались в глубине души, на самой ее поверхности уже хозяйничал иной, психологический дискомфорт. Новый, коварный, прицепившийся к ней недавно.       Просачивающиеся сны.       После того первого раза, когда она пришла к нему среди ночи — дрожащая, бледная, с глазами, полными только что пережитого ужаса, — Астрид наивно надеялась, что это был сбой. Разовое нарушение границ. Случайность, которую можно списать на нестабильность их связи.       Она ошиблась.       Подобные случаи участились. Это, конечно, происходило не каждый день. Ад, видимо, давал передышки. Но когда это случалось, утро после встречало ее ощущением полного опустошения. Как будто ее вывернули наизнанку, выскребли всю мягкую, чувствительную часть и оставили холодную, дрожащую оболочку. Астрид просыпалась не в своей постели, а на холодном полу, содрогаясь от остаточных спазмов, с горлом, сжатым от немого крика, который так и не вырвался, застряв где-то между позвонками.       И тогда ее охватывало желание — вскочить, побежать по темному коридору, ворваться в его комнату и просто… упасть перед ним на колени и рыдать. Рыдать от страха, от боли, от невыносимости этого вторжения. Искать у него защиты от его же собственных демонов. Требовать, чтобы он заткнул эту чертову форточку в ее сознание, через которую хлестало это безумие. Но она не двигалась, никуда не бежала. Лежала, как парализованная.       Потому что знала: ее ощущения — ничто. Она — незваный зритель, подглядывающий в замочную скважину в ад. А он… он жил там. Девушка осознавала, что Аластор пережил все это когда-то наяву. И тащил в себе все эти голоса, всю эту тьму, все эти обрывки агонии десятилетиями. Тащил, не имея права вывернуться наизнанку и попросить: «Залечи. Избавь».       Астрид не понимала, как можно носить в себе такое и не рассыпаться в прах? Как можно, познав на вкус этот леденящий душу ужас, просто поправлять на следующее утро галстук, напевать джазовую мелодию и рассуждать о погоде?       Она металась между двумя мыслями. Первая: Аластор свыкся. Приспособился, как организм приспосабливается к вирусу: выработал иммунитет к собственным кошмарам. Но Астрид все же не могла поверить в это. Слово «свыкся» казалось кощунственным, насмешкой над тем, что она ощущала через эту связь. Ведь в первый раз, когда его кошмар просочился к ней, она чувствовала, как демону было паршиво, поэтому и пришла. Нет, это не было чем-то, к чему можно привыкнуть. Это было чем-то, что переживают. Снова и снова. Как падение на дно колодца без дна во сне. С каждым разом ты знаешь, что это не взаправду, но от этого не становится легче. Ты просто знаешь, что выберешься. Или нет.       Вторая мысль была проще и, возможно, страшнее: а может, он уже просто сошел с ума? Может, эта безупречная манера, этот вечный театр, эта улыбка и есть само сумасшествие? Гениальная, чудовищная система, выработанная разумом, чтобы не разлететься на куски под давлением невыносимого. Он не поборол хаос внутри, а просто построил из него личность. Тронулся головой. Но так изящно, так артистично, с таким самообладанием, что это превратилось в его новую, несокрушимую суть. И, возможно, демон уже сам не знал, где заканчивается игра и начинается настоящий крик.       Астрид думала: она бы не выдержала. Не прожила и года, неся в себе такой груз. Она бы сломалась, рухнула, растворилась в этом визге и тьме. Но он — нес. День за днем, ночь за ночью, десятилетие за десятилетием. И это будет продолжаться чертову вечность.       «Интересно, что он чувствовал в самый первый раз? А в сотый? А когда счет пошел на тысячи? Потерял ли Аластор счет вообще, или каждый новый кошмар врезался в память с прежней, безжалостной четкостью, оставляя свежие шрамы поверх старых?»       В ее случае счет был мал — горстка просочившихся снов, уже грозящих столкнуть ее с обрыва. Его же счет был бесконечным, как адская бухгалтерия, где каждая страница исписана криками.       Она провалялась до обеда, прижавшись виском к прохладному полу, пока следы очередного ночного вторжения не отступили. Тело ныло, будто после бойни, а за глазами стояла сухая пелена. Вставать не хотелось, но и оставаться в комнате было невыносимо. Астрид кое-как поднялась с пола, опираясь ладонями о край кровати, и сделала глубокий, дрожащий вдох, потом медленный, неполный выдох, выпуская из себя остатки ночного хаоса. Затем направилась в ванную — не для того, чтобы привести себя в порядок, а чтобы собрать по частям ту, что к утру рассыпалась на мелкие крупицы.       Спускаясь по лестнице в гостиную, она заметила Чарли. Принцесса сидела на диване с кипой бумаг и что-то бормотала себе под нос, прежде чем подняла взгляд на девушку, чьи шаги услышала.       — Астрид! — она махнула рукой, улыбнувшись. — Мы тебя ждали на утреннем занятии. «Взаимопомощь через совместное творчество»! Помнишь? Ты же вчера говорила, что обязательно придешь.       Девушка замерла на месте, словно пойманная на месте преступления. Она вспомнила: вчера вечером, за чаем, она кивала, глядя на воодушевленное лицо Чарли. Давала обещание, в которое верила ровно до той минуты, пока не закрыла дверь своей комнаты и не уснула.       — Прости, — голос вышел слишком хриплым, пришлось прокашляться. — Я совсем забыла. Я не со зла.       — Все в порядке, не переживай! Завтра можем повторить, если ты, конечно, не против, — сказала она, а затем, вскочив с дивана, подошла к Астрид и начала рассматривать ее лицо. — Как ты себя чувствуешь? Ты выглядишь… уставшей.       «Уставшей». Слишком мягкое, слишком маленькое слово для той пустоты, что была в ней внутри.       — Не выспалась. Ничего серьезного, — отмахнулась Астрид.       — Может, что-то нужно? Чай? Плед? Я могу принести тебе что-нибудь перекусить! — Чарли сделала шаг вперед, и ее энергия обрушилась на Астрид физической теплой волной.       — Спасибо, — Астрид выдавила слабую улыбку. — Мне бы просто… крепкого кофе.       Чарли на мгновение заколебалась, и ее брови чуть сдвинулись, образуя тонкие вертикальные морщинки на переносице. Она будто вела внутреннюю борьбу между желанием помочь и пониманием, что лучше отступить.       — Да-да, конечно. Кофе не помешает… На кухне, наверное, еще есть, — сказала она.       Астрид, кивнув, направилась прочь из гостиной, чувствуя на спине обеспокоенный взгляд Чарли. Он жег, как маленькое солнце.       Кухня «Отеля Хазбин» пахла сладкой выпечкой, ванилью и чаем. В лучах послеобеденного солнца, пробивавшихся сквозь витражное окно, кружились пылинки, словно золотая метель. За столом, развалившись на стуле с царственным видом, сидел Энджел Даст. Он с удовольствием уплетал многослойное пирожное, крем с которого остался у него на уголке рта.       — Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! Солнышко мое, да на тебе лица нет. Опять всю ночь напролет не спала? Такое ощущение, — сказал он, облизывая ложку, — что ты до сих пор не можешь отойти от того цирка с Воксом. И тебе до сих пор снятся кошмары про это дурацкое похищение. Попал в точку, душенька?       Астрид коротко, беззвучно усмехнулась, а затем подошла к кофемашине.       — Если бы дело было в этом… — пробормотала она.       — А в чем тогда, а?       — Ерунда, — после недолгой паузы сказала Астрид, отводя взгляд к оконному стеклу, где отражалось ее бледное, искаженное подобие. — Просто бессонница. У меня такое часто.       — Ну, конечно, от такой жизни, как у нас, бессонница здесь — само собой разумеющееся. Хотя… при бессоннице кофе — твой худший враг. Ты его, кажется, литрами потребляешь. Хочешь, я научу тебя готовить свой фирменный коктейль «Забудь-и-усни»? Гарантирую, после него проспишь хоть до следующего апокалипсиса! — Энджел говорил шутливо, но в его глазах мерцало что-то похожее на понимание. Он тоже знал, что значит носить в себе груз, который не покажешь другим.       — Спасибо, Энджи. Может, в другой раз.       Пока Астрид готовила кофе, Энджел что-то рассказывал, но она лишь автоматически кивала, поглощенная монотонным гулом машины. Он наблюдал за ней прищуренным взглядом, доедая пирожное.       — Ладно, милая, — сказал он, отодвигая стул со скрипом. — Похоже, сегодня ты компания так себе. А у меня, между прочим, срочный вызов! Валентино требует присутствия на съемках. Опять какой-то дешевый клип, от которого покойник покраснеет, — поправив свой пиджак, Энджел бросил на девушку последний, чуть более пристальный взгляд. — Не раскисай тут одна, ладно? Если что — ты знаешь, где меня искать. И да, насчет того коктейля… Я серьезно.       Он махнул рукой, и его высокая фигура растворилась в дверном проеме. Астрид взяла чашку с темной жидкостью и сделала маленький глоток. Она не хотела возвращаться. Еще десять минут назад мысль о четырех стенах своей комнаты вызывала у нее отрицание. Казалось, если она задержится там еще на мгновение, то потолок сомкнется, а знакомые тени оживут и завершат начатое ночными кошмарами. И все же девушка уже поднималась вверх по лестнице вместе с чашкой кофе в руках. Силы на притворство, на социальный ритуал улыбок и кивков были исчерпаны за тот короткий разговор с Энджелом. Больше бы она, наверное, не осилила.       Коридор второго этажа был погружен в длинные, пыльные тени от солнца. Ее шаги по старому, выцветшему ковру были беззвучны, как у привидения, блуждающего по давно забытым чертогам. И тогда, уже у самой двери, она ощутила, что за ней будто кто-то наблюдает со спины. Не просто смотрит, а впивается взглядом. Холодок пробежал по позвоночнику, заставив мышцы спины непроизвольно напрячься. Астрид резко обернулась, сердце на миг остановилось, превратившись в ледяной комок в груди.       Никого. Лишь портреты на стенах смотрели на нее стеклянными глазами. Ни шороха, ни дуновения, ни тени, мелькнувшей в глубине. Показалось? Может, воображение? Может, просто накопившееся напряжение? Возможно. Но как бы то ни было, Астрид все равно стало не по себе. Ускорив шаг, она почти подбежала к своей двери, пальцы схватились за холодную ручку.       Дверь не успела даже приоткрыться.       Астрид сжала губы, загнала внутрь стон, почувствовав острую боль в загривке. Там, где лезвие когда-то оставило рунический став, а теперь навсегда впитались в кожу темные узоры, кожа вспыхнула, как раскаленная проволока. Воздух перехватило, горло сжалось. Она замерла, прижавшись лбом к прохладной древесине, пытаясь унять дрожь в коленях.       «Почти пять дней, — мелькнуло безрадостно в сознании. — Держался почти пять дней».       Такая жалкая, смешная отсрочка. Сколько раз ее ладони касались этой вечно горящей плоти? Астрид сбилась со счета еще тогда, когда поняла, что числа здесь не имеют значения. Имеет значение только этот момент — когда боль возвращается, и ее ноги сами несут ее обратно. Навстречу. Всегда навстречу к нему.       Астрид вошла, не стуча, поскольку они давно миновали этап формальностей в такие моменты. Она сделала несколько тихих шагов и поставила чашку с дымящимся кофе на краешек массивного стола рядом с аккуратной стопкой старинных книг и пустой пластинкой. Радио-демон стоял у высокого окна, спиной к ней, наблюдая, как багровые отсветы адского неба ползут по крышам города. Его трость-микрофон покоилась рядом, прислоненная к подоконнику.       — Как пунктуально, моя дорогая, — он наконец повернулся — не всем корпусом, а лишь головой, через плечо. Его глаза скользнули по ней, как лезвие. — Прямо-таки по расписанию! Можно сверять часы.       Она выдавила из себя что-то, отдаленно напоминающее улыбку, хотя губы будто онемели. Боль на загривке пульсировала назойливым, зовущим ритмом.       Демон сделал шаг, затем еще один, сокращая расстояние. Ни слова не было сказано. Астрид подняла руки, ладони сами нашли знакомое место у него на груди, где под тканью скрывалась вечно не до конца заживающая рана. Прикосновение. Тепло. Краткий, болезненный спазм, прошедший через них обоих, как разряд. И затем — тяжелое, почти осязаемое облегчение, когда магия выполнила свою работу.       Молча отвернувшись, она подошла к столу, взяла чашку и сделала глоток. Горячий, горький кофе обжег горло, но хотя бы заземлил в реальности. Она чувствовала, как ее собственные силы, и без того скудные после ночи, утекли вместе с магией, отданной ему. Лицо, и так бледное, стало почти прозрачным, под глазами залегли отчетливые тени. Астрид чувствовала, как он пристально смотрит на нее.       — Ты начинаешь походить на призрака, дорогая, — произнес Аластор. Его голос прозвучал прямо над ее ухом. Она даже не заметила, как он снова приблизился. — Бледнее моих занавесок и, осмелюсь заметить, в два раза мрачнее комнаты.       Астрид коротко усмехнулась, уголки губ дрогнули, а в голове проскользнули мысли: «Интересно, а он догадывается, что его сны все еще просачиваются ко мне? Или решил, что если я больше не говорю об этом, значит, этого не происходит?»       — Собирайся, — неожиданно сказал демон, нарушая ход ее мыслей.       — Куда? — она моргнула, медленно поворачиваясь к нему лицом.       Аластор слегка склонил голову набок, и его улыбка чуть расширилась, приобретая оттенок азарта.       — На прогулку! Составишь мне компанию. И заодно развеешься. Хотя, — он сделал театральную паузу, оценивающе оглядев ее с ног до головы, — глядя на тебя сегодня, не уверен, кто из нас будет поддерживать увлекательную беседу, а кто — просто безмолвно тащиться следом, наводя ужас на случайных прохожих. Что ж, внесем разнообразие!       Он ловким, отработанным движением снял с вешалки свой красный пиджак и набросил его на плечи, не просовывая руки в рукава. Затем взял свою трость-микрофон, оперся на нее, и его взгляд, наконец, приобрел оживший, игривый блеск, словно он только что придумал превосходную шутку.       — Пойдем! Покажем Аду, что даже у призраков бывает плохой день. А вид у тебя, должен сказать, самый что ни на есть убийственный! В прямом и переносном смысле.       — Аластор, ты бы мог и прикусить свой язык, когда речь заходит о внешности девушки, — сказала она, и в ее уставшем голосе проскользнула знакомая ему искорка сухого, безобидного юмора. — Это же не по-джентльменски.       — Вот и она! Все такая же злоязычная. Прелестно! — хохотнул он. — Рад, что не вся твоя сущность еще успела испариться в этом унылом отеле.       Помолчав, она сказала:       — Дай мне хотя бы допить кофе. Ведь если ты не заметил, ты меня отвлек от этого важнейшего дела.       — Хорошо, допивай, — Аластор усмехнулся, кивнув в сторону чашки. — Но не затягивай. У заката здесь, знаешь ли, нет привычки ждать.       Астрид устало облокотилась о его письменный стол, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает. Она молча допивала кофе, наблюдая краем глаза, как Аластор стоит напротив зеркала, поправляя манжеты, затем пиджак; его пальцы двигались медленно, точно, без суеты. Казалось, он собирался не на прогулку, а на сцену. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем каких-то скрытых механизмов и далекими, приглушенными звуками города.       И тогда она услышала грубый, хриплый мужской голос. Он прозвучал и у нее в голове, словно вспышка памяти, которой у нее не могло быть, и в то же время тихо, но отчетливо, будто в самой комнате.       «Ничтожный щенок».       Рыжеволосая вздрогнула так, что чашка звякнула о блюдце, едва не выскользнув из пальцев. Она резко повернула голову к демону.       — Что?       Аластор оторвал взгляд от своего отражения, удивленно приподняв бровь. Его фирменная улыбка не дрогнула ни на миллиметр, лишь в глазах промелькнуло быстрое любопытство.       — Что-то не так, дорогая?       Она замерла, затаила дыхание, прислушиваясь. Ничего. Никакого голоса. Только быстрый стук собственного сердца в груди. Астрид медленно поставила чашку на стол, поднесла пальцы к вискам и слегка помассировала их, не понимая, что произошло.       «Неужели Аластор и правда ничего не слышал? Только я? Но это невозможно… Или… этого и вовсе не было? Но почему голос прозвучал так реально, будто в комнате был кто-то еще? Это какое-то безумие. Просто галлюцинация. Недосып. Переутомление. Нервы. Да, конечно. Мне просто померещилось. Наверняка».       — Мне… видимо, показалось, — выдавила она, отводя взгляд в сторону, к окну. — Мне сегодня много чего кажется…       И правда, сначала — ощущение пристального взгляда в спину в пустом коридоре. Теперь — этот голос. Цепочка мелких абсурдностей. Разум твердил: «Недостаток сна». Другого объяснения просто не могло быть. А если и было, то значит, она начала сходить с ума.       Радио-демон наблюдал за ней, его глаза сузились на долю секунды — так быстро, что можно было принять это за игру света. Затем его маска оживилась с прежней, преувеличенной бодростью.       — Именно поэтому тебе, дорогуша, и нужно срочно сменить обстановку! — провозгласил он. — Ничто так не лечит расшатанные нервы, как свежий адский воздух и зрелище чужих глупостей. Твой кофе остыл, а мой энтузиазм — никогда. Идем!       — Да-да, пойдем… — она кивнула, пытаясь придать своему голосу хотя бы подобие энергии.       Демон развернулся и зашагал к двери, его каблуки отстукивали четкий, почти маршевый ритм по деревянному полу. Он распахнул дверь, задержался на мгновение у порога и жестом пригласил ее выйти первой.       — После тебя, дорогая.

***

      Воздух города был неизменным. Все та же едкая гарь, сера и неистребимый шлейф страха, крови и тления. А над всем этим — оно. Небо. То, что Астрид уже несколько месяцев мысленно называла не иначе как кровоточащей раной. Огромная, пульсирующая темным багрянцем, живая отметина. Полосы на нем не стояли на месте — они медленно текли, как горячая кровь под натянутой кожей. И каждый раз, глядя на него, она ловила себя на мысли, что никогда не привыкнет. Ни к этой цветовой гамме, ни к запаху, ни к чувству, будто за тобой постоянно наблюдают чьи-то невидимые глаза.       — Ну что, как тебе наши скромные адские пейзажи? — раздался рядом его голос, звонкий и слишком жизнерадостный для окружающего уныния. Аластор слегка оперся на трость и указал рукой в сторону горизонта. — Обрати внимание на тот дымок слева. Видишь? Похоже, горит очередная таверна. Хоть что-то здесь неизменно!       Астрид проследила за его жестом. Над одним из дальних районов клубился густой, черно-сизый дым, иногда вспыхивающий оранжевыми отблесками.       — Значит, все идет своим чередом: грешники грешат, таверны горят, небо кровоточит. Идиллия, — хмыкнула она.       — Вот именно! В этом есть своя поэзия, не находишь? Постоянство в хаосе. Основа основ.       Улица, по которой они двинулись, была относительно оживленной: грешники сновали туда-сюда, но как только в поле зрения попадала высокая фигура в красном пиджаке, картинка менялась. Они замирали, отходили к стенам, прятали взгляды. Кто-то резко сворачивал в переулок, словно вспомнив о неотложном деле. Шепот затихал, смех обрывался. Даже вечно шумящие и с лихвой выпившие демоны у баров притихали, провожая Радио-демона напряженными, скользящими взглядами. Астрид видела это прежде. Давно — в тот самый первый раз, когда он вел ее к Рози. Тогда это зрелище наполнило ее любопытством, сегодня же все это вызывало лишь легкую усмешку.       Идя рядом с ним, Астрид тихо, почти для себя, прошептала:       — У них у всех такая реакция, будто ты прямо сейчас разорвешь их душу на кусочки. Они боятся тебя, как смерти.       — Страх — здоровая реакция на силу, милочка. Держит в тонусе. Представь, что было бы, если бы каждый чувствовал себя в безопасности. Скучно было бы до чертиков! — Аластор бросил на нее искоса взгляд, полный искрящегося веселья. — А ты боишься меня?       Астрид наконец повернулась к нему лицом.       — А должна? — ее губы растянулись в легкой ухмылке.       Радио-демон на ее слова улыбнулся еще шире, и его глаза сузились от неподдельного удовольствия.       — Прекрасный ответ! Именно так и должна отвечать та, кто регулярно тычет пальцами в мою рану.       Ему нравилось это. Нравилось, что она не лебезила, не заискивала, не пыталась угодничать, но и не бросала вызов просто так, из бравады или желания доказать что-то. Это был баланс, который он находил… занимательным, освежающим. Как глоток крепкого, горького кофе после долгого, монотонного дня. Он ловил себя на том, что ждет этих редких вспышек ее безобидного юмора, этой спокойной прямоты. В мире, где одни видели в нем лишь объект ужаса, а другие — инструмент для достижения своих жалких целей, ее поведение было чем-то уникальным.       Они провели на улице уже пару часов. Миновали знакомые Астрид районы возле отеля и углубились в кварталы, где она никогда не была. Улицы здесь были уже, здания — выше и мрачнее, с готическими шпилями, впивающимися в небо. Витрины лавок светились неестественным, ядовитым светом, зазывая покупателей на сомнительные товары. В воздухе висел гул — не городской, а какой-то глубинный, будто сам ад тихо пел под землей свою нескончаемую песню.       Беседа, начавшаяся с коротких, отрывистых реплик, со временем стала оживленнее. Больше всего говорил, конечно, Аластор. Он вел себя как идеальный, хоть и эксцентричный, спутник — бодрый, вежливый, умеющий поддержать беседу на любую тему, от политики до кулинарии, и неизменно подтрунивающий над ней и над всем этим безумием вокруг. Он жестикулировал, указывая на какие-то детали, и Астрид осознавала, что слушает, действительно слушает, а не просто пропускает слова мимо ушей. Шагая рядом с ним, она ощущала, как внутри проснулась забытая легкость. Та самая, что позволяла не думать о кошмарах, о их связи, о вечной боли.       Свернув в очередной узкий переулок, шум адских улиц словно отступил за тяжелую каменную арку. Под ногами вместо булыжников легла брусчатка, стертая временем до гладкого, матового блеска. Воздух здесь был другим — не едким, а затхлым, пропахшим пылью веков, старым деревом, воском и чем-то сладким, вроде засохших лепестков цветов. Высокие, кривые дома с витражами теснились по сторонам, отбрасывая длинные, холодные тени.       Астрид замедлила шаг, оглядываясь. По обеим сторонам, под темными навесами, стояли прилавки и лотки. Торговали здесь не крикливо, без агрессивных зазывов. Пожилые грешники с видом знатоков и коллекционеров неспешно копошились, наводя порядок за своими местами и лишь изредка бросали оценивающие взгляды на редких прохожих. На лотках лежали вещи, будто выпавшие из временного потока: тяжелые книги в кожаных переплетах с позолотой, странные механизмы с шестеренками, поблекшие кружева, потускневшее серебро, фарфоровые статуэтки.       — Любопытное местечко, не правда ли? — голос Аластора прозвучал рядом, негромко и с легкой усмешкой. — Один из самых старых, забытых кварталов. Здесь можно отыскать поистине интересные вещицы, если знать, где копать. Я частенько сюда наведываюсь.       Он слегка наклонился к ней, понизив тон, словно делясь секретом:       — Но будь внимательна, милая. Торговцы здесь — каждый со своим особым характером. Особенно те, что постарше. Они знают цену каждому винтажному гвоздю. Некоторые из них даже могут всучить за огромные деньги какую-нибудь безделушку, выдавая ее за реликвию погибшей цивилизации. Так что держи ухо востро.       Астрид кивнула, поглощенная созерцанием. Она шла рядом с ним, глаза скользили по разложенным сокровищам: резным шкатулкам, расписной посуде, разноцветным бархатным тканям в толстых рулонах, бутылочкам с непонятными жидкостями. Потом Аластор остановился у лотка, за которым, на складном стуле, восседал худощавый торговец с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем трещины на высохшей земле. Он курил изогнутую трубку, выпуская кольца дыма, которые медленно таяли в тяжелом воздухе. На прилавке, в идеальном порядке, были разложены виниловые пластинки в конвертах, старые граммофоны, граммофонные иглы в футлярчиках и прочие побрякушки.       — Вечер добрый, старина Генри! — раздался голос Аластора.       — А, Аластор… — торговец поднял на него взгляд, и в его тусклых глазах вспыхнула искорка узнавания. Он вынул трубку изо рта, слегка откашлялся. — За чем-то особым пожаловал или просто поболтать?       Девушка, поняв, что разговор может затянуться, позволила себе отойти на несколько шагов. Ее внимание привлекла небольшая палатка напротив. За ней, на темно-синем бархате, лежали украшения. Не кричащие своей пестрой бижутерией, а старинные, изящные вещицы: тонкие браслеты с витой проволокой, серьги в виде крошечных полумесяцев, кольца с непрозрачными камнями и несколько кулонов на цепочках.       — Все сделано вручную, — вдруг заговорила женщина в возрасте, серебристые волосы которой были убраны в тугой пучок. Голос у нее был низким, чуть хрипловатым, но приятным. — Каждая вещь хранит следы рук мастера. А некоторые, — она сделала едва уловимую паузу, — хранят и нечто большее. Истории, память и даже проклятия.       Взгляд девушки упал на один кулон, который лежал чуть в стороне, будто стесняясь своего соседства с более броскими собратьями. Он был небольшим, на тонкой серебряной цепочке, из темного, почти черного металла, обрамлявшего камень глубокого вишнево-гранатового оттенка. Камень был не огранен, а лишь слегка отполирован, сохраняя природную, слегка неровную форму, и казалось, что внутри него тлеет крошечный, далекий огонек. В нем была сдержанная, печальная элегантность, нечто живое и давно забытое.       Астрид, почти неосознанно, протянула руку и очень осторожно, кончиками пальцев, коснулась поверхности камня. Он был прохладным, но не ледяным, а таким, каким бывает речной камень в тени. Она боялась взять его в руки, будто от прикосновения хрупкое очарование рассыплется в прах.       И цвет этот — вишневый, густой, с гранатовой кровью внутри — ударил прямо в висок, пробивая многолетний панцирь забвения. Потому что вишня была той самой, что она собирала в плетеную корзинку, чувствуя, как ветки хлещут по лицу, а солнце путается в волосах, и дурашливое, легкое счастье распирает грудь: мама обещала пирог. Той, что покатилась по земле алыми бусинами разорванных четок, когда корзинка выпала из рук. Той, что она потом, стоя на коленях, загребала в плетение вместе с комьями земли, травинками и слезами, шепча: «Надо все собрать, и тогда все будет как прежде». Той, что осталась лежать кровавым пунктиром на пыльной тропинке, пока чужие, сильные руки отрывали ее от порога родного дома, от этой двери, в которую мать так и не вышла.       Какая-то часть ее — та самая маленькая девчонка в платьице — отчаянно хотела схватить его, зажать в кулаке, как когда-то зажала ту единственную, помятую вишню, последнюю ниточку к тому, чего больше не существовало. Унести с собой. Спрятать. Чтобы никто не отнял. Но другая часть — та, что научилась выживать, тая в себе пустоту, — понимала: это не ягода. Это камень. Мертвый. Как все, что осталось позади. И он не воскрешал маму. Не возвращал тот день. Он просто… напоминал. Что даже в вишневом цвете может таиться не только сладость, но и яд воспоминаний. Что красота иногда пахнет не пирогами, а пылью и потерями.       — Не бойся, милочка, — сказала женщина, и в ее голосе прозвучала мягкая, материнская нотка. — Этот — простой. Никакой магии, никаких проклятий. Просто красота. Старая и одинокая, как и многие вещи здесь.       Девушка аккуратно взяла в руки кулон, положила на ладонь и принялась рассматривать его поближе. Оторвав от него взгляд, она улыбнулась торговке слабой, но искренней улыбкой, а затем негромко произнесла: «Он красивый».       — Возьмете его? — спросила женщина без какого-либо напора.       — Нет-нет, я просто… смотрю, — ее голос прозвучал тихо, с легким смущением. У нее не было денег. У девушки даже не было ничего с собой, что можно было бы здесь обменять.       Женщина понимающе кивнула и больше не настаивала. В этот момент сбоку раздался знакомый, бархатный и полный скрытого веселья голос:       — Ну что? Что-то присмотрела себе, дорогуша?       Астрид вздрогнула и быстро, почти по-воровски, убрала руку от прилавка, положив кулон обратно на бархат. Она обернулась к Аластору, который стоял в двух шагах, опираясь на трость. Его глаза скользнули с ее смущенного лица на кулон, а затем снова вернулись к ней. Он видел. Демон наблюдал за ней со стороны все это время, пока болтал со стариком, и заметил, как она замерла перед этой безделушкой, как осторожно коснулась ее, с каким немым интересом разглядывала.       — Да так… — пробормотала Астрид, мотая головой и стараясь придать голосу безразличие. — Просто разглядывала. Пойдем?       Она уже сделала шаг от прилавка, но Аластор не двинулся с места. Он еще раз взглянул на кулон, и его взгляд задержался на нем на долю секунды дольше, чем нужно. Затем он кивнул, и его улыбка стала чуть шире, приобретя новый, неведомый ей оттенок.       — Разумеется, — сказал он. — Не будем тревожить прошлое больше, чем оно того заслуживает.       Девушка пошла вперед, заставляя себя не оглядываться. Но ощущение чего-то упущенного, маленького и живого в этом море вечного мрака осталось с ней — тихое и навязчивое, как эхо того самого голоса в комнате демона.       Аластор же, неспешно постукивая тростью по земле, на мгновение задержался. Его острый взгляд скользнул через плечо к прилавку. Он встретился с внимательным янтарным взором старушки. Ни слова не было произнесено, но в почти невесомом кивке торговки, в едва заметном наклоне головы был целый диалог: понимание, подтверждение, молчаливая сделка. Уголки губ демона дрогнули, делая его вечную улыбку на миг длиннее и… удовлетвореннее. Затем он плавно развернулся и неспешно догнал Астрид широкими, уверенными шагами. Его вытянувшаяся тень накрыла ее собственную, слившись с ней в одно длинное, причудливое пятно, которое поползло по старой брусчатке, растворяясь в сгущающихся сумерках переулка.

***

      Занятие по искуплению под неумолимо-радостным руководством Чарли окончательно вытянуло из Астрид те крохи энергии, что удалось накопить за относительно спокойную ночь. Нейрографика, которую принцесса так воодушевленно описывала, обернулась двумя часами монотонного рисования кругов и линий, от которого нестерпимо клонило в сон. Уже через сорок минут Энджел, сидевший рядом, начал выводить на полях карикатуры: сначала Чарли — с сияющими глазами-блюдцами, окруженной щенками с крылышками фей, затем себя — с неестественно вытянутой шеей на диване и баночкой пива в руке, а под конец и Астрид, изобразив ее в виде лисы с чашками кофе вместо глаз.       Девушка лишь механически водила маркером по бумаге, все больше отдаляясь от происходящего. Она прислушивалась к дыханию Энджела, которое постепенно становилось ровным и глубоким, переходя в тихое, довольное посапывание. Сама она не спала, но и не присутствовала: мысли уплывали в клубящиеся тени бессонных ночей, к пульсирующему клейму на загривке, к звуку того чужого, хриплого голоса, который слышала только она.       Когда Чарли наконец объявила сеанс завершенным, Астрид ощутила не облегчение, а лишь тяжелое онемение в пальцах и спине. Она машинально улыбнулась, кивнула, собрала свои бессмысленные листы, испещренные замкнутыми фигурами, и вышла, не оглядываясь. Энджел, кажется, заснул так крепко, что даже не услышал окончания занятия и остался досматривать сны прямо в гостиной, среди разбросанных фломастеров и листов.       Закрыв дверь своей комнаты, она потерла глаза, смазывая остатки усталости, и тяжко вздохнула. Потом, не раздеваясь, подошла к кровати и плюхнулась на край, чувствуя, как пружины мягко поддаются под ней. Еще мгновение — и она легла на спину, уставившись в потолок, где трещина в штукатурке расходилась лучистой звездой. Она перевернулась на бок, лицом к комнате, и взгляд ее, блуждающий и рассеянный, упал на письменный стол.       Там, где обычно лежали только исписанные листы и пустая чашка из-под кофе, теперь было что-то еще, постороннее. Астрид приподнялась на локте, прищурилась, а затем медленно встала с кровати и подошла к столу.       На полированном покрытии дерева, в луче больного света, пробивающегося сквозь штору, лежал небольшой футляр. Бархатный, темно-красный, цвета загустевшей крови или старого вина. Под ним — сложенный пополам аккуратный листок бумаги, чуть пожелтевший по краям.       Рука сама потянулась, дрогнула на мгновение в сантиметре от бархата, но потом пальцы все же коснулись поверхности, и она взяла футляр в ладонь. Он был легким, почти невесомым. Внутри что-то слегка звякнуло, переместилось.       Прерывистый вдох, затем выдох. Она открыла крышку. И воздух в легких перехватило окончательно, а сердце, дремавшее где-то в глубине грудной клетки, сделало один тяжелый, невнятный удар.       На темно-бордовом бархате ложемента лежал он. Тот самый кулон. Тонкая и изящная серебряная цепочка, как змейка, и сам камень — насыщенный, вишнево-гранатовый, с тем самым призрачным огоньком внутри, будто пойманной каплей далекого заката. Он казался еще более живым здесь, в ее комнате, чем на прилавке в старом переулке. Более настоящим и в то же время абсолютно невозможным. Астрид неотрывно смотрела на кулон, будто ожидая, что видение рассыплется, окажется миражом, порожденным усталостью и расшатанными нервами, но оно не исчезало.       Дрожь началась глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, и медленно поползла к конечностям. Рука, когда она потянулась к записке, слегка тряслась. Она положила футляр, взяла бумагу и развернула. Почерк. Она узнала его мгновенно. Острый, энергичный, с угловатыми, почти колючими завитками и уверенными росчерками. Тот самый почерк, что однажды сопровождал тарелку с завтраком в его доме.       Буквы будто прыгали перед глазами, и ей потребовалось усилие, чтобы сфокусироваться. Текст был относительно коротким, занял всего несколько строк по центру листа.

«Наблюдая за твоим восхитительно мрачным видом в последнее время, я не мог не заметить, как одна забытая безделушка ухитрилась зацепить твой взгляд. Возможно, эта крошечная искра в камне заставит выглядеть чуть живее того бледного привидения, в которое ты так упорно превращаешься. Пусть этот камешек напоминает тебе, что даже в Аду попадаются вещи, достойные взгляда, задержанного чуть дольше обычного, ma chérie».

      Астрид перечитала текст дважды. Сперва глазами пробежала по строчкам, схватывая общий смысл, потом — медленно, впитывая каждое слово. Она опустила записку, снова уставилась на кулон. Только он. Только Аластор. Больше некому. Демон увидел этот крошечный, почти неловкий момент ее слабости, когда она забылась, рассматривая камень. И не просто увидел — вернулся, выкупил, положил сюда, на ее стол, в ее отсутствие.       Внутри все сжалось, а в голове начал крутиться один-единственный вопрос: «Почему?»       Он, чьи кошмары разрывали ее изнутри, чья боль стала частью ее собственного существования, подарил ей что-то, казалось бы, бескорыстное? Нет, с ним все было не так просто. Возможно, это лишь ход в бесконечной игре. Жест, призванный запутать, продемонстрировать власть: смотри, я вижу даже твои тайные взгляды. И все же в этих строчках, за привычной насмешкой, сквозила незримая… внимательность?       И еще это последнее «ma chérie»… Эти два слова, написанные с той же изящной легкостью, означали для нее ровным счетом ничего. Какой-то иностранный язык. Французский, быть может? Возможно. Но звучание их в голове было мягким, почти ласковым и в то же время — таким типично его. Игривым, театральным, чуть отстраненным.       Астрид медленно опустилась на стул, все еще сжимая в пальцах записку. Затем осторожно взяла кулон за цепочку. Камень, поднятый на уровень глаз, уловил тусклый свет и на мгновение вспыхнул изнутри темным рубиновым отсветом. Замок щелкнул у нее на шее, холодок металла коснулся кожи, сам кулон лег чуть ниже ключиц. Она не подошла к зеркалу, не стала смотреть, а просто прикоснулась к нему подушечками пальцев — твердый, гладкий, неоспоримо реальный. От него.       «Надо поблагодарить», — мысль прозвучала в голове ясно и неоспоримо. Это было правильно, это было нормально. Получил подарок — скажи спасибо. Все остальное — его мотивы, будь то холодный расчет, минутный каприз или что-то неуловимое, чему она боялась дать имя, — отходило на второй план перед простым законом приличия.       Она вскочила так резко, что стул с оглушительным скрежетом откатился по полу, ударившись о ножку шкафа. «Да, сейчас. Прямо сейчас». Пока эта странная, трепетная решимость не растаяла, как всегда, в сомнениях. Девушка сделала два порывистых шага к двери, рука уже потянулась к ручке, но пальцы замерли в сантиметре от металла, будто наткнулись на невидимый барьер. С утра. Она не видела его с утра. Значит, Аластор куда-то ушел. И когда вернется — неизвестно. Может, через час. Может, к полуночи. Может, и вовсе завтра.       Рука бессильно опустилась. Импульс угас, сменившись тяжелой, неприятной пустотой. Астрид отступила от двери и замерла посреди комнаты, ощущая, как по спине пробегает холодок не столько разочарования, сколько облегчения. Да, облегчения. Потому что теперь, когда первый порыв схлынул, на его место хлынуло все остальное. Весь клубок смущения, страха быть неправильно понятой, ужаса перед его насмешливым взглядом и той тихой, подспудной дрожью, которую вызывала в ней сама мысль о чем-то личном.       Астрид начала расхаживать. Медленно, по небольшому замкнутому кругу: от кровати к столу, от стола к окну и обратно. Каблуки глухо стучали по деревянному полу, ритм был неровным, сбивчивым, как стук ее собственного сердца. «А что, собственно, сказать? Просто ворваться к нему, произнести одно сухое, формальное «спасибо» и так же быстро ретироваться?». Картинка возникла в воображении со стыдливой четкостью: она, бледная и напряженная, как струна, стоит на пороге, бормочет что-то невнятное, а он стоит, опершись на трость-микрофон, со своей вечной, нечитаемой улыбкой. И что потом? Неловкое молчание? Вежливый, ничего не значащий кивок? Или…       Или он мягко рассмеялся бы и спросил с притворным, театральным недоумением, растягивая слова: «Неужели эта скромная безделушка, моя дорогая, так тебя тронула? Я и предположить не мог, что в тебе сохранилось столько… сентиментальности». Демон мастерски умел делать так — одним изящным, невесомым движением слова превращать искренний порыв в неловкий фарс, отстраняться за завесу иронии, оставляя ее наедине с горящими щеками, комом в горле и унизительным чувством, будто она только что совершила детскую, наивную глупость. И все. Он плавно развернулся бы к окну, спиной к ней, всем видом показывая, что разговор исчерпан.       Эта странная, сковывающая неловкость уже подбиралась к ней раньше, в тот вечер, когда та едва не позвала его прогуляться — просто так, без причины. Тогда Астрид отступила. Теперь же был повод, но от этого становилось только тяжелее. Это было уже не мимолетным желанием, а обязанностью. А обязанность давила.       Может, подождать? Случайно столкнуться в пустом коридоре. Или вкратце, на бегу бросить «спасибо» в следующий раз, когда знакомая боль снова сведет их вместе в его комнате — буднично, мимоходом, с равнодушием, словно это сущий пустяк, о котором и вспоминать не стоит. «Кстати, насчет того кулона… спасибо». Сыграть ту самую роль, которую он, возможно, от нее и ожидает.       Но это было фальшиво. Было бы ложью, что для нее это ничего не значит.       Она остановилась посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. «В чем дело, черт возьми? Просто сказать ему „спасибо"», — Астрид закусила губу до боли, на языке проступил солоноватый, металлический привкус крови.       Она нервничала до дрожи, до тошноты. Из-за чего вся эта паника? Из-за этого кулона и нескольких строчек, нацарапанных в записке? Она металась по комнате, как затравленное животное, строя в голове целые трагедии. Превратилась в параноика, в трусиху, в идиотку, раздувающую искру до пожара. Это было смешно, это было жалко. Астрид планировала благодарность, как стратегическую операцию, будто от того, скажет ли она эти слова и как именно, зависела не просто очередная минута в этом безумном отеле, а ее собственная жизнь. И в каком-то смысле это было так. Каждый шаг, каждое слово между ними всегда были минами на растяжке. Одно неверное движение — и хрупкое равновесие, этот странный, болезненный симбиоз, могло рухнуть.       И тогда, остановившись у окна и глядя на багровые полосы неба, она поймала другую мысль: ответный подарок. Сначала это показалось полнейшим, вопиющим абсурдом. Слишком по-человечески, слишком сентиментально, нелепо и в сто раз хуже, чем простые, пусть и давящие, слова благодарности. Но чем дольше она думала, тем больше идея, вопреки всякой логике, обрастала не аргументами, а собственной необходимостью. Это был не просто жест вежливости или попытка откупиться, а способ установить паритет, не позволить этому дару висеть между ними односторонним обязательством. Это был способ сказать «спасибо» на своем языке — языке действий, а не неуверенных слов. И, что, возможно, было самым важным и самым трусливым одновременно, это был способ обойти ту самую невыносимую неловкость личного, с глазу на глаз, разговора. Она могла оставить что-то для него так же, как он беззвучно оставил этот бархатный футляр для нее — без объяснений, без ненужных сцен, без необходимости смотреть ему в глаза. Просто тихий, материальный след, который говорил бы сам за себя.       Мысль, сначала казавшаяся побегом в бредовую фантазию, вдруг обрела твердые контуры. Это был выход. Странный, кривой, рискованный, но все же выход. И в нем было больше достоинства, чем в паническом бормотании у его порога.       Но где взять деньги? В Аду у нее не было ничего: ни сбережений, ни имущества, которое можно было бы продать, кроме той одежды, что висела в шкафу, да пары книг, которые и гроша ломаного не стоили. Нет, это не вариант. Тогда в голове возник образ Чарли. Принцесса, чья наивная доброта порой раздражала, теперь казалась единственным спасительным якорем. Она не откажет, поможет ей. Но просить было унизительно. Астрид не могла взять деньги просто так. Ей нужно было предложить честную сделку: услуга за услугу.       Девушка нашла ее в гостиной, как и предполагала. Кажется, после утреннего занятия она никуда и не уходила. Чарли, уткнувшись носом в какую-то толстую папку, что-то яростно вычеркивала на листе, бормоча под нос. Ее брови были сведены в серьезной, почти комичной концентрации. Она не заметила Астрид, пока та не остановилась в двух шагах.       — Чарли, мне… нужны деньги, — выпалила сразу Астрид, пряча руки за спину, чтобы скрыть нервное дрожание пальцев.       Принцесса подняла голову, и ее глаза, широкие и ясные, встретились с усталыми глазами Астрид. Не было ни секунды сомнения, ни капли недоверия, только мгновенная, почти рефлекторная готовность помочь.       — О, конечно! Без проблем! — Чарли вскочила так стремительно, что бумаги с ее колен полетели на пол. — Сколько? Подожди минуту, у меня в комнате… — она уже сделала шаг, собираясь ринуться наверх. Ее движения были порывистыми, как у щенка, увидевшего поводок.       — Стой, стой! Погоди! — девушка опешила, замахала руками, останавливая ее. Такая безоглядная готовность обожгла ее сильнее, чем отказ. — Чарли, я не собираюсь брать деньги просто так. Я не могу. Но я могла бы сделать что-нибудь для тебя. Помочь с чем-то… С чем угодно! — проговорила она чуть медленнее, четче.       Чарли замерла на полпути к лестнице, обернулась. Ее брови слегка сдвинулись, не в непонимании, а в сосредоточенном размышлении. Потом ее лицо озарилось теплой, понимающей улыбкой. Она медленно кивнула.       — Да-да-да, конечно! Хорошо! Я рада, что ты хочешь честного обмена, это очень мило с твоей стороны, — Чарли вернулась, подобрала рассыпанные бумаги. — Знаешь, у меня есть одна идея…       — Правда? Какая? — девушка почувствовала, как камень с души свалился.       — План искупления, — принцесса сказала это со свойственным ей воодушевлением, но в глазах промелькнула тень усталости. — Он… ну, он немного застрял. У меня кончились идеи для групповых терапий, совместных заданий, всего такого. Все, что я придумываю, кажется… — она замялась, подбирая слова, — …слишком глупым или сложным? Я не знаю… Или это просто не работает. Может, ты подкинешь мне каких-нибудь идей? Мне нужен свежий взгляд!       — Да, — сразу же согласилась Астрид, даже не раздумывая. — Я помогу.       — Вот! Тут мои старые наброски. Можешь смотреть для вдохновения или… ну, чтобы понять, чего делать не стоит, — Чарли радостно вручила ей увесистую папку и ручку, украшенную розовым помпоном.       Астрид устроилась в углу дивана, погрузившись в изучение. Листы были испещрены строчками бодрого, размашистого почерка Чарли, ее рисунками на полях, категорически перечеркнутыми идеями и уже выполненными заданиями. «Утренний кружок объятий!», «Поэтический баттл с чистосердечными признаниями!», «Танцевальная терапия: выпускаем гнев через движения!» Рядом с написанным уже красовались жирные кресты, а на полях мелькали пометки: «Энджел сказал, что это „тошнотворно глупо"», «Хаск просто промолчал», «Аластор вежливо назвал это „очаровательным инфантилизмом" и вышел, напевая, кажется, похоронный марш». Астрид прикусила губу, чтобы не вырвался смешок. «Кружок объятий в Аду?» Ей в голову пришел образ Аластора, вежливо отстраняющегося тростью от пытающегося обнять его грешника, и его застывшая улыбка в такой ситуации.       Отложив в сторону творения Чарли, она взяла чистый лист, прижала его ладонью и начала писать. Не быстро, не лихорадочно. Медленно, вдумчиво, выводя каждую букву с концентрацией, которую раньше уделяла только рунам. Она не придумывала веселье, она предлагала структуру. Простые, повторяющиеся ритуалы, дающие ощущение стабильности в хаосе. Задания, требующие не эмоций (которых у многих просто не было), а минимальных действий. Каждая идея обрастала подробностями, возможными трудностями и призрачными надеждами на успех.       Прошло, наверное, больше часа. Синяя ручка истощилась, и Астрид взяла еще одну. Девушка исписала несколько листов, соединила стрелками одни идеи с другими, перечитала их, кое-что исправила. Наконец она выдохнула и протянула папку с исписанными листами принцессе. Та с почти благоговейным вниманием осторожно приняла ее.       Чарли начала читать: сначала быстро, пробегая строчки, потом медленнее, вчитываясь. Ее лицо менялось: легкое недоумение сменилось сосредоточенностью, а затем — искренним изумлением. Она подняла взгляд на девушку, и в ее глазах был не восторг, а глубокая, неподдельная благодарность.       — Астрид… это… — Морнингстар покачала головой, не находя слов. — Это просто гениально! Это именно то, что нужно! Ты — чудо! — она захлопала в ладоши, а затем, не теряя ни секунды, сунула руку в карман своего пиджака и вытащила аккуратную пачку банкнот, которую успела принести из своей комнаты. — Держи!       Девушка, взяв деньги, ощутила неожиданную тяжесть в ладони. Сумма и правда была щедрой, очень щедрой.       — Спасибо большое, Чарли. Огромное спасибо! — пролепетала радостно Астрид.       — Не за что! Правда! — воскликнула принцесса, но тут ее взгляд стал чуть более пристальным. — А если не секрет… зачем тебе вдруг так срочно понадобились деньги? Все в порядке?       — Все в порядке, — сказала она слишком быстро. — Мне просто кое-что нужно купить… — голос сам собой понизился почти до шепота, — …подарок.       — Подарок? — Чарли наклонила голову, ее интерес стал еще живее. — А для кого?       Астрид замешкалась, пытаясь подобрать слова, но они застряли в горле. И эти секунды нерешительности оказались для нее спасением.       — Ой-ой-ой, а что это у нас тут? — раздался нарочито игривый голос с порога гостиной. Энджел, явно только что проснувшийся, прислонился к косяку, скрестив руки. Его взгляд скользнул с лица Чарли на купюры в руке Астрид, и его губы растянулись в улыбке. — Что, солнышко, даешь нашей дорогой принцессе взятку, чтобы первой искупиться и прорваться в Рай? Без очереди? Непорядок, — пошутил он.       — Энджел! — воскликнула Чарли, замахав руками. — Это не взятка! Астрид помогала мне с…       Девушка не слушала объяснительную речь принцессы, но ясно понимала — еще немного, и вопрос «для кого подарок?» повиснет в воздухе снова, и на этот раз ей уже не увернуться.       Она резко шагнула к Энджелу, схватила его за руку выше локтя и потянула за собой.       — Ты мне срочно нужен! Идем! — сказала Астрид ровным, не допускающим возражений тоном.       Энджел откровенно опешил, но позволил увлечь себя в коридор, не сопротивляясь. Только когда гостиная осталась далеко позади, Астрид ослабила хватку, и до нее дошло, что она сделала. Она вообще не планировала брать кого-либо с собой. Мысль о посторонних глазах, особенно таких проницательных, как у Энджела Даста, вызывала у нее желание провалиться сквозь пол. Она хотела тихо исчезнуть, купить что-нибудь и так же тихо вернуться.       Но ситуация сложилась иначе. И теперь, пока они шли по пустынному вестибюлю к выходу, она отчаянно искала в этом хоть какую-то логику. Одна? После похищения Воксом одной ходить по улицам было все еще не по себе. Да и сам Аластор как-то обмолвился, что ее одинокие прогулки будут сопровождаться лично им, дабы избежать повторения подобных инцидентов. Но взять его с собой, чтобы купить ему подарок? Это было за гранью даже ее подорванного здравомыслия. Но вот прихватить с собой кого-то другого, даже Энджела, было лучше, чем никого… «Не одна? Не одна. Логично? Вполне. Более того, Энджел наверняка знает город лучше меня. Он может сэкономить часы блужданий и нервотрепки», — успокаивала себя Астрид. Да, это был не план, а паническое импровизационное решение, и даже у него начали вырисовываться хотя бы какие-то аргументы.       Энджел, оказавшись на улице, вздохнул, достал из внутреннего кармана пиджака длинную, тонкую сигарету и прикурил.       — Э-э-э, солнышко, — протянул он, глядя на нее сквозь дымку с ленивым, беззлобным укором. — Я вроде как только-только собрался прилечь, отойти от этого сладкого кошмара под названием «терапия через каракули», а ты меня уже куда-то потащила. На перевоспитание? Или в кромешный Ад? Я, между прочим, тут уже живу, привык.       — Ты, если мне память не изменяет, и так проспал почти все утреннее занятие, — усмехнулась Астрид. — А мне нужна твоя помощь, так что повремени со своим отдыхом, — сказала она, глядя не на него, а на булыжники под ногами. — Мне нужно купить подарок.       Энджел замер на секунду, сигарета застыла у губ. Затем он медленно выдохнул струйку дыма.       — Ну что ж, лапушка, без проблем, — сказал он, пожав плечами. — Помогу, чем смогу. Ты только скажи, что ищешь конкретно.       — Пока что не знаю.       — Ох уж эти загадочные северные девы! — Энджел вздохнул уже с легкой театральной драматичностью. — Ну, не стоит волноваться, — он сделал широкий, размашистый жест рукой с сигаретой, очертив в воздухе дымную арку, охватывающую весь грязный, шумный горизонт. — В этом прекрасном городе найдется все. Или почти все. Пойдем, милая, покажу тебе парочку мест, где не обдерут как липку и, с большой вероятностью, не попытаются продать тебе твою же собственную душу в красивой упаковке.       Энджел повел ее вглубь города, где улицы сужались, а витрины светились неоновыми вспышками, зазывая к покупкам вещей, которые никто в здравом уме не назвал бы необходимыми. Астрид шла молча, слушая его болтовню о последних сплетнях, о новых трендах в адской моде, о том, как Валентино устроил вчера очередную истерику во время съемок. Ее взгляд скользил по витринам магазинов, но ничего не цепляло. Ничего не казалось подходящим.       «Что можно подарить тому, у кого все есть?» — крутилась мысль в голове. У Аластора был вкус, стиль, определенные привычки. Он окружал себя старинными вещами, винтажными пластинками, редкими книгами. Но подарить еще одну книгу? Еще одну пластинку? Может быть. Но все же она искала что-то… иное.       — …и он такой: «Энджи, милый, если ты еще раз опоздаешь, Вельвет из тебя галстук сошьет!» Ну я ему… — Энджел размахивал сигаретой, но, заметив, что Астрид смотрит сквозь него, будто он прозрачный, наконец умолк. Он приостановился, затянулся и выдохнул дым колечком. — Лапушка, ты меня вообще слушаешь? Твои мысли явно витают где-то далеко. Так для кого, собственно, мы ищем подарок? — он наклонился к ней и посмотрел прямо в глаза. — Хоть ориентир дай. Для себя любимой? Для девушки? Для парня?       Астрид не ответила. Ее взгляд, блуждавший по очередной вывеске, вдруг резко сфокусировался. Чуть дальше по улице, втиснутый между лавкой с едой и подозрительным борделем, стоял магазин. Вывеска была скромной, но солидной, из темного дерева и позолоченной меди: «Atelier de la Ombre». Витрина, в отличие от соседних, не сверкала и не кричала. За идеально чистым стеклом, освещенные мягким, холодным светом, на манекенах из черного лакированного дерева были представлены образцы одежды: костюмы, пальто, рубашки. Все строгое, безупречного кроя.       Не сказав ни слова, она уверенно и быстро зашагала к магазину. Энджел, бросив на нее недоуменный взгляд, пожал плечами и поплелся следом, докуривая сигарету.       Зайдя внутрь, в нос ударил едва ощутимый запах воска для дерева, аромат табака и бергамота. Стеллажи стояли с аккуратно свернутыми тканями, шкафы с готовыми изделиями, зеркала в позолоченных рамах. Астрид же застыла на пороге, ощутив внезапную и глупую неловкость. Что она здесь, черт возьми, делает? И только теперь, обернувшись к своему спутнику, она все же решилась ответить на его вопрос.       — Для моего ночного кошмара, Энджел. Для моего ночного кошмара…       Он замер на секунду, осмысливая ее слова, и в следующее мгновение его глаза загорелись дикарским весельем.       — Для Аластора, что ли? Да ла-а-дно?! — он свистнул, после чего его губы растянулись в широкой ухмылке. — Ты перед ним провинилась, что ли, сладкая? Пятно на пиджак поставила? Или еще что учудила? — он шагнул ближе. — Потому что, солнышко, если это так, то тут в подарок сойдет только твоя несчастная душенька, поданная на серебряном блюдце. И то не уверен, хватит ли при его, гм… «аппетитах».       — Не провинилась, — слишком спокойно ответила Астрид, отводя взгляд.       Она двинулась вдоль рядов, касаясь взглядом то строгого твидового пиджака, то безупречно сложенного кашне. В голове крутилась мысль, что это было глупо. Глупо до идиотизма. Подарить ему одежду? Как будто он нуждался в чем-то подобном. Как будто у него не было целого гардероба таких же безупречных костюмов. Этот жест ей казался одновременно и наглым, и нелепым.       Она уже почти решила развернуться и уйти, признав затею провальной, как взгляд ее упал на манекен в углу. На нем была рубашка. Не красная, не в полоску, не с вышивкой. Не та, что кричала бы о себе. Она была глубокого цвета черной смолы. Шелк. Не атласный блеск, а матовый, благородный, поглощающий блики. Покрой — классический, строгий, без лишних деталей. Только идеальные швы, идеальный воротник, идеальные манжеты. Это была рубашка, которую он никогда не стал бы выбирать сам, потому что его палитра — это вызов, это спектакль, это кроваво-красный. А это… это был цвет, в который была облачена она сама. Цвет одиночества, который он носил внутри, но тщательно скрывал под яркими красками.       Астрид замерла, не в силах отвести глаз. В голове мелькнула картина: он, в этой рубашке, стоящий у окна в полумраке своей комнаты. Без пиджака. Без привычной маскировки. Всего на один миг — не Радио-демон, а просто темная, одинокая фигура на фоне багрового неба.       Она обернулась к Энджелу, который не спеша разглядывал пару кожаных перчаток. Голос ее прозвучал тихо, сдавленно:       — Как думаешь, это… слишком?       Энджел подошел, склонил голову набок, изучая рубашку, на которую девушка указала кивком головы.       — «Слишком» — не то слово, милая, — наконец произнес он, тихо усмехнувшись. — Это либо гениально, либо самоубийственно, — он дотронулся до ткани кончиками пальцев, ощутил шелковую гладь. — Качество… безупречное. Чертовски дорогое. Но цвет… Он же в таком только на похороны пойдет. И вряд ли на свои собственные.       — Он не носит черное, — просто сказала Астрид, как бы констатируя факт. — По крайней мере, черных рубашек на нем я не видела…       — Именно, — кивнул Энджел. — Поэтому это либо намек на что-то, о чем я даже думать не хочу… Либо ты хочешь, чтобы он выглядел, как ты. Мрачным призраком, — он окинул ее взглядом с ног до головы и улыбнулся. — Рискованная штука — дарить кому-то часть собственного стиля. Особенно такому… ну, ты знаешь.       — Да, это слишком… — тихо промямлила она себе под нос, усмехнувшись без капли веселья. Потом выпрямилась и добавила уже громче: — Что ж, рискну. Будь что будет. В конце концов, если уж сходить с ума, то с размахом, верно?       — Солнышко, — сказал он, и в его голосе смешались восхищение и предчувствие чего-то интересного, — я всегда знал, что под этой ледяной норвежской коркой скрывается истинный экстремал. Ты не просто краешек границы переступаешь — ты перепрыгиваешь ее с факелом в руках, — Энджел покачал головой, но в его глазах заплясали искорки азарта. — И этот факел, между прочим, под цвет твоих волос, дорогуша. Ты же рыжая, а рыжих, по некоторым историческим справкам, раньше очень любили отправлять на костер. Так что давай, покупай свою смертельную рубашку. По крайней мере, мне будет что вспомнить, если завтра он решит развести тот самый исторический костер и сжечь ее вместе с тобой. Похороны устроим с оркестром, обещаю! Только джазовым — он же это обожает.       Астрид задержала взгляд на темном шелке еще на мгновение, чувствуя, как в груди что-то сжимается — то ли предчувствие, то ли безумие, уже принявшее окончательную форму решения.       — Умеешь же ты поддержать, — прошептала она, не глядя на Энджела.       — О, милая, это мой конек! Я ведь не только красивое личико, знаешь ли.       Из-за двери, что была в глубине магазина, наконец появилась фигура. Это был пожилой грешник с лицом аристократичного ястреба, в безупречном жилете и с лорнетом на цепочке. Его глаза скользнули по рубашке на манекене, потом по лицу девушки, по Энджелу, и наконец вернулись к рубашке. Обменявшись парой-тройкой фраз, продавец молча взял оплату, а затем принялся упаковывать вещь. Он положил рубашку не в пакет, а в плоскую коробку из темного картона, перевязанную тонкой черной лентой. Вес коробки в руках Астрид оказался ничтожным, но она чувствовала ее, как гирю.       — Ну что, довольна покупкой? — спросил Энджел, выходя следом за ней из магазина. — Или уже жалеешь, что не купила ему вместо этого пару ярких носков с рожицами? Уверен, он бы оценил.       — Энджи, слушай меня внимательно, — Астрид остановилась, повернулась к нему. — Ты ничего не расскажешь об этом. Никому. Ни Чарли, ни Хаску, ни… — она запнулась, будто имя обожгло ей язык, — …никому. И уж тем более ты не пошутишь при нем об этом. Никаких намеков. Никаких двойных смыслов. Ни единого слова про эту чертову рубашку. Понял?       — Эй, спокойно, рыжая бестия. Клянусь, что я глух, нем и слеп на эту тему. Мой язык отныне отрезан, похоронен и забыт. Расслабься.       — Спасибо, — прошептала она с благодарностью, кивнув ему.

***

      Астрид опустила коробку на письменный стол рядом с бархатным футляром. Взгляд скользнул с темного картона на записку, снова запнувшись о два последних слова — «ma chérie». Она не собиралась писать в ответ. Не собиралась оставлять ни строчки. Любые слова казались теперь лишними, ненужными.       Покупка этой рубашки и так была дерзостью. Не просто потому, что она выбрала для него одежду — это уже было вторжением в частную территорию, в тщательно выстроенный образ. А потому, что эта вещь была черной. Она купила ему не просто рубашку. Астрид купила ему частицу себя — ту самую, что вторглась в его жизнь когда-то так же внезапно, как его кошмары вторгались в ее сны. Это была словно метка. Материальная попытка оставить след в его мире, состоящем из кроваво-красных пиджаков, улыбок и вечного шума в голове. Возможно, Аластор даже не наденет ее. Возможно, она так и будет лежать в шкафу, затерянная среди ярких тканей, напоминая о странной девушке, которая осмелилась принести в его жизнь что-то столь же мрачное, как он сам внутри. А может, выбросит. Или вернет ей с какой-нибудь изящной, убийственной шуткой, которая заставит ее сгореть со стыда.       Но отступать было поздно.       Взяв коробку, Астрид вышла в коридор. «Он еще не вернулся», — напомнила она себе, направляясь прямиком к его комнате. Девушка толкнула дверь, и та отворилась беззвучно, впуская ее в знакомое пространство. Занавески были плотно задернуты, только узкая полоса багрового света пробивалась через окно, освещая край массивного стола. Девушка не стала медлить, не позволила себе оглядеться, вдохнуть воздух глубже, чем следовало. Несколько бесшумных шагов, и плоская черная коробка легла точно в центр стола, на то самое место, где обычно лежали только его вещи.       Она развернулась и вышла так же быстро, как и вошла. Только тогда, прислонившись спиной к холодной стене коридора, она позволила дрожи вырваться наружу. Мелкой, частой волной она пробежала от основания позвоночника до кончиков пальцев. В груди бушевало странное, противоречивое вихревое чувство: страх, дикое, иррациональное облегчение и следом — щемящая, физическая пустота свершившегося.       Закрыв глаза, девушка сильнее вжалась в прохладную штукатурку, слушая, как бешено стучит сердце. И сквозь этот стук, сквозь остаточный гул в ушах, проступила последняя мысль: «Я окончательно и бесповоротно сошла с ума».