Midnight butterfly

Помещение встречает Кэйю смесью из запахов секса, наркоты, сигарет и алкоголя. Он вдыхает здешний аромат и осматривается. Главная комната выглядит солидно: элементы декора хорошо сочетаются друг с другом, сохраняя цветовую гамму; работники, мельтешащие перед глазами, одеты в одинаковые строгие костюмы; освещение приглушено, однако дает разглядеть взгляды, направленные на него. Оценивающие. Кэйа знает, что в подобных местах клиентов оценивают, чтобы иметь возможность предугадать, сколько они готовы тут оставить. Альберих одет богато, и на нем есть, что рассмотреть. На подтянутом смуглом теле черная, из чистого шелка, рубашка, заправленная в выглаженные брюки, и корсет, увешанный камнями и, кажется, подаренный ему каким-то знаменитым дизайнером. На руках красуются браслеты и кольца, на шее — серебряная тонкая цепочка с подвеской в виде гордо раскинувшего крылья феникса. — Здравствуйте, господин… — Альберих. Кэйа Альберих. — Господин Кэйа. Девушка вежливо улыбается, засматриваясь на пару расстегнутых пуговиц. — Пройдемте к столу. — Она делает аккуратное движение рукой, указывая на стойку с компьютерами. — Вы бронировали кого-то на вечер? — Да. «Полуночную бабочку». Работник поднимает на него удивленный взгляд, однако почти сразу быстро моргает пару раз и утыкается в компьютер. О… Кэйа понимает это удивление. За ночь — которую, кстати, приходится бронировать минимум за две недели — сумму он оставит тут немалую: количество нулей в ней — рекордные 5 штук. — Прошу, оплачивайте. — Девушка протягивает ему терминал и дожидается соответствующего звука. — Теперь прошу подписать вас пару бумаг, после чего мы обсудим дополнительные вопросы. Далее вы будете осведомлены о номере комнаты и получите ключи. Кэйа надевает черные перчатки и перехватывает протянутые бумаги и золотую ручку. Он бегло просматривает каждый абзац — в конце концов, не в первый раз в подобных местах находится — и подписывает бумаги. — Хорошо. Теперь о дополнительном. Вы можете оставить залог, который будет израсходован в случае продления сеанса или возвращен в случае, если вы пожелаете уйти после официально оплаченного времени. Данная система работает следующим образом: если вы не закончите в полночь — деньги начнут снимать до момента вашего выхода. Остаток будет возвращен. Прошу заметить, что продление действует исключительно до 14:00 следующего дня в связи с правилами заведения. Желаете оставить залог? — Полагаю, да. — Кэйа коротко кивает и достает карту из грудного кармана. Ему выдают ключи и рассказывают, как пройти до нужной комнаты. Она на верхнем этаже и, если верить работнице, единственная там. Альберих проходит к лифту и думает, как вообще пришел к этому… Первый раз он увидел красную макушку около месяца назад у черного входа в бордель. Сложно назвать это встречей — они всего лишь пересеклись взглядом на пару секунд, однако даже за такой короткий срок Кэйа успел насладиться его красотой… Кожа у «бабочки» была аристократично бледной, так что на ее фоне очень выделялись большие красные глаза. Да, в их мире это обыденность — иметь радужку различных цветов, но красные Альберих встречал редко. Тогда, при свете луны — черный вход не освещался лампочками — Кэйа отчетливо видел в завораживающих глазках застывшие слезы. Возможно, думает он, это и стало побуждением к встрече с ним… Лифт останавливается на последнем этаже. Он отделан также, как и остальная часть помещения, разве что свет тут приглушеннее, почти отсутствует. Дверь и вправду одна, больше на этаже нет ничего. Это кажется Альбериху странным, ведь в здании всегда есть вход «для персонала». Он предполагает, что если двери нет в зоне видимости, то она, скорее всего, имеется в скрытом виде в единственной комнате. Это объясняет, почему за прошедший месяц он больше ни разу не видел интересующую его красную макушку — тот просто ходил по коридорам, куда при всем желании Кэйа бы не попал. Он почти беззвучно отворяет дверь и проходит внутрь. Помещение оказывается просторнее, чем он представлял: по середине расположена внушительного размера кровать и тумбочки; справа — душевая, отгороженная разве что стеклом, натертым до блеска; слева — стол с различной атрибутикой и большое, почти во всю стену, зеркало. Кэйа слегка вздрагивает, когда за спиной слышится тихий щелчок, а на плечи ложатся прохладные руки. — Здравствуйте, господин. Альберих шумно выдыхает и перехватывает чужие ладони. Голос бабочки, звучащий бархатнее любого из тех, что ему доводилось слышать, заставляет повернуться быстрее, откидывая желание хотя бы немного растянуть интригу. — Мое имя — Кэйа, и я желаю слышать из твоих уст лишь его, без всяких «Господин», договорились? — Он улыбается, когда видит в ответ неуверенный кивок, — Славно, а как мне обращаться к тебе, котенок? Юноша мешкается пару секунд, наклоняется и отвечает прямо в губы: «Секрет». — Что же ты хочешь за правду, котик? — Подарите мне эту ночь. Альбериху сносит голову этот соблазнительный шепот, и он, ставя крест на всех своих принципах, первый припадает к пухлым, мягким и сладким на вид, губам. Ему отвечают умело, еще с большим напором. — Ну и как меня тебя звать? — Интересуется Кэйа между поцелуями, — котенок? котик? или, может, бабочка? — Первый вариант меня вполне устраивает. — Отлично. Альберих, перехватив инициативу, плавно подводит обоих к кровати и принимается рассматривать бабочку. На юноше только рубашка с парой расстегнутых пуговиц — прямо как у Кэйи — и черные чулки. Снять это — дело десяти секунд, но никто не торопится. Вместо этого Кэйа жадно глядит на белую кожу, острые ключицы, выглядывающие из-под рубашки, и лебединую шейку. Он тянется оставить на ней пару засосов, но отдергивает себя. — Как ты относишься к засосам? — Как вам угодно. Красноволосый поднял на него вопросительный взгляд. Нетрудно догадаться, что, скорее всего, его о похожем никогда не спрашивали. Для всех он шлюха, исполняющий любую прихоть за круглую сумму. Его желания в этих стенах никого не волнуют. — Я спросил, как ты относишься к этому? Вместо ответа котенок лишь поднял голову, давая больше доступа к своей шее и как бы показывая «бери, помечай, я согласен». Альберих мягко толкает его в плечо, вынуждая лечь, и припадает к шее, оставляя засосы под тихие стоны. Руками он гуляет по тонкой талии, сжимая ее время от времени. Дорожкой поцелуев спускается к манящим ключицам и чувствует, как его волосы слабо тянут, прося вернутся повыше. Не успевает даже исполнить молчаливую просьбу, как в губы опять впиваются граничащим с грубостью поцелуем. Кэйа не отстраняется, когда корсет начинают развязывать и снимать, лишь делает передышку, чтобы самостоятельно скинуть рубашку. — Сниму? Интересуется Альберих, дергая чужой воротник. Положительный ответ приходит незамедлительно, так что он стягивает белоснежную рубашку и рассматривает открывшееся тело. Оно превосходно. Подкаченные руки и пресс, узкая талия. Кэйа глазами пожирает каждую частичку своего котенка. — Ты идеален, ты знал? Но ответить не дает: обхватывает вставший сосок, посасывая и слегка покусывая, так, что вместо слов у бабочки вылетают лишь глухие стоны. Альбериха, однако, это устраивает больше любого другого варианта. Только вот его котенок не привык получать все. Это не то, чему здесь учили. Это неправильно. Обычно за такое ласковое по началу отношение приходилось платить слишком большую цену — болью и унижением — потом. Это пугает, так что красноволосый пытается оттянуть от себя любовника и вернуть все на круги своя — он делает все для него, а не наоборот. — Ну же, котенок, не будь таким своенравным и дай мне сделать тебе приятно. — Не говорите так! — отвечает зло бабочка быстрее, чем успевает это обдумать, — в смысле…я… — Тише, — Кэйа с серьезным выражением лица — впервые за этот вечер — шепчет, — все хорошо, я тебя услышал. Он запускает пятерню в ярко красные волосы и невесомо целует в лоб, давая немного времени успокоиться. Спрашивает, только когда чужое дыхание выравнивается: — Продолжим? В этот раз кивок бабочки уверенный, так что Альберих опускает руку на аккуратный член и проводит по нему пару раз, выбивая стоны. Он повторяет свои действия и тянется к смазке на тумбе около кровати. — Ты растянут, котенок? — Да. — Какой умница. — Альберих оставляет на головке поощрительный поцелуй, заставляя выгнуть спину от удовольствия. — Какая поза тебе нравится? — Лицом к лицу. Кэйа выдавливает смазку на руку, немного грея, а потом аккуратным движением вставляет в пульсирующее колечко два пальца, чтобы убедиться, что его любовник не соврал и ему действительно не будет больно. Такая забота вызывает у бабочки слепую уверенность в том, что все будет хорошо. Хотя бы этой ночью. Он наблюдает, как Альберих раскатывает по члену презерватив и смазывает его, совершенно не поддаваясь уговорам сделать все без него и отвечая простым «Обещаю, позже мы попробуем, как хочется тебе». Чувствует, как к сфинктеру проставляют что-то больше, нежели пальцы, и старается расслабиться. — Готов? — Спрашиваете? Кэйа входит плавным толчком и замирает, давая привыкнуть. Бабочка очаровательно жмурится, шумно выдыхая через приоткрытый рот и смачивая сохнущие губы слюной. Они начинают с медленного темпа. Кэйа толкается не спеша, но глубоко, чуть ли не каждый раз задевая простату и вынуждая своего любовника громко стонать. Он обхватывает чужой член и начинает надрачивать в такт своим толчкам. — Кэйа, господи, я…мне так хорошо, я хочу кончить, пожалуйста! — Я не запрещаю, коть. Альберих по-доброму усмехается и ускоряется, перемещая свободную руку на розовый сосок. Тело бабочки разом напрягается, а стоны становятся громче. Он изливается в чужой кулак и падает головой на подушки. — Такой молодец, — одобрительно шепчет Кэйа и останавливает все движения — у него другие планы, — как себя чувствуешь? — Мне хорошо… — Это замечательно, котенок. — Он целует дрожащие бедра, — Знаешь метод «9-1»? — Нет..? — Тогда поймешь по ходу. Готов? — Да. Чувствительный от совсем недавнего оргазма, бабочка стонет. Он слегла подрагивает, пока Кэйа делает 9 коротких толчков, и тут же закатывает глаза и выгибается дугой, когда следом идет глубокий и почти грубый. Все повторяется почти также, только теперь коротких было 8, а глубоких — 2. — Не собьетесь? — Дразнишься, котенок? — Интересуюсь. — Ради тебя я могу хоть вслух считать. — Не сто… Красноволосый не договаривает: член ударяется о простату трижды подряд. Он хнычет и бессознательно хватает чужую руку, подмахивая бедрами. По подбородку стекает тонкая струйка слюны, а по лбу — пота, от чего неприятно липнет челка. Но сейчас бабочке слишком все равно, он полностью сосредоточен на грубых толчках, чье количество превосходит короткие, принося неимоверное удовольствие. Кэйа не уверен, что язык, на котором у его котенка вырываются бессвязные предложения, ему знаком. Похоже на английский, но перемешанный с чем-то. Среди стонов, хныканий и мольб, Альберих различает раздражающее «Господин». Он резко останавливает все движения. — Нет, нет, прошу! Почему ты остановился? Прошу, нет! Бабочка мечется по кровати, плача от потери стимуляции на грани оргазма, и пытается насадиться самостоятельно, но хватка на бедрах оказывается сильнее. Кажется, даже, что она оставит синяки. — Как я просил меня называть, котик? — Кэйа! Кэйа, прошу, двигайся! — А как мне тебя называть? — Дилюк! Рагнвиндер Дилюк! — Ты ж мой умница… Удовлетворенно шепчет Кэйа и возобновляет все движения, наклоняясь к чужому лицу и слизывая с щек слезы. Свободную руку он перемещает на член, балансируя между доведением Рагнвиндера до пика удовлетворения и причинением боли. Оба кончают меньше, чем через минуту — Дилюк со скулежом себе на живот, а Кэйа со сдавленным стоном на постель. Они берут время, чтобы прийти в себя. Альберих перебирается повыше и притягивает котенка в объятия, получая слабые толчки. — Тише, я буду просто обнимать тебя, хорошо? — Он дожидается кивка и опять притягивает тельце к себе. — Водички хочешь? — Кэйа хватает бутылку с тумбы. — Только небольшими глоточками, котен. Проходит минут 15, может 20, прежде чем Дилюк опять начинает неуверенно говорить. — Я не хочу, чтобы ты уходил… — Почему ты не можешь уйти со мной? Мы можем жить у меня, деньги, понятное дело, не проблема. — Я не смогу просто так уйти. — Дилюк утыкается лицом в чужую грудь и жмется ближе, как настоящий котенок. — Почему? У вас система временного договора? — Нет, конечно нет, тогда было бы проще. Я не уверен, как это правильно называется, но, скажем так, у нас всех на руках нет ни единого документа или хотя бы телефона, да и работаем мы тут не по своему желанию… — Заканчивает он совсем тихо. — Сексуальное рабство это называется, — сквозь зубы шипит Кэйа, — давай так, сейчас мы ляжем, ты выспишься, а то твой усталый вид еще до секса меня, честно, немного напугал, а утром я все-все улажу. Обещаю. — Я тебя люблю. — Взаимно, котен. Спи. …Просыпается Дилюк ближе к 12. Он шарит рукой по постели и осознает, что в комнате больше никого нет. Глаза затягивает пелена слез от навязчивого чувства, что его опять бросили, попользовавшись. Он поворачивается к зеркалу, за которым находится дверь в ненавистный коридор, но его взгляд притягивает до боли знакомая обложка. Это его паспорт… Рядом с ним еще стопка документов и новый телефон. Дилюк вытирает слезы и в два шага оказывается около стола. Он хватает телефон, заряженный к его удивлению, и сразу видит единственное уведомление от «Кэйа»: «Доброе утро, котеночек. Мне пришлось отъехать по делам, но тебя будить я не хотел, поэтому прости, что тебе пришлось проснуться одному… Хочу, чтобы ты знал: это лишь мое желание — вызволить тебя отсюда, оно не обвязывает ни к чему. Ты волен делать абсолютно все, что хочется. В паспорте лежит карточка, на ней есть сумма на какое-то время; на самом телефоне есть два номера — мой и моего водителя. Арнольд будет свободен, так что, как решишь, куда ехать — звони ему. Если будет страшно идти через людное место — скажи подъехать к черному входу и забрать оттуда. Единственное, о чем я тебя прошу — написать мне, что с тобой все хорошо и ты добрался до нужного тебе места» Рагнвиндер улыбается сквозь слезы и быстро печатает: «Надеюсь, слова «все хорошо» я скажу тебе дома через пару часов».