Давно не виделись

Он помнил свою мать очень смутно, собирал неопределенный образ по отрывкам чужих фраз и разговоров. «Никакой жизни во взгляде», — Саше мерещилась ледяная фигура, какие иногда дядя заказывал для вечеров. «Слишком высокая для женщины», — Саше чудилась ель, прикрытая переливающимся на свету свежим снегом. Он все никак не мог дойти в своих фантазиях до баланса, который бы соединил себе всю абсурдность его воображения. Каждый раз его мать отличалась от той картинки, которую он сохранил в памяти. Тонкие запястья, несчастное, но улыбающееся лицо, волосы, русые, немного в рыжину, закрученные в модную прическу, и глаза — ясные и пронзительные, заглядывающие в душу и вынимающие ее. Его глаза. Саша видел их в зеркале каждое утро и думал, вспоминает ли она о нем, глядя на себя, как это делает он? Саша надеялся, что да, потому что иначе переносить многолетнюю разлуку было невыносимо. Говорили, Мэри была ее точно копией. От греческого профиля до сильного голоса, возвещающего окружающих о девичьем недовольстве. Но Мэри была еще ветрена, влюбчива и порой слишком игрива с мужчинами — ни одно из этих свойств не подходило той молодой тонкой женщине из его памяти. Она была слишком серьезна для подобного уклада души и никогда бы не опустила себя до откровенного кокетства. Однако, Саша мог ошибаться. Последней новостью о ней, до шокирующих известий о скором приезде, настигнувших домашних за завтраком, была открытка на Рождество несколько лет назад — после этого приходили лишь денежные отчисления и обезличенные подарки к праздникам. В той открытке говорилось о венчании с русским немцем, генералом в отставке, который некогда был своеобразным воспитанником Бабушки. Дядя Миша на это лишь отсмеялся в усы, а потом долго курил. Бабушка слегла и спустя несколько недель умерла, видимо, не пережив предательства младшей дочери. Теперь, накануне ее внезапного приезда, Саша вновь и вновь пытался нарисовать ее сначала в голове, немного погодя и на бумаге. И пусть он недурно владел кистью, выходило плохо. Какая он приедет к ним, забытым детям от нелюбимого погибшего мужа? Как отнесется к его вольнодумственным взглядам и желанию Мэри пройти женские курсы? Как отреагирует на излишнюю застенчивость Олли и бесконечное влечение Адины к шуткам? Сможет ли смотреть в глаза Косте, которого покинула, едва его стало можно выносить на улицу? Все эти рассуждения мучили его уже порядочное количество времени и не утихли даже к обеду. Тетушка Елена одела их в одни из лучших нарядов. Сама долго возилась перед зеркалом в компании своих дочерей, все приговаривала дяде Михаилу: — Мы живем на милости у этой женщины! Какой позор! Дядя, прибывая в небольшом мандраже, рявкал что-то в ответ и уматывал в курительную комнату. Весь дом, казалось, замирал при одном упоминании его матери. Колеса застучали по кладке, тетя Елена выстроила всех на крыльце и встала рядом, дядя Михаил вышел к экипажу. Сердце Саши неистово забилось, руки вспотели, и он вытер их об форменные брюки, не в силах совладать с нетерпением. Мэри что-то пробормотала, сминая белоснежные перчатки — она ведь тоже хранила о матери отрывчатые воспоминания. И как он не догадался расспросить ее раньше? Сначала из экипажа вышел мужчина лет пятидесяти, с пустым лицом, не имевшим в себе ничего примечательного, и глазами опытного льстеца. Видимо, тот самый немец. Он был лысоват и не слишком высок, но для своего возраста выглядел вполне сносно. Немец вытянул руку, на которую тот час же оперлась женская. Саша перестал дышать замерев. Действительно, Мэри ужасающе сильно на нее походила. Кто-то словно скопировал портрет и внес изменения, чтобы избежать обвинений в подделке. Глаза ее были беспристрастны, движения сдержанны, а спина до скрипа прямой. Она была отколотым куском айсберга, разбивающим корабли. Раздалась — были ли у нее еще дети? беременности? — но оказалась почти идентична матери из его детства. Саша был заворожен и едва не забыл поцеловать протянутую руку в холодной перчатке. Пока он витал в облаках, дядя Михаил уже успел разговориться с немцем, которого по иронии судьбы тоже звали Александром, а тетя Елена вцепиться в скромно выглядящую девушку, в чьем лице угадывалось что-то не то южное, не то итальянское. Саша не успел раскрыть рта, как материнская рука прижала его к себе. Кажется, в объятии. Он смутился, не смев отодвинуться, и неловко сложил руки на ее спине. От матери пахло свежестью и дождем. Осмелев, ощутив, что объятие не разрывают, Саша сильнее прижался к ней, сложил голову на плечо. Ему обещали несуразную угловатость, но он ощущал лишь мягкость утомленной женщины. Вязкая слюна наполнила рот. Она отстранилась не спеша, изогнула губы в подобии улыбки и продолжила знакомиться со своими детьми. Когда очередь дошла до Кости — Саша мог поклясться — у нее вырвался нервный вздох. Такой живой и надрывный, что даже сам Костя, несколько минут назад смертельно обиженный на ту, которую ему велели называть Mamá, не противился ее скупой ласке. *** Наедине они остались лишь после ужина. Выяснилось, что с немцем у них было еще трое детей. Все родились за последние четыре года — здесь глаз дяди неестественно дернулся — все остались на попечении тетки из Англии, и что именно в России она собиралась поправить здоровье и дух, а в Петербурге лишь проездом. Она бродила по кабинету дяди Михаила, разглядывая портреты и фотографии в мнимой попытке нагнать все, что пропустила по причине, которую не собиралась озвучивать, пока была жива. Напряжение сквозило в ее движениях. Мать хмурилась, и красота ее, очень зрелая, очень гармоничная, ненадолго исчезала, оставляя за собой только чистое недовольство. — Вы жалеете? — спросил вдруг Саша, не выдержав больше молчания, вскочил с облюбованного кресла и встал в нескольких шагах перед ней. — Прошу прощения? — мать распахнула ясные глаза и, судя по всему, с удивлением отметила, что ей не приходилось смотреть на собеседника вниз. В конце концов, он был ее сыном. — Жалеете, что оставили нас? Что не писали даже дочерям? Он сделал шаг вперед, сократив между ними расстояние. Мать неопределенно дернула плечом и отвела взгляд в сторону. — Я не обязана перед вами отчитываться. Вы живете в достатке. На мои деньги. Саша шагнул еще раз, матери пришлось отступить назад, она уперлась в стол и оперлась на него. Он желал получить свой ответ. Хотел знать правду о том, что скрывается за занавесью густых ресниц с полупустых глазах, преображавшихся лишь тогда, когда она смотрела на немца. Саше было противно наблюдать это зрелище за ужином. — Но едва ли я знаю вас, едва ли могу назвать своей матерью по-настоящему. Что вы дали мне, помимо дыры в сердце и ответственности, о которой я не просил? Мать вскинулась, Саша сделал еще шаг. Они оказались почти так же близко, как когда она обняла его на крыльце, обманчиво мягкая и притворно открытая. — Я дала вам жизнь, Александр. Я родила вас, — в голосе ее звучала сталь, о которую Саша желал оцарапать руки в попытке присмирить. Неужели она не понимала, что жизни никогда не будет достаточно, а он всегда будет хотеть еще? — Мало! — в охватившем душу сумасшествии воскликнул он. Сашины руки вдруг схватили ее вытянутое красивое лицо, которое он так долго воссоздавал на бумаге. Поцелуй выходил смазанным и мокрым. Его мать все порывалась вырваться и оттолкнуть его, пока он не отнял руки от лица и не схватил ее за запястья, уводя их назад. Она наконец раскрыла рот, не приглашая, ни на что не соглашаясь, лишь от шока, от внезапной жестокости. Сашу мало интересовали детали, как мать до этого мало интересовал он сам. Одной рукой удерживая ее — несмотря на рост и сталь поведения, в ней было неожиданно мало физической силы — другой Саша шарил по ее телу, прощупывая поочередно корсет, затянутый ужасающе туго, и бедро, мягкое и широкое. Нет, на палку она совсем не была похожа. Может, в юности. Сейчас и рождение детей, и время оставили на ней свой отпечаток, предложив взамен какую-никакую фигуру. Иногда он прекращал целовать ее в губы, переходил на шею и ключицы. Не кусал, не желая быть пойманным, только скрежетал зубами от самой это идеи, родившейся у него в голове. Мать, что удивительно, молчала. В уголках глаз стояли слезы, но ни одна из них не скатилась по щеке. Женщина в его руках замерла, не смея ни двинуться, ни отказать. Это приводило какую-то потаенную часть Саши в восторг и ликование. Каждое движение теперь отдавалось тяжестью между ног. Он оставил ее запястья. Мать не пошевелилась. Опустился, поймал подол юбки и задрал его, пробегаясь кончиками пальцев по всей длине бесконечных ног. О, они были ее несомненным достоинством. Такие ноги нужно было ваять в скульптуре вместе со всей остальной обладательницей, чтобы передать потомкам понятие красоты. Жаль, Саша не был художником. — Придержите юбки, Mamá. Вы же знаете как это делается. Она повиновалась, вздрогнув, когда он, расстегнув себе брюки и приспустив их с бельем, раздвинул ее панталоны. Секунда — он уже внутри, нетерпеливо входил до упора и выходил почти до конца. Ледяные глаза больше не смотрели на него. Мать зажмурилась и отвернулась, вздрагивая при каждом шлепке кожи об кожу. Саша словно дорвался. Руки продолжали блуждать по всему телу, выискивая отрывки оголенной кожи, без всякого стеснения. Целуя, иногда промахивался, губы ложились на подбородок или щеку, висок или нос. Будь он в состоянии соображать — заметил бы заученную скованность ее недвижимости. Спросил бы себя, а не от этого ли мать бежала тогда? Увы, Саша думать не мог. Лишь толкаться в теплое нутро, зарываться в потемневшие с возрастом волосы и сжимать кожу до белесых пятен. Иногда мать издавала сдавленный, не вполне ясный звук, однако, вскоре замолкала. Едва успев выйти, он выплеснулся, заглушил стон в ее плече. Что-то вроде судороги охватило его тело. Она задрожала и сникла, безвольной куклой выпуская из рук подол, который сжала до побелевших пальцев. Осела в его объятиях, позволив отвести себя к креслу. Николина Павловна откинулась на его спинку и с трудом сдержала всхлип. Александр, наверное, сейчас выпивал в компании ее брата. Она приложила руку к животу. Тело казалось сделанным из чугуна. Саша оделся, стер со стола платком следы своего порыва. В зрачках блестел огонек радости и сытого довольства. Он опустился к ногам своей матери, прильнул к ее коленям, едва ощутив, как тонкие пальцы перебирают его светлые вихры. Стало вдруг тепло во всем теле. — Не покидайте меня, Mamá. Матушка ничего ему не ответила. Снова.