Бумажные крылья

Дождь стучал по крыше заброшенного дома, как назойливые пальцы, выстукивающие упрёк. Чанбин сидел на краю матраса, сжимая в руках мокрую куртку Лии — она оставила её здесь вчера, перед тем как исчезнуть. Он не понимал, что пошло не так. Всё началось с пустяка. Лия, как всегда, молчала, уставившись в окно с разбитым стеклом, а он, устав от тишины, спросил: — Почему ты никогда не рассказываешь о себе? Девочка даже не повернулась, продолжая смотреть на падающие капли. — Тебе правда интересно? — её голос звучал плоским, как лезвие. — Да! — Со дёрнулся вперёд, задевая её плечо. — Мы дружим сколько лет, а я не знаю даже, где ты живёшь! Лия резко встала, и её капюшон соскользнул, открывая синяк на скуле — свежий, жёлто-лиловый. — Вот поэтому, — прошипела она, впервые показывая яркие эмоции. — Потому что ты начнёшь лезть. Ты всегда лезешь. Чанбин почувствовал, как в груди закипает что-то горячее и колючее. — А что, мне плевать должно быть?! — он вскочил, загораживая ей путь к двери. — Ты думаешь, я не вижу, как ты каждый раз приползаешь с новыми синяками? — Отстань. — Нет! — парень схватил Лию за запястье, и тут же пожалел — она вздрогнула, как от удара. — Я просто переживаю за тебя… — ХА! — она рванула руку с такой силой, что Чанбин потерял равновесие. — «Переживаю»! Ты что, герой из дурацкого дорама? Её смех резал уши — хриплый, беззвучный, будто давно забывший, как звучит радость. — Лия… — Чанбин потянулся к ней, но она отпрыгнула, как ошпаренная. — Всё. Хватит. — девушка натянула капюшон, и вдруг её голос стал маленьким и усталым. — Иди домой.

***

День первый.

Чанбин усмехнулся, застегивая рюкзак — второй контейнер с едой лежал поверх учебников, прижимаясь к тетрадям, будто стыдясь своего ненужного существования. «Ну ладно, не впервые так пропадает», — подумал он, представляя, как завтра придет под трибуны, видя девушку в наушниках. Он даже оставил там пакетик с её любимыми мармеладными червяками — этими противными липкими тварями, которые она воровала из магазина у станции, пряча за пазуху, словно сокровище.

День второй.

Пакетик лежал нетронутый, покрытый тонким слоем пыли, которая оседала на прозрачной плёнке, делая червяков похожими на музейные экспонаты — застывших, забытых, ненужных. Чанбин пнул его ногой, и пакет шурша перевернулся, но червяки так и остались лежать бледными розовыми штрихами на сером бетоне. — Дура, — пробормотал он, но голос предательски дрогнул, и в горле встал ком, горячий и неудобный, как признание, которое нельзя выплюнуть. — На сколько дней ты пропадешь в этот раз?

День третий.

Он обыскал всё под трибунами, где воздух был густым от запаха старой краски и влажного бетона, а под ногами хрустели пустые банки из-под колы. На крыше заброшенного дома, где ветер гнал по ржавому железу окурки и обрывки фантиков, а её следов не было — только его собственные кеды оставляли отпечатки на пыльном парапете. Даже в той самой песочнице, где когда-то, кажется, в другой жизни, он впервые увидел её — теперь там копошились чужие дети, а его мать сжала губы, наблюдая, как он, уже почти взрослый, сидит на краюшке, вглядываясь в дерево.

День четвёртый.

Одноклассники перешёптывались за его спиной, их голоса сливались в противный шелестящий шум, как стая насекомых: — Смотри, опять два ланчбокса носит, — кто-то фыркнул, — будто еды в одном мало… Чанбин нарочно громко хлопнул крышкой контейнера, звук резко отозвался в тишине класса. «Лия ненавидит рис с водорослями», — подумал он, сжимая пальцы. «Завтра точно придет».

День пятый.

Зеркало в школьном туалете треснуло с первого удара — тонкая паутина разбежалась от его кулака, искажая отражение, дробя его лицо на куски. Осколки упали в раковину, звякнув, как мелкие монеты, и среди них на секунду мелькнуло её лицо — но нет, это было просто его собственное отражение, красные глаза, перекошенные губы, гримаса, которую он никогда себе не позволял. — Сука… — он сжал кулаки, и капли крови с разбитых костяшек упали в воду, растеклись розовыми нитями. — Вот и следы, как у тебя, — прошептал он с горькой усмешкой. — Довольна? А потом — предательская теплота на щеках. Он яростно вытер лицо рукавом, но слёзы текли упрямо, как дождь по стеклу, оставляя солёные дорожки, которые никто не увидит.

День шестой.

Тряпка висела на гвозде в их убежище — та самая, серая, с выцветшими буквами, которой они всегда покрывали ноги. Она пахла дождём и чужими сигаретами. Чанбин развернул её дрожащими пальцами, и буквы поплыли перед глазами. — Ты правда ушла?

***

Когда еще через неделю Лия всё же появилась — бледная, с подтёком под глазом — Чанбин не стал спрашивать. Просто бросился к ней, сжал так, что хрустнули рёбра, и прошептал: — Прости. Больше не буду ничего спрашивать, только не пропадай. Она не ответила. Но её пальцы вцепились в его спину, как в последнюю ниточку над пропастью. И этого было достаточно.