У твоих ног

      — …и теперь глава клана кракногов требует компенсацию за кровь своих воинов, — монотонный, безжизненный голос Верона разносится по залу, сливаясь с гулким эхом каменных сводов.              Никогда не любил тарноксов. Среди всех демонов они самые шумные, агрессивные и вечно рвущиеся в бой. Но Верон, как назло, оказался тихим, как покойник, и таким апатичным, будто только что выкопался из своей гробницы. Слова из его рта текут так медленно и безэмоционально, будто он и вовсе произносит заученный текст, не вкладывая в него ни капли смысла.              Перевожу скучающий взгляд в сторону окон, за которыми палящее багровое солнце бросает последние яркие лучи света, давая понять, что этот утомительный, длинный день уже почти подошёл к концу и вскоре все живущие в проклятых землях существа смогут выбраться наружу и наконец-то вздохнуть спокойно.              Я бы и сам с удовольствием покинул пределы своего давно наскучившего мрачного замка, но, к сожалению, вынужден сидеть здесь и слушать этот занудный, утомительный отчёт, который длится вот уже четвёртый час. Верон, как назло, всё нудит и нудит, специально вдаваясь в ненужные детали, которые лишь затягивают этот поток бреда и жалоб, и мне начинает казаться, что если ничего не произойдёт, то мы тут застрянем ещё надолго.              Как же хочется послать их всех нахер и сказать, чтобы сами со всем разбирались. Сказать этим тупоголовым кракноргам и их идиоту-предводителю, чтобы прекращали раз за разом ввязываться в бесполезные стычки и оскорбляться каждый раз, как силы противника оказываются сильнее их собственных. А моргархам — сообщить, что лишу их своей защиты, если они и впредь будут всех провоцировать. Да и Верону пригрозить, что отрежу ему язык, если он не научится выражать свои мысли кратко и по делу. Но не могу… Я — тот, кто держит эти земли в узде, и если ослаблю хватку — всё посыплется. Они ждут от меня власти, хладнокровия и силы. Стоит дать трещину — и найдётся тот, кто встанет на моё место.              — Так что мне им передать, господин? — интересуется Верон, по-видимому поняв, что я его уже давно не слушаю.              Конечно, не слушаю. Сейчас мне тяжело сосредоточиться на чём-то другом, кроме смерти этого глупого мальчишки.              Пытаюсь успокоить себя тем, что так этому мелкому гадёнышу и надо. Что если бы его не убили, то я бы сам это сделал после того, как узнал, что эта дрянь мне изменяет. Но всё равно не могу перестать злиться. Причём сам не понимаю, за что больше. За то, что давал ему всё и сносил его многочисленные истерики и прихоти, а он, оказывается, в это время подставлял свою задницу кому-то другому. Или за то, что узнал об этом только когда его убили — причём его же любовник.              Правы были все, кто говорил мне не вестись на эту хрупкую, нежную красоту альринари. Эти мелкие бляди готовы лечь под любого, кто им больше предложит.              Но нет. Решил, что этот гордый и наглый демонёнок — другой. Что ему хватит мозгов мне не изменять. Если не из благородства, то хотя бы из-за банального инстинкта самосохранения. Неужели он не понимал, что я с ним сделаю, когда об этом узнаю?              А в итоге — мне даже не дали насладиться местью.              — Господин?              — Скажи им, что они сами виноваты в том, что их воины оказались слабее, — машу раздражённо рукой, давая ему понять, что не хочу больше его видеть.              Как же я устал. Устал и хочу отдохнуть.              Прикрываю глаза ладонью, надеясь, что больше меня никто сегодня не потревожит. Мне тяжело сейчас сдерживаться и делать вид, что меня не задело предательство Ниэля. Но я не должен показывать свою уязвимость. Не должен позволить хоть кому-то понять, что даже у меня есть слабое место.              Было.              Теперь-то его нет.              — Г-господин... — более тихий и напуганный голос вырывает меня из моих мыслей. — Стража поймала его...              Еле сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. Нельзя показывать, что эти слова для меня хоть что-то значат. Воздух в зале становится тяжелее — даже пыль замирает в лучах закатного света. Мне приходится сделать паузу, прежде чем тихо выдохнуть одно-единственное:              — Веди.              Кольцо старшего рода давит на палец сильнее обычного — словно чувствует, что я слишком давно сдерживаю ярость. Или просто напоминает, что мне нельзя быть слабым.              Стараюсь расслабить руки, чтобы охрана, ведущая пленного, не заметила моего внутреннего напряжения. Чтобы никто не догадался, что мне сейчас хочется вскочить и самому втащить сюда эту мразь, попутно бья его головой об каждую стену. Швырнуть его на пол и начать пинать со всей силы — да так, чтобы он понял, насколько я не люблю, когда трогают что-то моё.              Но я должен сдерживаться и быть равнодушным.              — Вот он, господин.              Двое охранников в тяжёлой броне из чёрного металла втаскивают под руки даже не пытающееся сопротивляться тело, швыряя его на пол возле моих ног.              Совсем хрупкий, невысокий силуэт кажется и вовсе детским на фоне высоких широкоплечих охранников. Тёмные шёлковые одежды порваны в нескольких местах, открывая моему взору молочно-белую кожу. Белые длинные волосы водопадом стекают вниз, скрывая лицо моего нового пленника, но даже того, что я вижу, достаточно, чтобы понять, кто именно передо мной находится.              — Альринари? — вырывается из меня против воли.              Я был готов увидеть здесь кого угодно, но не ещё одного такого же. Просто в голову не приходило, что мой мелкий мальчишка будет мне изменять с кем-то подобным себе.              Он поднимает на меня глаза, и я впадаю в ещё большее замешательство. Не знаю, что шокирует меня сильнее: его дерзкий взгляд, в котором нет ни капли страха — хоть он прекрасно знает, зачем его сюда притащили, — его наглая улыбка… или то, что он полукровка.       

***

      Сам не понял, как так получилось. Как в моей кровати оказался тот, о чьей смерти я мечтал ещё сегодняшним утром. Просто в какой-то момент понял, что фантазирую уже не о том, как увижу его отрубленную голову, а о том, как этот наглец окажется в моей постели — и как именно он будет вымаливать у меня пощаду.              Вот только кто бы мог подумать, что он наяву превзойдёт все мои фантазии. Да так, что я сразу позабыл и о том, как он спал у меня за спиной с моим же любовником, и о том, что в итоге он его и убил.              — Кто из вас был сверху? — веду пальцами по белоснежной коже. Такой же нежной и мягкой, как у другого, но почему-то манящей меня ещё сильнее.              Ещё утром я был уверен, что никогда в жизни не смогу найти замену своему милому, дерзкому Ниэлю, а теперь лежу в постели рядом с другим и не понимаю, почему раньше был так зациклен на том первом.              — А ты угадай, — приподнимается на локти мелкий наглец, улыбаясь мне так игриво, так маняще. — И если догадаешься, то получишь награду.              В голове яркой вспышкой появляется одна за другой догадка: о какой такой награде может идти речь. Хотя, с другой стороны, разве осталось хоть что-то, чего мы за сегодня ещё не испробовали?              — Думаю, ты. Он был помягче и в постели разрешал делать с собой что угодно, а ты… — ещё раз окидываю взглядом его обнажённое тело, такое манящее. — Я таких дерзких ещё не встречал. Мне даже другие высшие не смеют указывать… А тут какой-то полукровка.              Лукаво улыбается в ответ и пододвигается чуть ближе. Ведёт своими аккуратными пальчиками по моему телу вниз, вообще не боясь, что я могу наказать за подобную дерзость. Наоборот. Знает, что теперь ему можно всё. Всё, включая и то, что я не разрешал делать тому первому.              С каждой минутой будто проваливаюсь в него глубже — как в бездну, из которой нет дороги обратно. Ниэль был привычкой. Этот — наваждением.              — А с чего ты взял, что если я более дерзкий, то должен быть верхним? Ты ведь меня сейчас трахал, а не я тебя. Но при этом мне не мешало тобой руководить.              Что верно — то верно. Я вообще не ожидал от этого полукровки ничего подобного. Любого другого бы за такую наглость убил бы на месте, а он… то, как он властно на меня смотрел. Как по-хозяйски говорил, что мне делать и как себя вести. То, как шлёпал по рукам каждый раз, как я не выдерживал и всё же сам пытался к нему прикоснуться.              Он смотрел на меня сверху вниз, даже когда был подо мной. В его взгляде было презрение к моей власти — и странное удовольствие от того, как я теряюсь. Но почему-то меня это всё лишь сильнее распаляло. Распаляла жажда одновременно обуздать этого норовистого мальчишку, и покориться ему окончательно, признав, что он сильнее меня.              — Значит, он тебя всё-таки трахал? Неожиданно, — хмыкаю довольно, чувствуя, как его пальцы обхватывают мой снова вставший член.              — Мы менялись, — мурлычет, пододвигаясь ещё ближе ко мне. Так, чтобы я почувствовал острую необходимость впиться в его губы, но недостаточно, чтобы смог это сделать, не отрывая головы от подушки. А я почему-то не могу отделаться от мысли, что в этой игре давно проиграл. Просто ещё не понял как именно.              Наглый. Какой же он наглый. Самоуверенный и дерзкий. Такой, что дух захватывает от того, как кто-то настолько хилый и мелкий может вести себя так, будто у его ног лежит весь мир.              — А зачем убил? — спрашиваю, потому что теперь безумно жалею, что Ниэль прятал от меня это сокровище.              Не спорю, я ревнив — и, стоило мне узнать об измене, как в голове сразу щёлкнуло: прихлопнуть и любовника, и того, с кем он гулял. Но… смотрю на эти белые, шелковистые пряди, и фантазия о том, как бы мы могли развлечься втроём, всплывает в моей голове сама собой. Жаль только, что ей уже не сбыться.              — Решил занять его место, и мне показалось, что таким способом у меня будет больше шансов привлечь твоё внимание, — произносит спокойно, прежде чем закрыть своим поцелуем этот разговор и запечатать его навсегда. Пальцы сами запоминают изгиб его бёдер, как будто старая память о Ниэле выжигается новой плотью.              Правильно. Зачем нам говорить о том, кого уже нет в живых, и чья смерть, по-видимому, была нужна лишь для того, чтобы свести нас двоих. Меня и этого наглого мальчишку.              Теперь мне больше не нужен никто, кроме него.