Зеркальце, скажи…

Тёмное помещение, похожее на гримёрку, не имеющее границ и конца. Посередине всегда горит свет, что направлен на его вечного гостя, сидящего на низком стуле без спинки, и вокруг никогда не бывает ничего, кроме пустоты. Перед ним всегда будет стоять небольшой столик и зеркало на нём. Он смотрит в него. А оно всегда смотрит в ответ. Изуродованное, испачканное и безумное от отчаяния, оно смотрит на него. Всегда смотрит, даже когда он не видит. Он уверен. Заглядывает прямо в душу своими чёрными, от жижи под названием «ихор», глазами, заставляет чувствовать неуютно от того, насколько страдальчески и беспомощно оно выглядит. Когда-то розовый и яркий, безупречный бантик, что пленял чужие взгляды своей элегантностью, теперь является кандалами, не дающие выбраться зверской сущности наружу. Не дающие растерзать самого себя за то, что он сделал, и делает по сей день со своим телом и психикой. Когда-то кристально чистое стекло, что он бережно полировал и протирал каждый день, дабы быть неотразимым, теперь замызганно чёрными пятнами, слезами и чужой кровью, ну а кусок с левой части лица, от верха до низа, и вовсе отломлен. Когда-то ровная осанка теперь испорчена, и оно буквально сгинается пополам, наблюдая из зеркала, словно напуганный чем-то зверёк, который отчаянно пытается дать отпор. Словно бы говорит: «Посмотри! Посмотри, что ты сделал с собой! Хотел быть идеальным в глазах других, постоянно изматывал себя потому, что хотел казаться лучше, чем есть!!! И к чему это привело?!» К чему это приведёт..? Действительно… он ведь никогда и не задумывался. Наверное, на него больше не будет смотреть никто. До того он заиграется, захлебнётся во лжи к себе и другим, что потеряет самого себя, настоящего. Сойдёт с ума, будет панически повторять себе одно и то же, что-то о том, что «ему нужно быть идеальным всегда». Будет вечно цепляться за других, заиграется до того, что друзья однажды забудут его, оставят на одном из этажей садика, потому что поломанное и разбитое зеркальце никому не нужно. Оно больше не будет отражать чужие взгляды, сильные стороны и личную красоту каждого, как прежде, а значит и толка, как такового, в нём больше не будет. Всего лишь сломанная безделушка, кому она нужна? Но зеркало лишь улыбнётся ему, потому что что знает. Это его собственное отражение. Улыбнётся так же слащаво, лживо, как и делает по отношению к другим в повседневной жизни. Даже при таком раскладе дел не снимет свою маску, что уже приелась, стала влитой, потому как «Единственный и Неповторимый Глистен» никогда не даст трещину в лице, всегда будет держаться стойко. Даже, если собственное «Я» начнёт вдруг губить его. В мыслях, снах или же как-то по-другому — неважно. Он всегда будет оставаться самовлюблённым и важным о себе мнением мультяшкой, звездой и примером для подражания. Всегда. И — как и задумано по сценарию — сразу же после этого действия бесформенное нечто в отражении разоряется, рычит и рвёт плотный кусок ткани на руках, со всей ненавистью разбивает барьер в виде стекла между «прошлым» и «настоящим» собой, валит и душит-душит-душит тело под собой, до хруста схватив за горло. Глистен хрипит, инстинктивно пытается сопротивляться подобию рук, но не выходит. Он судорожно пробует вдохнуть, сделать хотя бы маленький глоточек воздуха, наконец сбросить с себя чёрную фигуру, и всё же, его будто бы парализовало, сковало невидимыми цепями, и теперь он может только наблюдать, как постепенно взор замыливается от рефлекторно вышедших слёз и постепенно темнеет, что означает, что смерть всё ближе, и ближе, и ближе… В конце концов, он закрывает глаза, ощущая блаженное чувство облегчения, свободы. Будто бы смерть и стала тем самым освобождением, о котором он так мечтал. Испускает последний вздох, наконец избавляясь от всех тревог…

***

Очнувшись ото сна, Глистен едва ли не кричит, глубоко и часто дышит, молниеносно проверяя руками свою шею, всё ещё ощущая фантомное присутствие чужих лап на них, но, не находя там ничего потустороннего, медленно успокаивается, когда видит уже ставший родным — лифт. Утирает быстренько набежавшие по щекам слёзы, и тут же замечает, что рядом с ним спит кто-то ещё, крепко обнимая его тело. — ..? — в недоумении смотрит на прилипшего к нему Астро, который не проснулся даже тогда, когда он буквально подпрыгнул на месте. — Тише, — сонно прошептал Роджер в ответ на его немой вопрос, после этого зевая, и по лицу его сразу видно, что он снова не спал и искал очередные выходы для всех оставшихся живыми друзей, чтобы дать им хоть немного восстановиться в каком-нибудь из относительно безопасных мест, — он так с того момента, как ты начал плакать и говорить что-то во сне, так что лучше не будить его, потому что он потратил большое количество сил для того, чтобы хоть немного облегчить наши кошмары. Роджер тяжело вздохнул и сел обратно, оперевшись на стенку лифта, а Глистен, поглядев немного на чужую макушку, стал медленно поглаживать её. На самом деле… Астро симпатизировал ему гораздо больше среди всех, несмотря на то, что после их коротких разговоров о его снах оставался неприятный осадок, будто бы кто-то внезапно полез в то, во что лезть ни в коем случае нельзя. Среди них — если считать и тех, кто уже давно не с ними, — была кумиром, конечно же, Ви, но… так сложилось. Из-за того, что у неё внезапно заклинили какие-то провода в её компьютере на одном из этажей, она замедлилась, и, пытаясь как можно быстрее исправить неполадку, не успела сообразить, когда на неё накинулись и разорвали её же друзья. Это было весьма болезненное зрелище для всех тунов. И всё же, извечное спокойствие и забота о других не могли не привлекать его в нём. Каждый раз, когда всё становилось слишком плохо, и у других начинали уже опускаться руки, он не давал им погаснуть, и, словно последняя оставшаяся искорка во тьме, зажигал их фитиля по-новому, снова и снова. Несмотря на свой застенчивый и тихий характер, всегда поддерживал их. То, что они сейчас живы и готовы двигаться дальше — полностью его заслуга. И они все бесконечно благодарны ему за это, хоть и никогда в полной мере не благодарили его словесно. Внезапно, комочек одеяла под рукой резко двинулся, вырывая из раздумий. Потом ещё, и, следом, окончательно поднялся, разлепляя свои заспанные веки. Астро протяжно зевнул, потянулся и, когда заметил, в каком положении сейчас находится, быстро отодвинулся и смущённо-сонно попросил прощения. — Ох, я… извини, тебе, наверное, неудобно было же… От такого вида Глистен даже хихикнул, потрепал его по колпаку, и ответил: — Всё же хорошо, глупенький! Мне было вполне удобно. — Н-но, всё равно… — Нет, закрыли тему! Лучше скажи мне, как тебе спалось со мной, звездой шоу, в обнимку?! Тот, едва видно, но покраснел на такой вопрос, и предпочёл промолчать, отвернувшись в другую сторону. Зеркало же не смогло сдержаться, и откровенно рассмеялось, забывая даже про сон, потому что, ну, так весело наблюдать за этим зрелищем! И, ох, какой же он всё-таки симпатяга, когда смущается.