Я ненавижу тебя

Помещение окутано теменью, ни одной прогалины света. Пахло затхлой сыростью. От громких, хлестких звуков разносилось эхо, внедряясь глубоко за подкорку сознания. — Выпрямись, спину ровно, — холодным тоном донесся голос сверху. — Опять твоя хвалебная братская порка? Думал, мы уже выросли с таких игр. С разбитой губы стекала кровь, обрамляя суховатые, потрескавшиеся губы. Слизав с нее кровь, Данте приподнял свой взгляд, сталкиваясь прямиком с нещадным, бесстрастным лицом Вергилия. Тот ответил тем же, задрав подбородок. На коленях и чуть выше саднящие порезы, не регенерирующие даже при дьявольской энергии. Этот заносчивый ублюдок наложил какую-то печать, не сходящую с его тела уже долгое время. Заживание и сращивание клеток происходило крайне медленно, мучительно и болезненнее обычного, будто посмертная агония, затмевающая разум и держащая на грани меж жизнью и смертью. Руки были закованы в сталь, неломкую и не поддающуюся, подобно Вергилию, что своей вседозволенностью, переросшей в необъятную, противоестественную аддикцию и жадность, потихоньку выбивал из Данте дух, заставляя его мучиться, ощущать смерть на кончике языка. Но он знал, что Вергилий не даст ему умереть. Находиться на самом краю утеса, хватать жизнь за копну волос, а затем резко вдалбливать ее о земную гладь — это то чувство, которое он даровал своему младшему несносному брату, вынуждая раз разом испытывать боль, граничащую с возбуждением и отчаянностью. Липкой, сладкой. Вергилий хищно облизнулся, расплываясь в ухмылке. — Соглашусь, ты заслуживаешь более деликатного к себе отношения. Исполосованная грудь, слегка захудалая от истощения, тяжко приподнималась, вырывая изо рта сбитое дыхание. Данте дернул рукой, отчего бороздой проскрипели цепи, не выпускающие из своего плена. Низко прорычал, вызывая на лице старшего очередную полуулыбку. Кожу шлейфом холодило от неприличной наготы. Мышцы, сухожилия, очерчивающие кожу вены — казалось, все кричало от неистовой боли, проникающей в самую сущность. Дьявол внутри выл от осознания бессилия, что даже крыльями невозможно было взмахнуть. — Что-то новенькое наконец? Начинаю уставать от этой однотипной любви, брат, — нахмурил брови, скалясь. — Умолкни. Вергилий сделал взмах кистью, рассекая воздух, как при владении своим мечом, и нанес ему еще одно увечье — полоса рассекла кожу на грудной клетке, близ соска. Остался доволен собой, услышав шипение, сквозящее презрением. — Я не буду молчать. Ты знаешь. Никогда. — Твой длинный язык тебя и губит, — старший приблизился, схватив его за отросшие волосы и откинув голову, — Посмотри на себя. Как же ты беспомощен и низок, — прошептал ему в губы, не касаясь. — Это не меня возбуждает мания величия и насилие. Не я трахаю своего брата, ломая ему руки. Может, сменишь пластинку? — усмешка сорвалась с губ. Лицо Вергилия помрачнело, испещряясь сеткой морщин. На мгновенье, чуть подавшись вперед, словно хотел коснуться, опалил губы брата горячим, адским дыханием и порывисто отстранился. Нервным движением поправил перчатку на руке, стискивая плеть крепче. Плеть кожаная, плотная, с переплетающимися хвостами, щекочущими кожу до ряби и одновременно наносящими неимоверную боль. Вергилий отвернулся, пряча свой взор в полумраке помещения, и провел ладонью по волосам, возвращая выбившиеся пряди на положенное место. — Ты сам хотел, чтобы я вернулся, — негромко начал он, столкнувшись с ним взглядом, — Это ты виновен в том, что пустил меня сюда. Теперь ты идешь на попятную, жалуясь на меня? — рычание недовольное, уязвленное. Одним выверенным движением старший призвал клинок, сменяя им плеть, и так же неуловимо, в одночасье занесся над головой Данте, оставляя после себя лишь осознание последствий. Цепи звеньями протрещали по полу, высвобождая от оков. Новообретенная свобода была задушена тут же — Вергилий обхватил горло, вынуждая смотреть ему в глаза. Залитые кровью и тихой яростью. — Мне опротивело все. Почти вся жизнь, — он опрокинул его наземь, приложив о бетонную поверхность. От удара вкупе с пережатым доступом кислорода у Данте на несколько секунд помутнел рассудок и перед глазами поплыло, — Люди, демоны, природа, мир. Смысл жизни почти угас. — И это повод вываливать всю злость на меня? — прохрипел Данте, откашливаясь. — Это не злость. Я всего лишь нашел смысл жизни в тебе и твоих страданиях. Данте хотел совершить попытку, изловчившись, выползти из-под брата и оттолкнуть своей функционирующей рукой, — другая повисла из-за сломанной ключицы, — но Вергилий пресек замах, сжав за предплечье. Ногти впились, как хищник в добычу, до наливающихся желтовато-фиолетовых отметин. Вергилий склонил голову, глядя на изможденную физиономию, которая посылала ему ворох невидимых игл. — Псих, — усмехнулся Данте наперекор своему ужасу, скрытому за маской небрежности. Эту мысль Вергилий не отметал из своей головы, зная, что он канул в беспросветной мгле своего заплутавшего разума. Что-то ломалось в нем. Сначала незаметно, едва, а затем резко, громоздко. Истошный вой раздался по периметру, глуша ненужный поток рефлексии. Вергилий ослабил хватку, услышав, как хрустнула кость под его давлением. — Блять, ты конченый ублюдок, — прыснул Данте, заходясь в истерии. Он стукнулся головой о бетон, пытаясь отдышаться и успокоить расшатанные нервы, находящиеся на оголенных проводах. Одна боль заменяла другую. Вергилий без толики сожаления провел пальцами по груди, изгвазданной свежими кровоподтеками и аккуратными, глубокими полосами. На это Данте сквозь стиснутые зубы прошипел, прикрыв веки. Вергилий вслушивался в биение сердца, отбивающего колотушкой быстро, беспощадно, прям как его действия. Оставив младшего без опоры в виде рук, как птицу без крыльев, он перевернул его спиной к себе, ухватившись за туловище по бокам, и вынудил приподняться на колени. Ослабевшее тело потакало его воле нехотя, через особые усилия. Вне сомнений, будь у Данте немного больше сил, он бы пытался как в первый раз кусаться и отпихиваться, срубая на корню все попытки притронуться к нему. Целый микс из противоборства и смирения — звучало как смертельный яд для неукротимого Данте. — Ты делаешь меня живым, Данте, — прошептал он ему на ухо, соприкасаясь телами, — Понимаешь? Каждая клетка твоего тела, — прошелся ладонью по измученной спине вниз, оглаживая каждый позвонок, — умирает и оживает под моими пальцами. Разрушить, чтобы потом возвести вновь. И с начала. Неразрывный цикл. Вергилий не позволил ничего произнести своему брату, так как прикрыл ему рот рукой, произнося исчерпывающие слова, от которых Данте все свело внутри. Чувства притупились, словно их многократно перемололи. — И притом я тебя ненавижу, Данте. Нечему было удивляться, судя по всем совершенным поступкам Вергилия, и все-таки Данте не мог так просто уложить в себе эту истину. Резало и кромсало похлеще Ямато. Почему-то, невзирая на всю вылитую на него боль несправедливого мира, он не мог ненавидеть старшего в ответ. И это бесило. — А я думал, ты без ума от меня. Такое желание меня отыметь, хотя я тебе противен, — язвил младший. Рукой Вергилий проскользнул под его животом, приблизившись к члену. Полувставший, увесистый. Коснулся пальцами головки, обхватив, и тут же отпрянул, продолжив петлять ладонью по прессу, особенно сделав акцент на выведение царапин и углублений. Мимолетная ласка, не имеющая под собой ровным образом ничего. — Отыметь? — Вергилий тут же вспомнил недавнюю реплику брата и хмыкнул, — Слишком просто. Ты же хотел чего-то нового? Почуяв заостряющиеся клыки во рту, он облизнулся. Дотронулся до ягодиц Данте, слегка отстраняясь, чтобы рассмотреть это зрелище. Покрасневшая кожа, местами треснувшая, медленно заживала — было видно невооруженным взглядом. Он опустился ниже, зацепившись за пятки. Дьявольская сущность в нем затрепетала, разливаясь силой по всему телу. — Знаешь, какая пытка в средневековье была уничижительной и простой? — риторически спросил старший, слушая утомленные вздохи, — «Козий язык». Суть заключалась в том, что жертву обездвиживали, покрывали солью ее пятки, чтобы коза это все слизала. Язык козы грубый, как наждак, и потому он снимал слои кожи. Вергилий был уверен, что брат смекнул, к чему он клонил — глупец не понял бы. Данте отозвался дрожью по изнывающему телу. Ему было плевать, что да как — лишь бы это кончилось как можно скорее. Эти издевательства, умаляющие его достоинство, остались грязным пятном на его душе, которое ничем уже не смоешь. Хуже грязи тела бывает грязь души — оба взаимосвязаны. — Как думаешь, если использовать демонический язык, то это будет ощущаться еще острее? — Не смей. Твоей конченности нет предела. — Смею. Еще как, Данте, — прошептал Вергилий, кусая за загривок. Соль осела на губах, и он сразу слизал ее. Руки младшего мертвым грузом лежали по обе стороны от головы, ноя тупой болью. Ему некогда было растрачивать остатки своих сил на то, чтобы обращать на нее внимание. Стоило попробовать взять узды в руки и… Ах, да. Как клином вышибло из головы все здравые мысли, перекликающиеся на периферии и утопающие куда-то вглубь. Он скрепя сердце расставил пошире колени, понимая, что порции страданий не оберется. Данте вздрогнул вновь, ощутив ледяную шероховатость на своем копчике. Продвинувшись дальше, язык, набирая обороты, воспламенялся, обжигая паром, оставляя после себя чувство, словно по спине стекали лавовые потоки. Когти впились в бедра, раздирая те в кровь, малюя все своими красками. Красками боли и ненормального удовольствия. Красками греха. Язык удлинился, росчерками пройдясь по ягодицам, и остановился уже у самых пяток. Обнаженным, ни в чем неповинным. Разврат, вальсирующий меж стыдом и срамом — Вергилий коснулся языком пятки, вызывая дрожь от щекотливых ощущений. Помнится, Данте всегда боялся щекотки в уязвимых местах, когда был ребенком. Это был единственный способ отгородить его от себя, не применяя силу, хотя, рано или поздно это все равно превращалось в перепалку. От навеянных воспоминаний, как ушатом холодной воды, Вергилий зарычал от пробуждающейся совести. Такого не должно было быть, потому он с ярой силой провел языком еще раз, крепче сжимая бедра. Вкус обреченности. — Блять, просто трахни уже, — проговорил Данте, кусая губы. — Думаешь? Эпидермис еще в порядке. — Хуермис. Ебал бы еще в рот, что это такое, — он негромко взвыл, почувствовав тот самый «эпидермис», который был безжалостно слизан. Искрометное сожаление подспудно маневрировало, замещаясь первородным, похотливым желанием. На обеих пятках кожа была повреждена, окрашена в сокрушенно кровавый, представляя взору неприятную пытку наяву, но только хуже и более порицательно. Похоже было на губы Данте, если их искусать, не оставляя ни одного живого миллиметра. Вдобавок к этому куска вырванной плоти не хватало — и картина бы близилась к завершению. Вергилий отставил свою недетскую забаву, хотя ощущалось так же, как нашкодить в детстве брату за его безалаберность. Ему точно нет места ни в аду, ни в раю — в забытье и надолго. Тот вздыхал, шипя и рыча, подобно фыркающему ежику. Такому же недовольному и обозленному на весь мир, пусть это и ближе к Вергилию, ныне который, наигравшись, обратился в человеческий облик, готовый продолжать свое сладострастие. — Знаешь, что я в тебе ненавижу, Данте? — промолвил негромко, почти с намеком на нежность. Младшему было индифферентно, какой говор для него заготовил брат, ибо он был готов к грядущему умерщвлению, как он мог предполагать. Так или иначе боль в нем не утихла. Вергилий лязгнул пряжкой ремня, выуживая его из шлевок нарочито тягучим, медлительным движением, предвкушая. Животная страсть внедрилась под ребра, пресыщая внутреннего демона. Приспустил брюки с бельем, неразрывно глядя на Данте, чей лоб долбился о поверхность. Он не видел, но мог точно представить этот самонадеянный и отчаянный оскал на лице. Строптивый, упористый. — Ненавижу твою улыбку, твое тупое выражение лица, когда ты стараешься быть непринужденным и беспечным, — Вергилий вошел в него одним слитым движением, не растрачиваясь на предупреждения и подготовку. Данте под ним прорычал, топя в себе вырывающуюся оскорбленную тварь, — Твое желание жить и идти на поводу у обычных смертных. Двигаясь в нем резко и ожесточенно, старший чувствовал горячую тесноту стенок, обволакивающих его член. До неприступности приятно и сладко. Чем больше усилий он вкладывал в толчки, тем сильнее Данте под ним хрипел, не сдерживая замученные стоны. Адская песнь. Вергилий наклонился и вгрызся острыми клыками ему в плечо, перехватывая поперек туловища, прижимая к своему разгоряченному телу. — Они же недостойны даже твоего внимания, разве не так? — Ты несешь бессвязный бред. Маразм под старость лет? — постарался хмыкнуть младший, забиваясь особенно громким стоном. Кожа потная, мешающаяся с кровью, была солоноватой на вкус. Вергилий смаковал, жаждая отхватить кусочек побольше, проезжаясь языком и кусая везде, до куда мог дотянуться, не прерываясь от главного действа. Ладони до синяков стискивали подвздошные кости, неосознанно касаясь кожи чуть менее грубо. Сердце непривычно бушевало — можно было поверить, что он на мгновение пустил мысль о влюбленности. В момент безотчетного обожания и не такое подумается. — Не созданный ни для людей, ни для демонов, — прошептал он, кусая за ухо, — Еще меня бесит твоя врожденная тупость, присущая только тебе. Полноценные стоны стали прорываться чаще, чему Вергилий был несказанно рад, хищно щерясь. Отстранившись, он загнал до упора, лицезрея прекрасную, крепкую спину. Немного похудевший, но державший форму. За щелчком последовал еле слышимый звук, как шелест листьев, и куда-то вбок отлетели ножны. Данте не удосужился приподнять голову, смиряясь с последующей отрезвляющей болью. Выхолощено, предсказуемо — крик все же разнесся. Чувства обострены, демоническая связь бесследно растворялась, ополчая на Данте весь удар правосудия на него одного. — Не сдерживайся. Мне нравится, когда ты стонешь. Но еще больше мне нравится, когда ты кричишь от боли, — благодушно напомнил Вергилий, глядя на то, как кожу распирало от вонзенного насквозь клинка. — Будет хоть день, когда ты, — не успел закончить Данте, превращая слова в труху. Меч продвинулся чуть ниже, от левой лопатки до середины поясницы, дробя кости и вспарывая органы. Крик неумолимый, безбожный. Вергилий финишировал свою траекторию, дойдя до правой лопатки. Тут же прильнул, продолжив толчки, и обхватил за ребра, придерживая хлынувшую из ран кровь, бьющей ключом. Данте хотелось надрывно смеяться. Как умалишенный. Как человек гиблый. Как демон оскверненный. — Почему я тебя ненавижу, догадываешься? — вернулся к своему вещанию старший, говоря быстро в унисон движениям. Данте не отвечал. Хотелось исчезнуть, не оставив и следа. — А ты меня ненавидишь, Данте? Данте не отвечал. Хотелось истребить в себе все живое, что возбуждало в нем любые чувства. Боль. Физическая, душевная. Он по-прежнему не мог его ненавидеть. — Можешь не отвечать. Знаю, что да. Меня невозможно не ненавидеть после всего, — не скрывая скорбь, произнес он, контрастируя с происходящим. Данте не отвечал. Хотелось изжиться, но выжить. Когда-нибудь его старший брат придет в чувства, зацелуя все нанесенные увечья, осознавая всю горечь, не залатанную, не изнеженную. О бетон стукались капли, переливающиеся в целые струи. Лужа крови вперемешку со спермой — обыденный вид, с которым приходилось сталкиваться каждый раз. Пошевелив кулаками, сжатыми до побеления костяшек, Данте не умолкал, терпя всю «любовь», которую он заслужил. Вергилий же дышал ему в шею, близясь к освобождению. Его ладонь оказалась на члене младшего, надрачивая так, как обычно нравилось брату, так, как бы он выл от сладкого удовольствия, а не от угнетающей агонии. — Данте, — беззвучно пронеслось у самого уха под сопровождение полностью вошедшего члена, что заполнил Данте всего. Липкое, горячее ощущение внутри от излитой души Вергилия выводило на необъяснимое, необъятное. Все кончилось, все мысли разветвились, уходя в долгожданное забвение. Горестный смешок, перед глазами кромешная темнота. Тело отзывалось тупой, изнывающей болью. Под животом лужа растеклась еще пуще, выжимая из него все соки жизни. Что-то звенело поодаль вновь, небольшой шорох и после благодатная тишина. Вергилий смотрел на него, не чувствуя ничего. Почти. Гнев сменился похотью, а похоть, в свою очередь, рассеялась, оставляя пресное послевкусие. Чутка, может, горчила скорбь. Порезав себе запястье, он коснулся подбородка Данте, поворачивая его набок, к себе лицом. Влил в губы свою кровь, тем самым ускоряя процесс заживления ран, взглянул на изнуренное лицо, прикрытые глаза. Когда последний раз он касался его нежно, без неприязни или презрения? Не став долго церемониться, он развернулся, перед этим накинул на него теплый плед, и, не оборачиваясь, растворился в полумраке, уходя прочь, как в ночи. «Может, когда-нибудь я перестану винить тебя в своих же ошибках. Когда-нибудь».