Я испеку тебе блины

Квартира пахла, как обычно, едой, книгами и чуть-чуть старым табаком, въевшимся в подоконник на кухне, где они курили по очереди, а иногда и вместе.  Бомгю говорил, что это «аромат настоящей жизни», и хмыкал, если Ёнджун молча открывал окно. Тот никогда не спорил, просто позволял воздуху гулять между ними, унося с собой мысли, которые всё чаще не давали покоя потрепанной душе. На часах было начало десятого вечера. Весенний свет почти исчез, только тёплое жёлтое освещение над раковиной отбрасывало мягкие тени на белую плитку. Ёнджун стоял у столешницы, медленно резал полоски листа нори — тонкие, почти что прозрачные — и старался не думать о том, что Бомгю снова прижался к нему спиной, лениво заглядывая через плечо. — С тунцом? — голос у Бомгю был немного хрипловатым, словно он только что говорил слишком громко или смеялся дольше, чем следовало.  Чхве лишь кивнул, не поворачивая головы. Он прекрасно чувствовал тепло тела через толстовку и дышал чуть-чуть глубже, чем обычно. — Ты думаешь, я не знаю, какой ты ешь? — тихо, спокойно. И всё же в груди что-то дрогнуло. Бомгю хмыкнул. — Просто проверяю. А то вдруг ты наконец решился отравить меня. Дружба слишком сложная штука, да? Чхве снова шутил. Он всегда шутил, когда становилось слишком тихо. Всё, лишь бы не тишина. Ёнджун не ответил, просто поставил миску с рисом на стол, достал баночку с тунцом. Запах резанул нос — солоноватый, насыщенный, домашний и немного неприятный. Чхве почувствовал, как Бомгю отходит на шаг и садится на подоконник, закуривает. Щелчок зажигалки. Тишина между ними — не напряжённая, просто… тягучая. Как варёная соленая карамель. Ёнджун краем глаза подглядывал, как тот курит. Пальцы длинные, ноготь на мизинце немного обломан, на среднем пальце едва заметный, почти сошедший, мозоль от ручки. Свет от лампы очерчивал лицо — мягкие тени под глазами, чуть прикушенная нижняя губа и огромные два пятна под дрожащими ресницами. Чхве выдыхал дым не спеша, даже слишком эстетично, словно знал: за ним наблюдают. — Я видел сон, — внезапно сказал Бомгю, не отводя взгляда в окно. — Мы с тобой были в поезде. Ты молчал, как обычно, и у тебя изо рта шёл дым. Я спрашиваю: «Ты куришь?» А ты говоришь: «Нет, это я таю» Ёнджун медленно замер с половиной листа нори в руке. — И? — голос был низкий, немного хриплый. Почти не свой. — А потом ты поцеловал меня. Прямо во сне, — сказал Бомгю с улыбкой, словно говорил о чем-то глупом и невозможном. — И дым пошёл от меня. Ёнджун не знал, как среагировать. Руки автоматически продолжали движение — намазывать рис, класть тунцовую начинку, скатывать ролл.  Всё как всегда. Но внутри всё сместилось, пульсировало где-то в районе груди, под рёбрами, в самом горле. Он знал, что это не просто сон. Бомгю не спешно затушил сигарету в пепельнице на подоконнике и встал. Подошёл ближе. Слишком близко. Так, как только он умел. — Хочешь попробовать? — тихо спросил Чхве. Голос был уже не шутливый. Почти серьёзный. Почти вызывающий. Ёнджун поднял взгляд. Их разделяло сантиметров десять. Пахло дымом, тунцом и чем-то, что нельзя было назвать. Соль на коже. Холод на губах. Желание — яркое, но пугающее. — Что? — выдавил он. — Цыганочку, — ответил Бомгю и снова достал новую сигарету. — Один раз. Чисто эксперимент. Весь мир вдруг сузился до злосчастной сигареты. До дыма, расстояния между ними и собственного дыхания. Ёнджун знал, что не должен. Но наклонился вперёд. Дым коснулся его губ первым. Тёплый, терпкий, с оттенком табака и чего-то ещё — живого, настоящего, невыносимо близкого.  Ёнджун не знал, чего ожидал. Наверное, что Бомгю засмеётся, отойдёт, скажет «шучу, блин, ты чё», как всегда. Но нет — тот просто смотрел ему прямо в глаза, затянулся снова и выдохнул прямо в рот. Это не был поцелуй — не в привычном смысле. Губы не соприкасались полностью, касались краешками, неуверенно, как бы на грани. Но дыхание смешалось, а тепло другого стало своим. Дым прошёл по горлу Ёнджуна, лёг в лёгкие чем-то чужим — и странно родным. Бомгю выдохнул остатки смеха через нос, но не отстранился. — Видишь, — сказал он шепотом. — Не так уж страшно. Ёнджун стоял, не двигаясь. Во рту остался привкус. На языке — пепел и соль. В груди — паника. Не от того, что произошло, а от того, как это произошло. Нежно. Почти бережно. Почти… интимно? Чхве сделал шаг назад. Затем ещё один. Со столешницы упала ложка. — Я… — голос сорвался. Ёнджун сглотнул. — Я не должен был. Бомгю лениво откинулся спиной на стену, загасил окурок в пепельнице. — Почему? Именно этот вопрос — простой и голый — оказался самым жестоким. Ёнджун не знал, как на него отвечать. Потому что ответа не было. Только глухое, липкое «так нельзя», сидящее у него внутри с детства.  Чхве прекрасно помнил отца, телевизор, где показывали парад, фразу сквозь зубы: «Вот из-за таких мир катится к чёрту». Он помнил, как в школе один парень — тонкий, яркий, необычный — пропал после слухов. Всё это не имело отношения к Бомгю. И в то же время — имело. — Я не такой, — сказал он тихо, почти что с жалостью к себе. — Прости. Бомгю кивнул. Спокойно. С пониманием. Но в глазах было что-то тяжёлое. Словно он знал, что так и будет. — Всё нормально. После недолгой паузы, уже через плечо, направляясь в свою комнату: — Знаешь, Субин тоже так сказал. В седьмом классе. Только потом, когда я поцеловал девочку, он обиделся. Странно, да? Дверь закрылась мягко. Не хлопком. Не драмой. Просто — конец разговора. А Ёнджун остался на кухне, с руками, противно пахнущими тунцом, и губами, которые всё ещё помнили чужое сигаретное дыхание. Он чувствовал, как в нём что-то ломается. Без шуток. Без шума. Без треска. Как лёд на реке весной — трещины идут внутри, и ты не знаешь, когда наконец провалишься. Ёнджун медленно сел за стол, уткнулся лбом в локти. Кимпбап оставался нетронутым. Он знал: Бомгю есть не будет. 

***

Бомгю лежал в полной темноте. Кровать противно скрипела, когда он часто переворачивался. Не мог найти себе места.  Простыня была скомкана, подушка — горячая, точно как лицо. Чхве закрыл глаза, это не помогло. Веки только плотнее запечатали перед ним то, чего он не должен был видеть так ясно — Ёнджун, растерянный, почти испуганный, и этот взгляд перед тем, как он отступил. Взгляд, полный… вины? Чёрт. Бомгю не злился. Не совсем. Там, внутри, была какая-то странная пустота. Не обида, нет — он знал, на что шёл. И знал, кто перед ним. Ёнджун никогда не умел справляться с собой. Он жил по внутреннему расписанию, в котором чувства — пунктиром, между «надо» и «можно, если никто не видит». Но всё же это был поцелуй. Пусть дурацкий, пусть сигаретрый, пусть между шуткой и правдой. Но настоящий. Чхве поклянется: он чувствовал, как сердце у Ёнжуна стучало — быстро и почти что больно. Чувствовал, как тот замирал, не отвращаясь и не отталкивая. Просто… испугался. «Я не такой». Слова звенели в голове Бомгю, как гвозди по стеклу. Он хотел сказать ему: «А какой ты?» Хотел крикнуть: «Тебе не нужно называться, чтобы быть собой». Хотел прошептать: «Ты можешь просто быть. Со мной». Но сказал: «Всё нормально». Потому что иначе — было бы хуже. Он знал. Если бы надавил — Ёнджун бы сбежал. Словами, руками, телом. А так он просто ушёл в себя. И Бомгю надеялся, что вернётся. Он всегда возвращался. Бомгю перевернулся на спину. Потолок — тёмный, как забытые воспоминания. Он вспомнил, как впервые понял, что влюбляется. Не в момент и не внезапно. Это было, как заполняется граненый стакан — по капле. Как утром просыпаешься и знаешь: да, сегодня я его снова хочу видеть. Просто сидеть рядом и слышать, как он дышит. Он никогда не требовал многого. Только чтобы Ёнджун не исчезал. Это много. Только чтобы тот не говорил «прости» после каждого поцелуя. Чхве тронул пальцами губы — они всё ещё пахли табаком. И, чёрт возьми, всё равно — он бы сделал это снова. Пол противно заскрипел под босыми ступнями, когда Бомгю вышел в коридор. Чхве не включал свет — в этой квартире он и так знал каждый угол и косяк, за который можно зацепиться. Всё было привычным, тёплым, почти как тело, которое когда-то держал близко. Только сейчас — пусто. Гулко. Горло пересохло. Бомгю спешно прошёл на кухню за водой, не думая — просто следуя инстинкту. Открыл дверь — и остановился. На кухонном столе, неловко скрючившись, спал Ёнджун. Свет от фонаря с улицы пробивался через штору, рисуя блеклую дугу на широкой спине. Чхве сидел, положив голову на руку, вторая всё ещё лежала рядом с миской, в которой давно высох рис. Пара кусочков нори прилипли к локтю, волосы немного растрепались, глаза плотно закрыты, губы — чуть приоткрыты. Бомгю замер в проёме. Сердце сжалось — не от боли, а от чего-то глубже. От того самого, что не поддаётся описанию, только чувству. Это был он. Такой, какой есть. Сломанный, растерянный, чужой себе — и всё равно родной. Тихо, чтобы не разбудить, Бомгю подошёл ближе. Он знал: если разбудит — тот снова выстроит стены. Скажет, что заснул случайно. Хуже — уйдёт. Он налил воду. Выпил. Но не ушёл. Стоял, лениво опершись о раковину, и просто смотрел. Смотрел, как у того дрожат ресницы во сне. Как губы едва шевелятся — словно он говорит что-то. Может, во сне всё проще. Может, там он не «такой». Может, там он просто — с ним. Бомгю медленно подошёл ближе. Тихо, словно приближался к чему-то священному и хрупкому. Он взял с кресла плед, накрыл неподвижные плечи. Затем, не удержавшись, кончиками пальцев коснулся волос — чуть сдвинул чёлку, прилипшую ко лбу. — Вернись, — прошептал он. Не вслух. Где-то между дыханием и мольбой. Затем сел на пол, прямо у стола, прижавшись лопатками к ножке. Так и заснул. Рядом. Лишь на расстоянии дыхания.

***

На кухне было прохладно, но не зябко — как бывает ранним утром, когда город ещё не проснулся, а в воздухе всё ещё держится остаточное тепло ночи. Свет вставал лениво, мягкими штрихами ложась на стол, на пол, на пальцы. Ёнджун проснулся первым. Не от звука. От тишины. Он приоткрыл глаза, не сразу поняв, где находится. Затекла шея, левая рука онемела, а губы пересохли. Он не помнил, как уснул. Помнил, что сидел за столом, что рис начал подсыхать, что в голове звенело от мыслей. Чхве поднял голову — и замер. Бомгю спал у его ног. Сидя на полу, с головой, откинутой на край стола, в пледе, который… стоп. Это он сам его накрыл? Сердце стукнуло. Глухо. Слишком громко для такого утра. Ёнджун медленно приподнялся. В затылке — глухая тяжесть. Во рту — металлический привкус сна и вчерашнего стыда. Он здесь. Он не ушёл. Он рядом. Бомгю выглядел странно спокойно. Веки дрожали, как у ребёнка, когда тот ещё не до конца проснулся, а губы были чуть приоткрыты. Чхве дышал размеренно, словно мир не обрушился вчера за один вечер. Словно не было дыма, поцелуя, слов, которые Ёнджун сжимал в себе, как руками лезвия — бессмысленно и больно. Он медленно протянул руку, остановился в полусантиметре от щеки Бомгю. Хотел коснуться. Очень. Но не посмел. — Я проснулся, — вдруг хрипло сказал Бомгю, не открывая глаз. Голос был тихий, хриплый от сна и молчания. — Знаю, — ответил Ёнджун. И сразу же пожалел. Слишком мягко и честно. Бомгю медленно открыл глаза. Несколько секунд просто смотрел вверх. Затем не спеша поднялся, потирая шею, судорожно вздохнул. — Неудобно, но лучше, чем в своей постели. Там — холодно. Он замолчал. — А здесь… тепло. Ёнджун отвёл взгляд. Закрыл глаза. Медленно выдохнул. Хочется тебя касаться, но лучше всё-таки говорить. Давай всё-таки говорить.

***

Кухня снова была в идеальном порядке — вымыта, расставлена, как на показ. Свет от кольцевой лампы отбрасывал мягкое сияние на столешницу. Камера стояла на штативе, включённая, как обычно. Ёнджун — в светлой футболке, рукава закатаны, волосы завязаны в небрежный пучок. Он выглядел спокойно. Почти профессионально. Почти. — Всем привет, — начал он привычным ровным голосом. — Сегодня готовим хотток. Простой уличный корейский десерт, мягкий снаружи, хрустящий по краям и с тёплой, текучей начинкой. Чхве даже не моргнул, когда начал месить тесто. Движения — отточенные, выученные. Всё по плану. — Мука, дрожжи, сахар, тёплая вода. Тесто должно быть эластичным, немного податливым, но упрямым. Таким, как… Чхве резко замолчал. Смотрел, как ложка обвивается в тесте. Пауза длилась чуть дольше, чем нужно. Он моргнул. — Как он, — вырвалось. Резко вдохнул. Пауза. Тело дрогнуло. Ёнджун встряхнул головой, продолжил. — Теперь начинка. Коричневый сахар, корица, дроблёные орехи. Внутри всё должно таять от жара. Как человек, который делает вид, что ему ничего не надо, а сам смотрит так, словно каждое твоё движение — личное откровение. Рука дрогнула, и немного сахара рассыпалось на пол. Он не обратил внимания. Что за бред. — Ты формируешь шар, закрываешь начинку — и аккуратно приплюскиваешь. Надавливаешь, как на чувства, чтобы не вытекли наружу раньше времени. Взгляд внезапно стал острым, почти дёрганым. Камера продолжала снимать. — А потом ты жаришь. До хруста. Снаружи — всё идеально. А внутри… Он не договорил. Внутри заклокотало. Мысли полезли, как попавшая вода во фритюр: «Пахнет тобой». «Просто останься». «Я не такой». Тепло рук Бомгю. Дым. Тишина. Взгляд. И вдруг — словно что-то щёлкнуло. Не громко. Тихо. Почти нежно — но безвозвратно. Ёнджун резко выпрямился. Схватил край стола. И в следующую секунду — перевернул стол. С треском, с грохотом, с сыплющимся тестом и орехами, с вылетающим за кадр телефоном, с плошками, бьющимися о плитку. Тишина. После — громче любого крика. Он стоял, тяжело дыша. Мука — на лице, на футболке, на руках. Глаза — совсем пустые. Грудь — противно хрипит. Камера замерла, продолжая снимать хаос. Чхве выключил её. Одним движением. Затем сел на пол, прислонившись к столешнице. Обхватил колени и устало опустил голову. Он не знал, что болит больше — несказанное, невозможное или настоящее. Дверь в кухню открылась без предупреждения. Скрип — тише, чем дыхание. Ёнджун не поднял головы. Он знал, кто это. Чувствовал. Ну и кто ещё, если они вдвоем живут. Несколько секунд — тишина. Только шум улицы за окном, и где-то в глубине квартиры тикали часы. Затем — шаги. Неторопливые. Лёгкие. Без страха. Бомгю прошёл мимо перевёрнутого стола. Мимо рассыпанной муки, разбитых тарелок, промасленной бумажки от сахара. Мимо камеры, которая теперь смотрела в потолок, словно не хотела видеть того, что случилось. Он не сказал ни слова. Не ахнул. Не выдохнул. Просто открыл холодильник. Ёнджун поднял взгляд, но не сразу осознал, что происходит. Дыхание ещё было сбивчивым, лицо — красным, глаза — пустыми и влажными. Чхве смотрел, как Бомгю достаёт коробку с яйцами, бутылку молока, банку с клубничным вареньем… Что? — Ты что делаешь? — сипло спросил Ёнжун. — Блинчики, — ответил Бомгю так, словно обсуждал прогноз погоды. — Ты перевернул стол, а я теперь не поем. Нехорошо. Он поставил сковородку на плиту, включил огонь. Налил каплю оливкого. Начал взбивать тесто, тихо насвистывая под нос какую-то дурацкую веселую мелодию. Ёнджун смотрел, не веря. Руки ещё дрожали. Та он сам весь дрожал. От страха или злости? Уже сам не знает. — Я… я тут всё разнёс, а ты… — А я голодный. Бомгю бросил на него последний взгляд — не укоряющий, не добрый. Просто живой. — Ты уже всё разнёс. Кричать не надо. Пауза. Он взбивает яйца. — Мука всё равно была просрочена. Хороший повод её выкинуть. Он жарил первый блин. И правда. Просто жарил. Запах поднимался в воздух — сладкий, тёплый, словно кто-то растопил злость и запек её вместе с маслом. Ёнджун закрыл глаза. Сильно. Стиснул кулаки. — Мне плохо, — прошептал Чхве. Бомгю не обернулся. — Я знаю. Снова налил тесто на сковороду. Второй блин. — Поэтому я здесь. Потому что я тоже. Иногда. И потому что… — он замолчал, а затем выдохнул, как будто бросался с высоты: — Если мы оба по очереди будем ломаться, хотя бы кто-то должен делать завтрак. Второй блин чуть подгорел. Но запах всё равно был жутко правильным. Ёнджун впервые за утро чуть-чуть улыбнулся. Сломано, криво, горько — но по-настоящему. Он остался на полу. А Бомгю жарил блины. Абсурд.

***

Ванная была окутана паром, словно кто-то намылил само пространство. Воздух — густой, влажный, сладкий от запаха геля с цитрусами. Кафель блестел каплями. За шторкой — глухое шуршание воды, как шелест дождя, застрявшего внутри. Ёнджун стоял под душем, не двигаясь. Вода больно била по плечам, стекала по позвоночнику, обвивала руки, но он её почти не чувствовал. Был где-то далеко. В себе.  Ниже груди — пустота. Тихая, не орущая, просто воронка. Даже не грусть — он бы хотел, чтобы это была просто грусть. Слёзы текли вместе с водой, незаметно, бесшумно. И всё же — Чхве знал, что плачет. Потому что в груди было слишком тесно. Потому что губы дрожали, хоть он и не всхлипывал. Потому что… всё. За дверью послышались шаги. Ёнджун даже не обернулся. Щёлкнула ручка. — Я только за лосьоном, — сказал Бомгю спокойно, словно спрашивал, есть ли соль. Ёнджун не ответил. Не нужно. У них — норма. Так было всегда. Шум воды не позволял слышать шаги, но он почувствовал: кто-то рядом. Повернул голову — и сквозь пар увидел, как в его сторону тянется рука — на полке рядом стоял флакон с яркой этикеткой.  Маракуйя. Солнечно-жёлтый, словно кусок тропического рая, запертый в пластике. Так и пах Бомгю. Сладко, тепло, чуть кисло. Как лето, которое не кончается. Как утро, в которое не хочется вставать одному. Как экзотический фрукт, который хочешь попробовать всю свою жизнь. Ёнджун снова опустил взгляд. Слёзы не прекращались. Чьи-то руки легли на его талию. Осторожно, неуверенно. Но не как «если что — отдёрну», а как «если ты не оттолкнёшь — я здесь». Ткань пижамы Бомгю сразу намокла. Он шёл под ливень и даже не думал укрываться. Чхве стоял за его спиной, тесно, почти впритык, и не говорил ни слова. Ёнджун вдохнул — тяжело, надсадно. Грудь дрогнула. Бомгю прижался лбом к его плечу. — Я не уйду. Вода лилась, словно тоже хотела что-то сказать. Но молчала. Ёнджун медленно потянулся назад. Не резко. Пальцами нашёл запястья, обвившие его талию. Сжал. Сильнее. И впервые за долгое время — не упал.

***

Постель пахла влажным полотенцем, маракуйей и чем-то ещё — тёплым, живым, соленой кожей. Они лежали рядом, под одним одеялом. Тела ещё влажные, волосы спутаны. Бомгю был в сухой пижаме, но всё равно прижимался, словно хотел впитаться в чужую спину. Ёнджун лежал на боку, лицом к стене. Дыхание — тише, чем раньше. Спина — напряжённая, но уже не как щит, а как попытка не дрожать. Бомгю лежал сзади. Одна рука — на груди. Не сжимающая и не требующая. Просто есть. — Ты спал когда-нибудь рядом с кем-то, — вдруг тихо сказал Ёнджун. — И боялся пошевелиться, потому что думал, что исчезнет? — Да, — ответил Бомгю. Пауза. — Сейчас. Ёнджун выдохнул, словно этот ответ был не просто признанием, а пропуском внутрь. Он ждал именно этого слова. Чхве медленно повернулся. Лицо — близко. Настолько, что ресницы Бомгю чуть задевали его щёку. Глаза — раскрытые, честные, без защиты. Воздух — тяжёлый. Но не от страха. От чувства. Ёнджун потянулся чуть ближе. Бомгю не отстранился. Не мигнул. Не дёрнулся. Поцелуй — не сигареты. Это про то, как ты вдыхаешь чужое до самого дна. Как не боишься быть внутри, ближе к корню, где всё настоящее. Ёнджун чуть коснулся губами чужих губ. Не как просьба. Как проверка: ты здесь? А Бомгю ответил. Поцелуй был неуверенным — немного сырым, немного солёным, как сама ночь, и с оттенком кислой маракуйи. Не было ни игры, ни попытки казаться или отказаться. Только то, что копилось слишком долго. Ёнджун крепко обнял парня, уютно зарывшись лицом в шею. Действительно, он — самая настоящая маракуйя. — Я всё ещё боюсь, — прошептал Чхве. — А я всё ещё рядом, — ответил Бомгю. И это было достаточно. Пока.

***

Y В полутоне — двое. Тепло на весах — не делится поровну, но никто и не считает. Ты дышишь как будто не в лёгкие, а в другого. И не умираешь — вот странность. Сахар на губах,  а на вкус — соль. Может, это просто  небольшая ошибка рецепта. Или ты. Маракуйя только на коже, но держит не запах. Держит: «я здесь». Не вслух. Не взглядом. Руками, вокруг. И ночь — не время суток, а состояние тела, в котором ты больше не прячешься. Хотя всё ещё боишься. И всё равно — остаёшься. Я испеку тебе блины. B Ты говоришь про соль — а я помню, как ты слизываешь её с губ, словно это оправдание. Словно горечь — только привкус, а не то, что внутри. Ты путаешь жар с лихорадкой. Но я знаю: у тебя просто руки тянутся — не к теплу, а к тому, кто не оттолкнёт. Хоть и сам всё время бежишь. Ты дышишь мной, а я — умираю замираю. Не потому, что боюсь. Потому что не хочу мешать. Маракуйя? Глупо. Просто так пахнет всё, к чему я прикасаюсь, если прикасаюсь долго. Ты просто не замечал. Но ты всегда остаёшься. И я не говорю «спасибо». Не потому что не хочу, а потому что вдруг задохнусь, если начну. Я испеку тебе блины. И не потому, что ты попросишь. А потому что ты — ешь и смотришь, словно в первый раз. И я, возможно, живу ради этого взгляда. Пусть ты сам об этом никогда не узнаешь. YB Бомгю обернулся впервые за всё время. Посмотрел прямо. Мягко. Без упрёка. — Я тоже боюсь. Чхве поставил тарелку с первым блинчиком перед ним. — Но, может, хотя бы с завтрака начнём? Ёнджун посмотрел на тарелку. Затем на него. И кивнул. Почти незаметно. Словно впервые разрешил себе это. — С завтрака. И просто сел рядом.