Мятный чай и порезы на запястьях

Их отношения изначально не заладились. Натаниэль был слишком высокомерный, агрессивный, холодный и безразличный к чужой судьбе. А Марк... Невинное дитя. Просто чересчур наивный. Ансьель со звёздочками в глазах смотрел на того, кого знал как прекрасного художника, чей карандаш писал прекрасные произведения, после давая им цвет красками и творил настоящие шедевры. Куда ему, Марку, глупому писателю, который ещё и на четыре месяца младше, при этом с головой имел проблемы с ним тягаться? Это изначально была провальная идея просить писать недоступного ледяного художника с ним комикс, изначально было провальной идеей думать о том, что тысячи людей в будущем будут читать его как настоящее японское творение, восхищаться ими, как авторами. Порванные тексты. Яркое презрение к нему в чужом голосе. Холод во взгляде и противная усмешка на губах. Тогда Марк много плакал. Плакал так много и громко, что казалось весь Париж слышал чужие наивные слезы и как раскалывалось его сердечко от обиды и боли на Ната. Было так больно, как не было больно даже с первым, кто сломал маленького мальчика окончательно. Тогда Бражник, услышав чужую боль, вселил в него акуму. Это было слишком легко, ведь чужая боль, боль Марка была подвластна любому и любой прохожий мог бы прямо сейчас уничтожить мир перед Марком, а тот бы и не заметил, ведь полностью находился в своём отчаянии. Конечно, Леди Баг и Супер кот спасли его от контроля в своей голове, уничтожили акуму и сделали его самим собой. За это Марк действительно был им благодарен. Но ещё больше он был благодарен за Ната, который после акуматизации благосклонно (Марк не мог назвать чужое поведение иначе) посмотрел его глупые тексты, прочитал то, что Марк отчаянно хотел показать тому, кто занимал в глазах одно из самых высоких мест и... Принял к себе. Натаниэль позволил рисовать с ним комиксы, позволил писать для него тексты, что бы чужая рука написывала тонкие линии на бумаге, рисуя наброски. В тот день Марк окончательно и бесповоротно влюбился в ледяного парня - художника, что не раскрывал своё сердце никому, даже ему, глупому писателю, что как ребёнок пытался быть рядом и вместе творить. Марк влюбился бесповоротно и так болезненно, что сам не осознавал почему это произошло. Но он любил. Любил до боли в сердце, до слёз перед глазами. Марк был зависим от Натаниэля, он не мог представить свой день без очередного сообщения "Доброе утро, дурачок! Выспался?", не мог представить свой день без отправленной фотографии сцены комикса, из-за чего Натаниэль опять будет спать на уроке. Не мог. Он был зависим, он был влюблён как маленький глупый мальчик и пытался дарить свет, пускай сам погружался во тьму из-за любви и ненависти одновременно. А потом произошёл первый, сумасшедший поцелуй. Каждый был востребован в нём до боли в горле, до слёз перед глазами. Каждый хотел, что бы это мгновение не кончалось. Первый и последний. Поцелуй. Натан все так же любил. Все так же ждал, пускай Марк снова закрылся от него. Он знал лишь малую часть о своем маленьком писателе, что любил карамельное мороженое, чай с мятой и был личным солнышком для многих людей хмурого Парижа. А то, что юный писатель скрывал в своей душе, Нат не знал. И, кажется не узнает, ведь Марк как никто другой был осторожен в своих рассказах и чувствах, и как никто другой боялся говорить что-то о себе. Будто бы Натаниэль его заденет. В любом случае, он не хотел давить на Марка, он не хотел ему вредить. И если Марку так нужно - он подождёт. А потом крепко поцелует его, стараясь утешить и убедить, что он, Нат, рядом.

•••

Сквозь плотно запахнутые шторы проникает ещё совсем слабое, но всё-таки солнце, заставляя раздражённо закрыть глаза ладонью и повернуться на другой бок. На часах шесть утра, нужно вставать с постели и торопиться на учёбу, иначе он вновь опоздает. А если он опоздает, учителя, да и директор закатят истерику, и потом хрен от них отобьёшься. Нат уже давно покинул коллеж и сейчас заканчивает лицей, первый класс. Ему семнадцать, совсем скоро будет восемнадцать и придётся искать квартиру, чтобы съехать от своих родителей. Нат хочет заниматься тем, чем он хочет сам, но с родителями это было просто невозможно. Особенно с матерью. Да, она была именно тем человеком, чей синоним слово "Диктатура". И, кажется, ей плевать было на желания сына. В коллеже, дома, везде. Натаниэль любил её, он не мог этого отрицать, но чужая власть, чужой голос душил его. И пускай он стал намного более уверенным со своими родителями, маленький четырнадцатилетний мальчик все еще их боялся, боялся произносить хоть слово против грозного голоса матери. Слава богу, что скоро это закончится. Поворочавшись ещё с минуту, Нат всё-таки открывает глаза, слыша визгливый голос матери, кричащий что то вроде, о том, что пора вставать, иначе он опоздает. Натаниэль устало потягивается на постели, не желая лишний раз подниматься с нее, но кто его спрашивает? Пробурчав недовольно на очередной материнский крик, что он встает, Нат поднялся с постели. Первым делом, уже привычно, Нат открывает шторы, пропуская свет в темную мрачную комнату. Морщится недовольно, солнечный свет светит в глаза, раздражая и заставляя поёжиться. Вот что, но солнце в глазах он терпеть не может. Благо холсты с очередной написанной картиной закрыты брезентом. Брезент ему купила мать. Через споры и крики, но всё-таки купила. Нат, чуть ли не рыдая, не позволял впускать в свою комнату даже намёк на солнечный свет, слишком переживая за краски, что могли случайно выцвести в любой момент, стать блёклыми и картина поменяет свой шарм из изящного, оттого очаровательного на уродливое и едва видное пятно. Мать, наверное, устала терпеть затхлый воздух в комнате подростка и все-таки купила необходимые вещи для того чтобы холсты её ребенка были в безопасности. Нат ровно три минуты стоит, смотря в окно, а после резко разворачивается и торопится в ванную комнату. Из сушильной он забирает любимое полотенце. Голубое, с облаками. Его ему мама в детстве подарила. И Нат до сих пор не смог справиться с воспоминаниями и выбросить его. Парень уже привычно вдыхает любимый запах, а после идёт дальше, в душевую. Там он довольно быстро позволяет себе расслабиться под прохладными каплями воды. Те заливают веснушчатое лицо и Нат внезапно задористо смеётся, пока вода поливает его. Натаниэль ещё десять минут стоит под водой, а после, как только звенит будильник, с сожалением выключает её и поспешно вытирается. С собой он ранее взял ту одежду, в которой планировал находиться в лицее и после душа Натаниэль, не долго думая, переоделся. Свободные серые джинсы, футболка белого цвета, сверху пиджак с пуговицами. Официально, но при этом свободно. На ногах будут серые кроссы, от Луи Витон. На голове привычно висят две заколки, сейчас белые, ибо Зигги не в них. Натаниэль подходит к раковине, смотря на своё лицо. Рыжие волосы спадают на него, прикрывая лоб. Веснушки мелкими точками разбросаны по лицу. Он улыбается, выдавливая зубную пасту на щётку и подносит её к зубам, параллельно печатая в телефоне сообщение. Марк наверняка проснулся уже и возможно переживает, что нет от него, Натаниэля, вестей. Нат дописывает совсем маленькое, но такое привычное сообщение и откладывает телефон, продолжая чистить зубы. Вскоре он заканчивает и с гигиеной рта. Финальный штрих - крема да маски на лицо, чем Нат стал пользоваться тоже благодаря Марку. Тот буквально заставил, ведь не мог видеть чужое лицо неухоженным, а губы треснутыми. Ну, а Нат, как дурак послушно согласился, не став даже спорить с юным писателем. Натаниэль, последний раз взглянув на себя в зеркало, выходит, торопясь в спальню. Нужно забрать вещи и Зигги. Та ещё дремлет и парень, решив не будить квами, аккуратно кладёт спящую козочку в карман пиджака. Натаниэль хватает сумку, где с вечера сложены учебники, тетради и после спешит на кухню, ведь мать определённо приготовила завтрак, и зная, что сын как обычно не поест, собрала и ланч-бокс. Честно, он не понимал, зачем та переводит продукты, но спорить не смел. Нат забегает на кухню, чувствуя как квами слегка трясётся в кармане, но даже это не будит Зигги. Да, он был прав. Мать приготовила ланч-бокс и Нат ей за это был даже немножко благодарен. Сверху лежат пятьдесят евро. Мать наверняка думала, что он их тратит на краски, кисти и прочие вещи. К сожалению, та ошибалась. Ошибалась всякий раз, ведь абсолютно не знала единственного сына. Парень швыряет контейнер в серую сумку, где сейчас как раз и лежит любимый блокнот, и остальные вещи для учёбы, а деньги кладет в кошелёк, подаренный на его тринадцатилетие подругой Маринетт, где уже скопилась приличная сумма. Даже не попрощавшись, он вылетает, чувствуя, как завибрировал телефон. Наверняка Марк написал. Натаниэль достает его на ходу, пока сам торопится к остановке. Рыжие волосы развиваются на ветру, парень ускоряется на бег, спеша, но не прекращая читать чужие сообщения, ласково улыбаясь. Его Марк так невинен, это даже чувствуется через сообщения в Facebook, где Марк как невинный ребёнок радуется очередным приятным словам и очевидно краснеет от комплимента. Натаниэль торопится написать ответ уже когда садится в автобус, что довезет его до лицея. Уже там, усевшись на место, парень открывает диалог ещё раз, более внимательно читая чужие сообщения: :Доброе утро, Марк. Выспался?

На удивление да. Всю ночь писал концовку, почитай сегодня в лицее!:

:Конечно. Мне самому не терпится узнать, что ты придумал. Ты уже едешь?

Я пешком сегодня. Уже практически дошел.:

:Понял. Будь аккуратнее, мой маленький писатель.

...:

Хорошо:

Нат счастливо улыбается, выключая телефон. Очередной мучительный учебный день... Уже в лицее парень первым делом встречает Марка. Тот весь светится, чёрные волосы все так же растрёпанны, но глаза по особенному счастливо смотрят на него, Ната. Натаниэль крепко обнимает мальчишку, привычно ерошит его волосы, привычно целует в макушку, привычно гладит его ладони в чёрных перчатках. Опять кусает язык, проглатывая все то, что собирался сказать. Марк опять молчит, не говорит. Это их маленькая тайна, нельзя никому об этом знать. Один обманывает каждый раз, бинтуя ладони, второй послушно кивает, словно верит. Словно не знает, что ему опять лгут. Не сейчас, пусть Марк дальше врёт, пусть. Натаниэль не тот, кто станет давить. Парень отпускает чужие ладони, в уме отсчитывая три секунды, через которые Марк взрывается, тараторя о последней главе. Как дитя, честное слово. Марк всегда торопится, когда что то говорит, часто проглатывает или не заканчивает слова. Как ребёнок, ей богу. Натаниэль внимательно слушал его. Всегда. Пускай, чуть больше половины ему было неясно. Но боже, даже так он прекрасен. Натаниэль искренне восхищался парнишкой. В свои годы тот имел такой крупный запас, что кажется, сравниться с ним может только Алексей... Или нет, Александр. Александр Пушкин из России, нагло убитый Дантесом. Нат изучал историю и яро защищал честь Франции, ведь сам Дантес был немцем, а не французом, как пишут люди иные. В любом случае, это в прошлом. Перед ним сейчас Марк, настойчиво сующий в его руки рукописи, написанные мелким, но очень красивым чужим почерком. Нат мельком прочитал текст, прежде чем нежно улыбнулся, взглянув в чужие глаза. Прочитать все он все равно не успеет, осталось две минуты до начала звонка. Прочитает на уроке и начнет рисовать там же. Натаниэль последней раз обнял своего писателя, после чего зазвенел звонок и оба юнца разошлись по разным классам...

•••

Это произошло в пятнадцать лет. Нат правда не замечал, что друг стал намного более тихим, пугливым. Позже он стал винить себя за то, что не замечал. Господи, какой он был идиот! Насколько нужно быть глупцом, что бы не заметить, как любимый человек избегает общества в целом, все время пугается чего-то и старается спрятаться?! И почему Марк ничего не сказал? Ведь, если бы Натаниэль знал, что мальчишка приставал к нему, все можно было изменить... Не изменилось. Марк единожды рассказывал об этой ситуации. Он не плакал. Натаниэль тоже не плакал, хотя едва сдерживал слёзы. Он на себе ощутил чужие сальные прикосновения ниже живота, чужие удары, чужой смех и беспомощность. Такую болезненную и дикую. В тот день Натаниэль не знал как себя вести. Не знал, что говорить. Ему было жаль того, кого он когда-то поцеловал. И самое страшное, что он не знал как помочь.

Марк пытался вскрыть вены.

Такое сообщение пришло ему через две недели, как раз на экзамене. Игнорируя крики учителей, он буквально сию секунду сорвался с места, как волк торопясь в больницу, как раз туда, куда увезли Марка. Джинсовка была накинута на плечи, волосы развивались на ветру при беге, а сама Зигги очень переживала, параллельно пытаясь успокоить Ната. Марк выжил. Ему повезло, что он не успел убить себя. Эмоционально тот был убит, Натаниэль чуть ли не телом защищал его от Леди Баг, что хотела отобрать кольцо у Марка. Нет, он не мог этого позволить. Если Марк лишится еще и Орикко, то может окончательно сломаться... Одна мысль об этом пугала. Леди Баг все таки не забрала, пускай очень хотела это сделать. И все вроде бы было хорошо, но... Но Нат прекрасно знал, почему на чужих ладонях чёрные перчатки и почему тот стал словно счастливее, в душе переживая дикую боль. Маленький подросток, с зелеными глазами...

•••

Последний звонок. Натаниэль окончил лицей. Наконец-то. Не зря он мучился два года. Мучения, конечно, разбавляло общение с черноволосым зеленоглазым парнишкой, но не смотря это, он все равно уставал, даже не пытаясь это скрыть. При вручении диплома с прекрасными оценками, Нат глазами искал Марка. И нашёл. Тот сегодня официально: брюки, рубашка, пиджак. Рядом Орикко счастливо машет ему и Зигги, что уютно уместилась на плече Натаниэля, наблюдая за людьми. Нат тепло улыбнулся парнишке, заставив его покраснеть. Ничего не изменилось. Зеленоглазое солнышко было так же легко смутить, как и в прошлом. Он послал ему воздушный поцелуй, усмехнувшись. Марк мгновенно исчез за чужими спинами, а Зигги несильно ударила его в щеку, словно укоряя за то, что Нат опять смутил Марка. После была вечеринка. Натаниэль очевидно не пошёл на неё. У него было дело поинтереснее. Нужно было найти смущённого Марка, что после вручения дипломов совсем не показывался. Натаниэль обошёл весь лицей, заглянул в каждый уголок! И в итоге... Нашёл. Тот сидел на скамейке, каким-то пустым взглядом смотря вдаль. Нэйт не знал почему, да и думать как-то боялся. Сам замер, не знал стоит ли идти. Марк словно не хотел, чтобы его сейчас трогали. И если это так и есть, то возможно он сделает хуже, если полезет? Под ухом заворошилась Зигги, недовольно прося его подойти к Марку. Вот кто-кто, а она, кажется, совсем не парилась. Квами несильно подтолкнула Ната в плечо, а после нырнула в карман на груди, мол, иди к нему. Нат выдохнул и подошёл ближе. Потоптался немного рядом, а после сел на скамейку. Говорить, честно говоря, не хотелось. Хотелось сидеть рядом, любоваться парнишкой и любить, любить, любить, любить, любить. Но не говорить. Не тогда, когда Марк словно чем-то встревожен и смотрит вдаль. Не тогда, когда Нат тревожится из-за этого сам. Парень вздохнул, понимая, что разговор неизбежен. Не этот, другой. Неизбежен, потому что они друзья. Потому что Марк иначе будет переживать. А Натаниэль не такой человек, чтобы так глупо и отвратительно уехать, ни слова не сказав. Тем более Марк будет переживать, волноваться. Но как же сложно было это сказать... Уже сама Зигги пиналась в кармане, намекая, что вообще-то стоит сказать, а не тянуть кота за хвост и пчелу за жало. Натаниэль резко выдохнул. Как. Все. Сложно. — Я уезжаю на летние каникулы, — говорит резко, внимательно смотря за реакцией Марка. Тот, кажется, даже не услышал, продолжая смотреть вдаль. Интересно, о чем он думает? Почему он смотрит вдаль и не говорит с ним, Натом, вроде как его лучшим другом? Натаниэлю правда было интересно. Рука потянулась к чужому колену, слегка касаясь, но практически сразу отдёргивая. Правда, Марк перепугался и этого, резко поворачиваясь и весь напрягаясь. Но он заметно расслабился, поняв, что перед ним Натаниэль, а не кто-то иной. Натан только хотел повторить вопрос, как внезапно Марк мягко и как-то тихо ответил, кусая на пальцах ногти. Еще одна его плохая привычка, от которой Нат никак не мог его отучить. — Я тоже. В пансион. На лето. — Марк даже грустит. Он прекрасно осознает, что вероятнее всего это последний день, когда он видит Ната. Больше ему не позволят увидеть того, кто раз и навсегда разбил ему сердце. И Марк привычно цепляет на лицо счастливую улыбку, не осознавая, что та не выглядит даже на цент искренной. — Круто! Ты будешь мне писать, мой маленький писатель? Я буду ждать с нетерпением твоих сообщений! — Нат пытается игнорировать чужую фальшивую улыбку. Он не хочет давить. Возможно, Марк сам не хочет, чтобы он знал, что прячет мальчик, а Нат просто друг. Марк расскажет, когда будет готов. И если сейчас он не готов - он подождёт. На губах Марка появляется искренняя улыбка и он действительно смеётся. Вместе с ним смеётся и Натаниэль. Теперь он слышит искренний смех любимого человека. Значит теперь с Марком все намного лучше.

•••

На дворе октябрь. Ливень барабанит по крышам, оставляя капли на стёклах. Натаниэль плетётся домой, после двойной смены в кафе. На нем чёрные брюки, на этот раз серая рубашка и как ни странно, галстук-бабочка. Сверху куртка - джинсовка. Сегодня он подменил одну из сотрудниц, за дополнительные деньги. Слава богу квартира была своя. На удивление Ната, ему не пришлось ее снимать или принимать подарок от родителей. Те сами дали ему небольшую сумму и отправили в свободное плавание. Нат довольно быстро нашел подходящее жилье для себя и успел купить. Повезло, ведь то было слишком близко к его университету и находилось в хорошем районе. Натан сам был удивлён, что смог поступить в Национальную школу изящных искусств (ENSBA), но, по крайней мере его приняли. И учился он хорошо. Правда все мысли занимал конкретный черноволосый мальчик, который не выходил на связь с начала каникул, а если конкретнее — с первого июля. Они не общались уже как три месяца. Четвертый почти заканчивается. О Марке не было известно буквально ничего. И Нат переживал. Ходил в полицию, но та только руки разводила. Конечно, зачем искать им подростка, не родители же пришли. Нат раздражённо прикрывает глаза, наконец открыв зонт. Тот слегка завис, но сейчас вроде бы открывается нормально. Осмотрев еще раз состояние дорог, Нат принял адекватное решение плестись пешком. Машина просто не проедет. Капли били по зонтику, заставив слегка нахмурить брови. Почему такой ливень? Нат не любил такую погоду. Не когда поздно, а ему надо плестись домой. Пройдя около пяти минут пути, Нат заметил лавку. И только планировал дойти, чтобы присесть хотя бы на секунду, как увидел сидящего человека... В неестественной позе. Слишком похожего на Марка. Нат замирает. Зигги, кажется, это ощутила, ведь высовывает голову из кармана, и сама лапы ко рту прижимает. Кажется, она в растерянности. Натаниэль тоже. Но почему-то в этот раз он не хочет "не давить". Парень срывается с места, подбегая к черноволосому ангелу, сидящему на скамейке. Лужи такие, что джинсы становятся по колено мокрыми, но ему так наплевать на это! Важнее Марк. Натаниэль еще раз проверяет, и убеждается, что да, это его Марк. В тонкой кофте, джинсах, весь продрогший. На скамейке рядом его любимая спортивная сумка и рюкзак. Больше ничего такого у него не было, но сумки были наполнены доверху. Нат начинает нервничать. Почему Марк тут лежит? Вернее сидит. Но объективно спит, ведь даже не реагирует на него. Натаниэль подносит руку к чужим щекам, слегка касаясь, а после сам отходит. Чужая реакция пугает. Марк напуганной кошкой очухивается, смотрит, прижимая руку к щеке, и трясётся не то от холода, не то от страха. Он точно спал, но проснулся из-за одного прикосновения? Нат не понимает. Кажется, писатель распознал, кто перед ним, ведь слегка расслабился, откинув голову. Он будто собирался вновь лечь спать. Серьёзно? Почему не дома? Нат ничего не понимает, но что-то ему подсказывает, что Марка нужно срочно забирать. Потому он не спрашивает. Опять решительно бьёт по щекам, не сильно, но так, чтобы Марк точно открыл глаза и услужливо помогает встать. Марк, кажется, не понимает что происходит, ведь встав, он практически сразу падает. Мельком Нат замечает на чужом пальце кольцо. Не снял все-таки. Тогда ему еще более непонятно происходящее. Поняв, что Марк идти не сможет, Нат взваливает ничего не соображающего парня на спину и, забрав ещё две сумки, не считая своей, школьной, тащит Марка до дома. Все это время он ни слова не сказал. Марк не сказал. Хотя раньше тараторил, как перепёлка. Натаниэль доносит парня до своей квартиры, не смея останавливаться. Рыжие волосы все мокрые, как и сам Нат, ведь зонт держать неудобно. Холодно, Нат чувствует, как замерзает. Но останавливаться нельзя. Он все еще любит Марка и ведь только тварь остановится, когда друг ее чуть ли не умирает. Не так ли? Вскоре Нат доносит Марка до подъезда. Слава богу в доме лифт есть. Тот неприятно скрипит, но он хотя бы есть. Натаниэль поднимает любимого на этаж на лифте, не смея спускать со спины. Кое-как открывает дверь ключами, кое-как забирает вещи из кабины и усаживает Марка на диванчик в коридоре. А тот, кажется, даже не проснулся. Натаниэль действительно удивлён. Марк спит, хотя он тащил его сквозь улицы, сквозь дождь. Что же с ним произошло, что даже это не смогло его разбудить? Парень начинает раздеваться. Снимает обувь, куртку, сдувает с глаз мокрую чёлку, а после переводит взгляд на Марка. Тот всё спит, кажется, игнорируя, что он в мокром с ног до головы. Его словно даже пушка не разбудит. Нат медлит. Не хочет испугать. Но, если он его не переоденет, он может заболеть, а это намного хуже. Решив, Натан подходит ближе и несёт Марка опять. На этот раз в свою спальню. Копошений Зигги он не слышит, кажется, та заснула. А цвет талисмана петуха говорит о том, что Орикко сидит в нём. Натаниэль заходит в комнату, занося туда и любимого, а после укладывает на постель. Опять медлит секунду, после стягивает с парня толстовку, стараясь не смотреть туда, где не следует. Натаниэль едва касаясь обтирает его тело полотенцем , согревая, а после одевает на мальчишку свою одежду — зелёную кофту, серые штаны в клетку, смешные носочки с цыплятами. Укрывает его одеялом, уверенный что Марк заледенел. А после хватает мокрую одежду, относя в ванную. Пусть постирается. А он, Нат, пока сделал мятный чай, который так сильно любит Марк...

•••

Марк приходит в себя в спальне. Не на скамейке. Парень действительно пугается, но не может выдавить ни слова. Страшно. Он не помнит как тут оказался, последнее что осталось в памяти — больная нога, ледяной дождь и слёзы на щеках, когда он безудержно плакал от усталости. А сейчас он переодет в иную одежду, укрыт одеялом и сам не понимает, где находится. Марку страшно. Его трясет от мыслей, что его кто-то похитил. И ведь никто не защитил, всем плевать на него, на подростка. Марк выдыхает воздух, пытаясь успокоить себя. Он боится. Но стоит понять, где он находится, тем более дверь не закрыта. Встает, и стонет сквозь сжатые зубы. Недавно он упал и сильно хромает. Даже боялся, что там перелом, но к счастью на глаз тот отсутствует. Марк медленно, опираясь об стены, что имеют телесный оттенок, подходит к двери. Сам дрожит от боли, но идёт все равно, пускай хочет заплакать. Но нельзя. Боится. С трудом выходит за дверь, замечая интерьер. Что-то знакомое, как будто он видел это раньше... Но голос точно знаком. Марк узнает его из тысячи. Натаниэль. — Мой маленький писатель? Ты уже проснулся. Я сделал тебе мятный чай. Хочешь? — Натаниэль говорит тихо, стараясь не напугать, но Марк все равно вздрагивает. Он оленёнком смотрит на него, кажется даже, что тот не понял, что Нат сказал, а после медленно подходит к нему. Тот сразу замечает проблему. Хромота. Не проблема. Нат медленно подходит ближе, позволяя Марку опереться на себя и ведет на кухню. Усаживает за стол, наливая чай, а сам садится напротив. В чашке — мята, на стуле где сидит Марк — плед, что бы тот укрылся. Марк вечно мёрзнет, мерзлявый зараза. Но юноша не выполняет никаких действий, лишь пустым взглядом смотрит в кружку. Кажется, мыслями он где то далеко. — Марк, — всё-таки зовёт Натаниэль, даже не надеясь привлечь чужое внимание. — Что произошло, Марк? Почему тебя не было четыре месяца? Я искал тебя все это время, но ты неожиданно пропал в тот день. Я тебя как-то обидел? Марк чувствует, как сердце разбивается на миллион осколков. «Я тебя как то обидел?» — то, что он боялся услышать. Марк чувствует, как слезы собираются в глазах и, блять, в первый раз не может этого контролировать. Но улыбка опять на лице, натянутая, но на лице. Кажется, он сделает все, что бы не разрыдаться, перед Кутцбергом. — Чай... мятный? — Спрашивает тихо, даже не умудрившись понюхать, хотя раньше он делал это всегда, чтобы чай точно был мятным. — Мятный...— Нат медлит. Он не понимает, почему Марк задал этот вопрос. Марк не пьёт никакой другой чай, кроме мятного и каркаде. По утрам может выпить белый, но другие.. Его тошнит от всех других. От черного, особенно пакетированного, от зеленого, если тот в пакетиках. И Нат не понимает честно, почему был задан вопрос. — Мятный... А почему не чёрный? Зеленый? Почему не грёбанный кофе, капучино или американо сразу? Почему не яблочный сок? — Чужая броня начинает давать трещину, а Марк чувствует как его начинает трясти сильнее. — Ты не пьёшь чёрный чай. Ты не пьешь кофе. Ты не пьёшь яблочный сок. И никогда не пил, ты ненавидишь это, больше черного шоколада с апельсином. — Натаниэль сам удивлен, что отвечает так уверенно. Почему-то ему кажется, что сейчас как раз нужно надавить, иначе должного он не получит. И он давит, как будто бы точно знает, что это важно сказать. Хотя на самом деле он в душе не уверен, что ему можно открывать рот. Чтобы не напугать. — Но они считают, что я не пью, потому что я гей, — практически шёпотом, сквозь слезы говорит Марк, сжимаясь и обнимая себя за плечи, безумно боясь что-либо говорить снова. Натаниэль замирает. Ему не послышалось? Они? Получается Марк не любит кофе, потому что так сказали эти непонятные "они"? Почему он резко начал так считать? Марк никогда не любил кофе. Так почему? Поэтому ли Марк спал на улице под ливнем? Поэтому он едва живой? Натаниэль замирает. Опять. А после резко подходит, крепко обнимая, привычно целуя в макушку и привычно говоря, что он, Нат, рядом. И Марка прорывает. Сквозь слёзы и крики боли, тот говорит все. Как родители осудили его запретную любовь, как отвезли в лечебный пансионат, как его били мокрыми розгами, оставляли без еды на несколько дней, как били током, как кололи рвотное. Как мучили. Как он не поддавался, из-за чего страдал больше всех. Как его выгнали из дома. Как он скитался по улицам. Как уснул на скамейке. Половину слов Нат не разбирает. Слышит только чужую боль и больные рыдания. А после поворачивает к себе чужое лицо и целует. Вот так, просто. Целует нежно прямо в губы, гладя чужую голову, прижимая к себе. Марк даже прекращает плакать и позволяет себя целовать, сам робко и неуверенно на поцелуй отвечает. Не целовался еще ни разу. Ребёнок. Поцелуй без страсти, только с нежной заботой и поддержкой, что бояться больше нечего: что Нат защитит и станет для любимого маленького писателя тем, кем писатель был для него все годы. Вскоре поцелуй разрывается. Нат нежно смотрит в чужие глаза, прижимая разбитого мальчишку к себе. — Я рядом. — просто говорит, так спокойно и уверенно, а у Марка звёздочки перед глазами пляшут и бабочки в животе летают. Как раз Орикко вылез из талисмана, пока они целовались и с интересом, разбудив Зигги, наблюдает за начавшейся историей. — Получается... мы теперь пара? — Марк спрашивает дрожащим голосом, безумно боясь услышать отказ, а после видит усмешку на чужих губах и пугается сильнее, действительно готовый заплакать в любой момент. — Мы пара, мой писатель. Пара, — Нат целует в макушку, а после помогает встать со стула, второй рукой забирая кружки с чаем, — Пойдём в спальню. Там допьешь чай. Марк кивает и лишь послушно идёт за Натаниэлем. Слишком много горестей было. Сейчас он действительно устал и хочет спать. В объятиях любимого человека. А Натаниэль только и рад обнимать того, кто уже давно не просто друг. И какая разница, что происходит в мире? Главное, что они справятся. А сейчас оба спят. Спят и квами, Орикко и Зигги, спит и Тикки с Плаггом и Маринетт с Адрианом. Спит весь Париж. Пока на столе стоит недопитый мятный чай...