Поиск равновесия

Кабинет Защиты от Темных Искусств приветствовал нас атмосферой, от которой по спине бежали мурашки, и дело было не в сквозняке. Парты были сметены к стенам заклинанием, образовав в центре пустое пространство, больше напоминающее арену для гладиаторских боев, чем учебный класс. Грюм стоял у доски, опираясь на свой посох. Его волшебный глаз бешено вращался в глазнице, сканируя входящих студентов, как неисправный радар, и задерживаясь на каждом чуть дольше приличного. — Сложите книги, — прорычал он, когда последний опоздавший шмыгнул внутрь. — Они вам не понадобятся. Сегодня — практика. Империус. В классе повисла такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло высокого окна. Затем по рядам пробежал взволнованный, испуганный шепот. — Но, профессор, — голос Гермионы звенел от возмущения, — это же незаконно! Использование Непростительных заклятий на людях запрещено Министерством! Вы не можете… — Дамблдор хочет, чтобы вы знали, — оборвал её Грюм, и его нормальный глаз сузился, фокусируясь на Грейнджер. — Чтобы вы знали, каково это. Вы можете знать теорию, можете зубрить учебники, пока у вас глаза не вытекут, но когда кто-то захочет превратить вас в послушную марионетку, цитаты из книг вас не спасут. ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ! Последние слова он выкрикнул так внезапно, ударив посохом об пол, что половина класса подпрыгнула. Финниган нервно хихикнул, прикрыв рот рукой, а Невилл побледнел до цвета овсянки. — Лонгботтом, — волшебный глаз Грюма замер на нем. — Сюда. Ты первый. Невилл вышел в центр, спотыкаясь на ровном месте. Его руки мелко дрожали, и он выглядел так, будто идет на эшафот. — Империо! Изменение было пугающе мгновенным. Страх, скованность, неуклюжесть — всё исчезло. Лицо Невилла разгладилось, приобретая выражение блаженного идиотизма. А через секунду он, всегда спотыкающийся о собственные шнурки, исполнил серию сложнейших гимнастических трюков, которым позавидовала бы сборная Болгарии по Квиддичу. Он ходил на руках, делал сальто и приземлялся идеально ровно. — Видите? — прогремел Грюм, пока Невилл стоял в ласточке. — Полный контроль. Ни мыслей, ни тревог, ни сопротивления. Я мог бы приказать ему прыгнуть в окно или утопиться в Чёрном озере. Следующий! Сняв заклятие (Невилл тут же рухнул на пол, снова став собой), Грюм начал вызывать студентов одного за другим. Это было похоже на безумный цирк. Парвати Патил, обычно стеснительная, вдруг забралась на парту и начала исполнять оперную арию на итальянском, беря ноты, от которых дрожали стекла в шкафах с тёмными артефактами. Томас проскакал по классу на руках, напевая гимн Англии. Симус, к восторгу слизеринцев, убедительно изобразил курицу, клюющую зерно с ботинка Гойла. — Грейнджер! Гермиона вышла вперед, воинственно вздернув подбородок. Она явно собиралась дать бой. — Империо! Я видела, как она борется. Её пальцы сжались в кулаки, брови сошлись на переносице, но заклятие было сильнее. Блаженная улыбка медленно, как патока, растеклась по её лицу. Через мгновение она уже декламировала оглавление «Истории Хогвартса» задом наперед, с выражением абсолютного счастья. — Малфой! Драко вышел с привычной грацией, но даже его аристократическая спесь не спасла от унижения. Под заклятием он начал исполнять какой-то сложный старинный менуэт, кланяясь воображаемым партнерам и изящно взмахивая руками. Со стороны это выглядело бы даже красиво, если бы он не танцевал с невидимой дамой. — Нотт! Теодор продержался дольше остальных. Я заметила, как дернулся уголок его рта, как напряглась шея — он пытался выстроить блок. Грюм хмыкнул, чуть усилив нажим палочки. Теодор сдался, начав жонглировать невидимыми мячами с пугающей точностью. — Уизли! Мое сердце пропустило удар. Я вышла в центр круга, чувствуя на себе десятки взглядов. Палочка Грюма, похожая на корявый палец судьбы, нацелилась мне в переносицу. — Империо! Мир исчез. Исчез страх, исчезли насмешливые взгляды слизеринцев, исчез даже запах пыли и старого дерева. Осталась только звенящая, теплая пустота. Это было прекрасно. Никаких забот, никаких несделанных эссе, никаких проблем. И голос. Мягкий, вкрадчивый голос в голове, который звучал разумнее всего на свете: «Танцуй. Просто танцуй. Встань на носочки и кружись. Балет — это так красиво…» Почему бы и нет? Это казалось отличной идеей. Самой лучшей идеей за день. Мои ноги сами собой начали сгибаться для плие. Но где-то на самой периферии сознания, за толстым слоем ваты, царапнула мысль: «С чего вдруг? Я ненавижу балет. И я не хочу танцевать перед Малфоем». — Танцуй! — приказал голос, чуть жестче. «Нет», — подумала я, но тело уже сделало пируэт. Очнулась я от того, что Грюм снял заклятие. Я стояла в нелепой позе, с поднятой над головой рукой. Щеки мгновенно вспыхнули жаром. — Неплохая попытка сопротивления в мыслях, — проворчал Грюм, его глаз бешено крутился, изучая меня. — Но тело подвело. Недостаточно концентрации. Поттер! Гарри вышел вперед. Он выглядел решительным, но я знала, что внутри у него все сжалось в комок. — Империо! Гарри замер. Его лицо стало абсолютно пустым, колени подогнулись, готовясь к прыжку. Парень согнул ноги… и застыл. Его лицо исказилось, словно от зубной боли. Это была странная картина: он выглядел так, будто его тянут в разные стороны два невидимых тролля. Он сделал неуверенный, дерганый шаг к столу. Остановился. Ещё шаг. — Зачем? — вдруг громко и отчетливо произнес Гарри. Это прозвучало так странно в тишине класса, что даже Грюм удивленно приподнял бровь. — Прыгай! СЕЙЧАС ЖЕ! — рявкнул профессор, усиливая магию. Гарри дернулся вперед всем телом, словно его толкнули в спину… и с грохотом рухнул на колени, больно ударившись об каменный пол, но так и не прыгнув. — ВОТ! — взревел Грюм, и в его голосе звучало нескрываемое торжество. — Смотрите! Вот это сопротивление! Поттер борется! Он проиграл битву своим коленям, но выиграл войну в голове! Я наблюдала, как Гарри поднимается, потирая ушибленные ноги. Он выглядел дезориентированным, но в его глазах, помимо боли, читалась гордость. Он смог сказать «нет», когда все мы сказали «да». В этом, наверное, и была вся суть Гарри Поттера. Грюм довольно хмыкнул, и этот звук был похож на скрежет точильного камня. Он захромал обратно к доске, стуча деревянной ногой в ритме какого-то жуткого марша. — Вы думаете, это всё шутки? — его голос понизился до зловещего шепота, который, однако, проникал в каждый угол класса. — Думаете, я старый параноик, который заставляет вас прыгать через обруч ради забавы? Он резко развернулся, и его магический глаз, казалось, заглянул каждому прямо в душу, попутно проверив содержимое карманов. — В реальном мире, — продолжил он, чеканя каждое слово, — никто не будет считать до трёх. Никто не спросит, готовы ли вы. Тёмные маги не вызывают на дуэль по правилам Международной конфедерации. Они бьют в спину, бьют в разум. Они забирают контроль над вашим телом и заставляют вас делать вещи, от которых вы будете кричать во сне до конца своих дней… если выживете, конечно. Грюм ударил ладонью по столу так, что пыль взметнулась столбом. — Империус — это не просто танец на столе, — прорычал он. — Это когда вы своими руками открываете ворота крепости врагу. Это когда вы подливаете яд в чай собственной матери, потому что голос в голове сказал, что это правильно. Это абсолютное, сладкое предательство самого себя. И самое страшное — вам это понравится. Пока заклятие не спадет. В классе повисла тяжёлая, липкая тишина. Я слегка наклонилась к Селесте, сидевшей справа от меня, и, воспользовавшись тем, что Грюм отвернулся к окну, едва слышно прошептала: — Если он еще раз скажет про отравленный чай, я начну подозревать, что у него проблемы с доверием к общепиту, а не к Пожирателям. Подруга фыркнула, пытаясь сдержать смешок, а сидящая слева от меня Булстроуд что-то ехидно добавила про «паранойю как образ жизни». — ВАМ ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ? — Грюм развернулся с невероятной для калеки скоростью. Оба глаза — и настоящий, и магический — впились в меня. — Мисс, Уизли, вам кажется, что лекция о потере свободы воли — это повод для светской беседы? Я оторвалась от Трэверс, нахмурившись. — Простите, профессор. — Простите? — передразнил Грюм, подходя ближе. Стук его деревянной ноги отдавался у меня в висках. — «Простите» не спасет вас от Авады, Уизли. И уж точно не поможет, когда кто-то решит использовать вас как живой щит. Что вы там шептали? Что Грюм спятил? Что старый мракоборец видит врагов даже в супе? — Я сказала, — я выпрямилась, решив, что терять уже нечего, — что доверие — это роскошь. И что Империус страшен не тем, что заставляет делать, а тем, что лишает желания сопротивляться. Грюм остановился в шаге от моей парты. Его изуродованное лицо дернулось, изображая некое подобие ухмылки. — Умно, — каркнул он. — Но теория — это мусор, если у вас нет зубов, чтобы её защитить. Вы все думаете, что вы особенные. Чистокровные, полукровки… Тёмной магии плевать на вашу родословную. Она ломает всех одинаково хрустко. Он обвел класс взглядом, задерживаясь на каждом студенте. — Знаете, почему Поттер смог сопротивляться? — вдруг спросил он, тыча пальцем в сторону Гарри, который все еще растирал колено. — Не потому что он Избранный. А потому что у него внутри есть стержень. Злость. Упрямство. Назовите как хотите. А у большинства из вас там — манная каша. Он снова повернулся ко мне, прищурив нормальный глаз. — Вы сказали про желание сопротивляться. Хорошо. Встать! Я медленно поднялась, чувствуя, как холодеют руки. — Ты, кажется, умная девочка, — Грюм склонил голову набок, напоминая хищную птицу. — Раз ты так хорошо понимаешь природу заклятия, давай проверим, насколько крепка твоя «роскошь». Я не буду накладывать Империус снова. Всего-то задам простой вопрос. Если бы я прямо сейчас приказал вам под заклятием ударить мисс Трэверс учебником по голове… вы бы смогли остановиться? Я посмотрела на Селесту. Та округлила глаза и инстинктивно отодвинулась вместе со стулом. — Теоретически — да, — осторожно ответила я. — Теоретически я балерина Большого театра! — рявкнул Грюм. — ПРАКТИКА! Вот что имеет значение. Вы все слишком расслаблены. Вы думаете, Хогвартс — это безопасная гавань? Стены не спасут. Дамблдор не спасет. Только ваша собственная паранойя… кхм… ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ может дать вам шанс. Он резко отвернулся и пошел к кафедре. — Домашнее задание! — бросил он через плечо. — Эссе на два свитка. Тема: «Методы ментального сопротивления Империусу: почему одного желания недостаточно». И если кто-то перепишет учебник, я превращу его в муравья. Свободны. Когда я выходила из класса, ноги у меня были ватными, и вовсе не от танцев. — Ракель, — шепнула Селеста, прижимая к груди сумку, — по-моему, он действительно псих. — Абсолютный, — согласилась я, оглядываясь на закрывшуюся дверь. — Но, кажется, это первый урок, на котором я действительно боялась моргнуть.

***

Октябрь доживал свои последние ветреные дни, а Хогвартс, казалось, решил вернуть себе молодость. Замок лихорадило от подготовки к Турниру Трёх Волшебников так, словно он собирался на первое свидание после трехсотлетнего перерыва. Дело дошло до того, что завхоз Филч объявил войну любой пылинке, посмевшей осесть на территории школы. Несколько старинных портретов, веками наслаждавшихся благородной патиной и копотью, подверглись безжалостной чистке. С холстов доносилось возмущенное бурчание: отмытые до неестественного румянца дамы и рыцари ежились в рамах, кривя влажные, пахнущие мыльным корнем лица, и жаловались друг другу на «варварский пилинг». Рыцарские доспехи в коридорах теперь сияли так, что на них было больно смотреть. Более того, смазанные шарниры позволяли им двигаться совершенно бесшумно, что создавало жутковатый эффект: идешь по коридору, а железный истукан за спиной без единого скрипа меняет позу или салютует алебардой. Сам же Аргус, похожий на взбешенного паука, патрулировал вестибюль, готовый растерзать любого, кто принесет на подошве хоть атом уличной грязи. Говорят, вчера он довел двух пуффендуек-первоклашек до истерики просто за то, что они дышали слишком «влажно» рядом с только что натертым паркетом. И вот этот день настал. Когда мы вошли в Большой зал на завтрак, даже привыкшие к роскоши слизеринцы на секунду замедлили шаг. За ночь эльфы превзошли сами себя. Стены украшали гигантские шелковые знамена факультетов, спускающиеся почти до пола. Алый с золотом Гриффиндор, небесно-синий с бронзой Когтевран, солнечно-желтый Пуффендуй и, конечно, наше величественное изумрудное знамя с серебряной змеей. Позади преподавательского стола, словно парус исполинского корабля, реяло полотнище с гербом Хогвартса, объединяющее всех зверей вокруг литеры «Х». За нашим столом царило возбуждение, смешанное с аристократической сдержанностью. Зеленоватый отсвет знамен придавал лицам однокурсников загадочность, хотя темы разговоров были вполне земными. — Слышал, в Дурмстранге подход к обучению… радикальный, — лениво протянул Блейз Забини, с хирургической точностью намазывая джем на тост. — Никаких тебе «защит» от Тёмных искусств. Они изучают сами Искусства. Практично. — Фи, Блейз, вечно тебя тянет в мрачность, — отозвалась Гринграсс, поправляя идеально уложенные волосы. — Вот Шармбатон — это уровень. У них Высшая трансфигурация в основной программе с четвертого курса. И, говорят, манеры там ценят выше, чем умение махать палочкой. Я молча помешивала чай, наблюдая за вихрем чаинок, когда сквозь общий гул прорвался звонкий, до боли знакомый голос с гриффиндорского стола. — …и именно поэтому Г.А.В.Н.Э. — это не просто значки! Это движение за базовые права! Домовые эльфы заслуживают зарплату, больничные и уважение! Паркинсон, сидевшая напротив меня, чуть не поперхнулась тыквенным соком и издала громкий, нарочито презрительный смешок: — Вы слышали эту умалишенную? Защитница ушастых рабов. Чего еще ждать от грязнокр… Договорить она не успела. Моя палочка покинула рукав мантии быстрее, чем девушка успела моргнуть. Твёрдый кончик древесины уперся в нежную кожу прямо под её подбородком, вдавливаясь в мягкую ткань. Вокруг нас мгновенно образовался вакуум тишины. — Закончишь это слово, Паркинсон, — мой голос звучал тихо, но отчетливо, как треск льда, — и следующие две недели ты будешь изъясняться исключительно мыльными пузырями. Большими, розовыми и очень липкими. Глаза Панси расширились, она попыталась отодвинуться, но уперлась спиной в край стола. — Ты… ты защищаешь эту… — она запнулась, заметив, как недобро сузились мои глаза. — Ты угрожаешь своим из-за неё? — Я защищаю свою подругу, — произнесла я, чуть усиливая нажим палочкой, чтобы мои слова долетели до ушей каждого, кто сидел рядом. — И если у кого-то есть проблемы с моим выбором друзей или слуховым аппаратом… Напряжение повисло над столом, густое, хоть ножом режь. — Никто не имеет проблем, — раздался спокойный, чуть скучающий голос. Теодор Нотт опустил «Ежедневный пророк», поверх которого наблюдал за сценой. — Не так ли, Панси? Мы ведь не хотим портить аппетит перед приездом гостей? Я перевела взгляд на Малфоя. Драко сидел рядом с Паркинсон, идеально прямой, как струна. Он медленно поднял взгляд от своей тарелки, посмотрел на испуганную Панси, потом на мою палочку у её горла. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул, лишь левая бровь иронично поползла вверх. Этого хватило. Панси, поняв, что поддержки не будет, поджала губы, став похожей на обиженную жабу, и уткнулась в свою тарелку с овсянкой, словно та стала самой интересной вещью во вселенной. Я медленно убрала палочку, но прятать её не стала, просто положила рядом с чашкой. — Хотя, признаться, — протянул Блейз, разрушая тишину своей фирменной невозмутимостью, — название этой её организации… Г.А.В.Н.Э… Звучит, мягко говоря, специфично. Я бы даже сказал, с душком. По столу пробежали сдержанные смешки — напряжение спало. — О, Блейз, — я позволила себе легкую, сладкую улыбку, отламывая кусочек тоста. — Если тебя так волнует нейминг, я уверена, Гермиона с радостью объяснит тебе все лингвистические и социальные тонкости. Лично. Часа за два. С графиками и диаграммами. Хочешь, я вам организую встречу? Забини картинно вздрогнул: — Пожалуй, воздержусь. Моя психика не выдержит столько… энтузиазма. — А что насчет делегаций? — ловко перевела тему Дафна, чувствуя, что буря миновала. — Когда именно они прибывают? Вечером? Разговор вернулся в мирное русло, но я заметила, как Паркинсон украдкой косится на мою палочку, отодвигая свой бокал подальше. Урок был усвоен. По крайней мере, до обеда.

***

Холодный вечер опустился на Хогвартс не просто сумерками, а плотной, промозглой завесой. Воздух стал прозрачным и звонким, как хрусталь, готовый треснуть от любого громкого звука. Мы стояли перед замком, выстроившись по факультетам, словно оловянные солдатики на полке коллекционера. Впереди, переминаясь с ноги на ногу, дрожали первокурсники, за ними — более стойкие, но уже начавшие синеть старшекурсники. Вся эта композиция напоминала живой амфитеатр, обращенный к чернеющему горизонту. Луна, бледная и безучастная, лишь подчеркивала тот факт, что мы стоим на ветру уже битых полчаса. — Как думаете, на чём они прибудут? — шепнула Селеста, пытаясь спрятать нос в воротник мантии. Её голос дрожал, сбиваясь на стаккато от стука зубов. — Только не на мётлах, — фыркнула Паркинсон. Даже посинев от холода, она умудрялась сохранять выражение брезгливого превосходства. — Представляете делегацию Шармбатона, пересекающую Ла-Манш верхом на вениках в этих их тончайших шёлковых тряпках? Они бы долетели уже в виде ледяных скульптур. Очень эстетично, но совершенно непрактично. Я молча натянула рукава мантии так низко, как только могла, пытаясь спасти онемевшие пальцы. Несмотря на шерстяную ткань и перчатки, холод, казалось, игнорировал законы физики и пробирался прямо под кожу, заставляя тело бить мелкая, противная дрожь. Я уже начала всерьез обдумывать, не применить ли Инсендио к собственному подолу. — Мерлин, Уизли, — раздался за моей спиной тягучий, знакомый до каждой интонации голос. — Ты дрожишь так, что у меня сейчас начнется морская болезнь, просто глядя на твою спину. Ты же не хочешь пропустить всё веселье, свалившись с банальной простудой? Это было бы так… плебейски. Не успела я огрызнуться, как почувствовала странное ощущение — словно меня окунули в тёплую ванну с медом. Тепло заклинания, невидимым плотным коконом, накрыло меня с головы до пят, мгновенно отсекая ледяной ветер. А через секунду на моих плечах, поверх мантии, оказался шарф. Мягкий, безумно дорогой кашемир, пахнущий сандалом, озоном и едва уловимо — дорогим одеколоном. Я замерла, коснувшись щекой мягкой ткани. — Что ты… — начала было я, поворачиваясь, но Малфой лишь закатил глаза, всем своим видом показывая, что его акт благотворительности вызван исключительно раздражением от моей дрожи, а не чем-то иным. — Смотрите! — вдруг истошно завопил кто-то из первоклашек, тыча пальцем в небо. Над верхушками Запретного леса, черными пиками вгрызающимися в небосвод, появилось нечто огромное. Оно заслонило звезды и стремительно неслось к замку, увеличиваясь с каждой секундой. — Дракон! — пискнул какой-то малыш-пуффендуец, вжимаясь в спину товарища. — Не глупи, — отрезала Гермиона где-то слева, в ее голосе звучала смесь восторга и энциклопедической точности. — Это летающий дом! И она была недалека от истины. Из темноты вынырнула гигантская, размером с хороший коттедж, пастельно-голубая карета. Её тянула по воздуху дюжина крылатых коней-паломино, каждый из которых мог бы поспорить размерами со слоном. Вихрь от их крыльев чуть не сбил с ног первокурсников. — Впечатляюще, — протянул Нотт прямо над моим ухом, когда кони с грохотом, напоминающим камнепад, коснулись земли. Копыта размером с суповые тарелки взрыли гравий. Дверца кареты, украшенная гербом — два скрещенных золотых жезла, рассыпающих искры, — распахнулась. Из нее появилась женщина таких габаритов, что Хагрид на её фоне мог бы показаться просто крупным мужчиной. — Мадам Максим, — уважительно, но тихо шепнул Драко. — Директриса Шармбатона. Полувеликанша, хотя она никогда в этом не признается. Скажет, что у неё просто «широкая кость». За ней, словно стайка экзотических птиц, выпорхнули студенты. На них действительно были мантии из тончайшего небесно-голубого шелка. Бедняги жались друг к другу, с нескрываемой тоской поглядывая на теплый, манящий свет, льющийся из окон Хогвартса. Вид у них был элегантный, но откровенно замороженный. — А вот и Дурмстранг, — выдохнула Дафна, кивком указывая в сторону Чёрного озера. Гладкая, как зеркало, поверхность воды вдруг забурлила, словно в озере закипятили воду гигантским кипятильником. Послышался странный, сосущий звук, от которого волосы вставали дыбом. Медленно, величественно, разрывая водную гладь, из глубины поднимался остов корабля. Он напоминал воскресший призрак пиратского галеона: мачты, похожие на обглоданные скелеты, рваные паруса и жутковатое, фосфоресцирующее свечение из иллюминаторов, придававшее воде вокруг мертвенно-зеленый оттенок. — Теперь понятно, почему Снейп настоял на парадных мантиях, — пробормотала я, наблюдая, как с тяжелым стуком на берег падает якорь, а следом перекидывается трап. — Они умеют произвести впечатление. Театралы. По трапу начали спускаться коренастые фигуры, закутанные в лохматые меховые плащи. Вот у кого с дресс-кодом для шотландской осени проблем не было. — Каркаров, — Малфой чуть подался вперёд, его голос стал жестче. — Отец говорил, что он… — Потом, — едва слышно, одними губами оборвал его Теодор, бросив быстрый взгляд по сторонам. — Не здесь. У стен есть уши, а у Дамблдора — ещё и очки-половинки. Директора обменивались приветствиями. Каркаров улыбался, но его улыбка не касалась глаз. В том, как он держался рядом с Дамблдором, было что-то хищное, напоминающее кота, оценивающего, в какую именно часть добычи вцепиться. — Крам! — вдруг судорожно выдохнул кто-то из толпы, словно ему перекрыли кислород. — Это же Виктор Крам! По рядам студентов пробежала волна, похожая на электрический разряд. Девочки (и добрая половина мальчиков) вытянули шеи. Знаменитый ловец действительно выделялся среди своих однокурсников. Он шел чуть ссутулившись, хмурый, с густыми бровями и тяжелой походкой, но в каждом его небрежном движении чувствовалась скрытая, взрывная сила. — Надо же, — хмыкнул Забини. — Выглядит так, будто его только что разбудили, и он очень недоволен этим фактом. Мне он уже нравится. Мы двинулись обратно в замок, следуя за преподавателями и гостями. Тёплый шарф Драко всё ещё лежал у меня на плечах, и, странное дело, холодный октябрьский вечер перестал казаться таким уж противным. Хотя, возможно, дело было в предвкушении грандиозного шоу. Или катастрофы. С Турниром Трех Волшебников разница между этими понятиями обычно стиралась.

***

Большой зал в тот вечер напоминал растревоженный улей, но улей исключительно элитный, где пчелы носили бархат, а мед подавали на золотых блюдах. Тысячи свечей парили в воздухе, отражаясь в начищенных до зеркального блеска кубках, создавая иллюзию, что мы сидим внутри гигантской шкатулки с драгоценностями. Зачарованный потолок сегодня решил подыграть общей атмосфере и демонстрировал глубокое, чернильно-фиолетовое небо, усыпанное звездами, которые казались ярче обычного. Делегация Шармбатона, зябко кутаясь в шали, почти сразу направилась к столу Когтеврана. Это было логично: синий к синему, да и интеллектуальные беседы за ужином француженкам явно были ближе, чем гриффиндорский шум. А вот Дурмстранг… Дурмстранг выбрал нас. Они двигались единым, тяжелым фронтом. Стук их подбитых мехом сапог по каменным плитам перекрывал гул разговоров. От их меховых плащей пахло морозом, морем и чем-то неуловимо дымным, словно от костра в зимнем лесу. Виктор Крам шел впереди, и я видела, как Малфой незаметно выпрямил спину, напуская на себя вид скучающего аристократа, к которому каждый день подсаживаются мировые звезды спорта. Они остановились прямо напротив нас. Тень от фигуры Крама накрыла половину стола. — Мошно присоединиться? — его голос звучал глубоко, отрывисто и с таким тяжелым акцентом, что казалось, будто он ворочает камни. Слизеринцы замерли. Крэбб перестал жевать. — Разумеется, — я вежливо склонила голову, стараясь не пялиться на его знаменитые, вечно нахмуренные брови. — Места достаточно. Я Ракель Уизли. Крам кивнул, принимая приглашение, и тяжело опустился на скамью. Справа от него сел еще один студент — высокий, с тонкими, аристократичными чертами лица и внимательным взглядом тёмных глаз. Он разительно отличался от коренастого Крама. — Виктор, — коротко представился ловец. — А это Стефан. — Восхищен знакомством, мисс Уизли, — Стефан занял место напротив меня. Он снял меховую накидку, оставшись в кроваво-красном мундире. Его английский был безупречен, с едва заметным, чарующим мягким выговором. — Должен признатб, слухи о красоте хогвартских ведьм были сильно преуменьшены. Ваши глаза… — Погода в Хогвартсе должна казаться вам непривычно мягкой, не так ли? — голос Малфоя прозвучал как щелчок хлыста. Он улыбался, но в его серых глазах застыл лед. — Говорят, в Дурмстранге в это время года сугробы уже выше человеческого роста. Стефан на секунду перевел взгляд на блондина, и между ними словно проскочила искра. — Да, холодно, — кивнул Крам, игнорируя напряжение. Он потянулся к кубку. — Шдесь… теплее. Намного. Он сделал глоток и вдруг посмотрел прямо на меня. Взгляд у него был тяжелый, оценивающий. — Фы играть ф кфиддич? — О нет, — я рассмеялась, качнув головой. — С пятью старшими братьями у меня выработался инстинкт самосохранения. Я предпочитаю безопасную позицию наблюдателя. — Должно быть, это делает вас превосходным… аналитиком, — Стефан снова подался вперёд, игнорируя недовольное лицо однокурсников. Он подпер подбородок рукой, всем своим видом показывая, что я — единственный интересный объект в этом зале. — Наблюдатели часто видят то, что упускают игроки. — Действительно, — Нотт, сидевший слева от меня, невозмутимо развернул льняную салфетку. — Ракель прекрасно разбирается в тактических схемах. Помнишь тот разбор игры «Паддлмир Юнайтед», Драко? Она предсказала исход матча на десятой минуте. Я мысленно поблагодарила друга. Группа поддержки работала слаженно, как часы. — Виктор, — Драко решил, что лучший способ нейтрализовать Стефана — это переключить внимание на звезду. — Ваш финт в финале Чемпионата Мира был великолепен. Профессиональные ловцы до сих пор обсуждают технику исполнения. Отец говорил, что Министр магии чуть не проглотил сигару от неожиданности. Крам пожал мощными плечами, словно речь шла о том, как он почистил картошку, а не о маневре, вошедшем в историю спорта. — Финт простой. Глафное — не бояться. Земля твёршая, но страх твёрше. — Как и в Турнире, полагаю? — вставила Селеста, во все глаза глядя на болгарина. — Турнир… другое, — Крам нахмурился еще сильнее, его лицо стало похожим на грозовую тучу. — Более слошный. Люди… меняются там. — Говорят, испытания требуют исключительной… сообразительности и умения находить подход к сложным загадкам, — Стефан снова перевел тему на меня, его улыбка стала чуть шире. — Мне кажется, мисс Уизли, вы бы идеально подошли на роль… музы для чемпиона. Малфой рядом со мной скрипнул вилкой по тарелке так, что у Паркинсон дернулся глаз. Что с ним сегодня? — Статистика прошлых турниров впечатляет, — ледяным тоном произнес Теодор, наливая себе тыквенный сок с видом сомелье. — Особенно случай 1792 года. Тогда василиск, которого «сообразительные» организаторы решили использовать в качестве испытания, покалечил судей. Надеюсь, в этот раз обойдется без рептилий класса ХХХХХ. — Вы планируете участвовать? — спросила я Крама, пытаясь разрядить обстановку, которая накалялась быстрее, чем котел у Лонгботтома. — Да, — он коротко кивнул, отламывая кусок хлеба. — Шесть школы. — Турнир — прекрасная возможность продемонстрировать… разные таланты, — протянул Стефан, и его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на губах чуть дольше, чем позволяли приличия. — Мисс Уизли, может быть, после ужина вы покажете мне замок? Я слышал, астрономическая башня особенно прекрасна ночью… — Крам, — громко и отчетливо перебил его Малфой, резко подавшись вперёд и перекрывая Стефану обзор своим плечом. — Как вы оцениваете шансы других школ? Шармбатон выглядит… хрупко, не находите? Стефан откинулся на спинку скамьи, и в его глазах заплясали веселые бесята. Я же спрятала нервную улыбку в кубке с соком. В разговор вмешалась кавалерия в лице Селесты. Она, видимо, решила, что смотреть на то, как Малфой превращается в разъяренную фурию, забавно, но непродуктивно. — Стефан, — мурлыкнула она, изящно подаваясь вперед. Движение было рассчитано с геометрической точностью: она не только перекрыла болгарину обзор на меня, но и весьма выгодно продемонстрировала линию декольте. — Оставьте Ракель в покое, она у нас известная скромница. Лучше расскажите мне о том, что действительно волнует умы… Стефан моргнул, вынужденный перефокусировать взгляд. Перед ним сидела эффектная брюнетка с горящими глазами, которая смотрела на него так, словно он лично изобрёл заклинание вечной молодости. — И что же волнует умы? — переспросил он, уголок его губ дрогнул в заинтересованной улыбке. Мужское эго — зверь простой: его нужно кормить, и Селеста принесла банкет. — Ваши легендарные дуэли, разумеется, — она подперла щеку рукой, зеркаля его позу. — Говорят, в Дурмстранге в расписание входят дисциплины, от которых у нашего завхоза Филча случился бы сердечный приступ. Это правда, что вы практикуете боевую магию с первого курса? Стефан окончательно развернулся к ней, забыв про «музу» и «астрономическую башню». Внимание красивой девушки, которая с придыханием спрашивает о твоей крутости, — ловушка безотказная. — Не с первого, — поправил он, но голос стал мягче, бархатистее. — С первого мы учим теорию. Практика начинается позже. Но да, у нас… жестче. Огонь должен закалять. — О, я обожаю огонь, — прошептала Селеста, и я поклялась бы, что видела, как Нотт едва заметно закатил глаза, отпивая сок. — А замок? В книгах пишут, что он скрыт в горах и его невозможно найти на картах. Звучит так… уединенно. И романтично. — Там холодно, — буркнул Крам, не отрываясь от тарелки с гуляшом. Кажется, еда интересовала его куда больше светских бесед. — Холод — это лишь повод найти способ согреться, не так ли? — парировала Селеста, не сводя глаз со Стефана. Тот расплылся в улыбке чеширского кота, который добрался до сметаны. — Вы правы, мадмуазель… — Селеста, — подсказала она. — Селеста, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Наш замок действительно скрыт. Это делает его… особенным. Меньше света, больше теней. Вам бы понравилась наша библиотека. Малфой рядом со мной шумно выдохнул, словно воздушный шар, из которого выпустили воздух. Напряжение в его плечах спало, хотя он все еще держал вилку так, будто это был кинжал. — Ты видела? — прошипел он мне на ухо, пока Селеста и Стефан увлеченно обсуждали преимущества меховых мантий перед шерстяными. — У этого парня инстинкт самосохранения отсутствует напрочь. Что он о себе возомнил? — И получил бы международный скандал еще до начала Турнира, — шепнула я в ответ, незаметно пихнув его локтем. — Скажи спасибо Селесте. Кажется, она нашла себе новую игрушку на этот семестр. — Лишь бы эта игрушка не пыталась увести ее в «тени» Дурмстранга, — хмыкнул Теодор, наблюдая, как Стефан уже что-то чертит пальцем на столе, объясняя Селесте расположение их стадиона, а та слушает так внимательно, словно он открывает ей тайну философского камня. Крам тем временем доел гуляш, отодвинул тарелку и впервые за вечер посмотрел на Малфоя с чем-то похожим на интерес. — Этот… Поттер, — произнес он, и фамилия прозвучала тяжело, весомо. — Он тоже здесь? Мы с Драко переглянулись. — Откуда ты о нем знаешь? — не удержалась я. — В смысле, понятно, что Гарри знаменитость здесь, в Британии, но я думала, в Дурмстранге другие герои. Вопрос повис в воздухе. Драко чуть скосил глаза, явно разрываясь между желанием съязвить по поводу Поттера и необходимостью поддерживать статус аристократа, которого не волнуют «знаменитости». Крам медленно вытер рот салфеткой. Его движения были тяжелыми, скупыми, словно он экономил энергию для полетов. На земле он казался неловким, будто гравитация действовала на него сильнее, чем на остальных смертных. — Мир тесен, — буркнул он, и его густые брови сошлись на переносице. — О его… смешной победе в детском фозрасте слышали по фсему миру. Малфой посмотрел на Крама с неожиданным уважением, будто тот только что сообщил, что Малфой-мэнор признан восьмым чудом света. Кажется, это было лучшее, что он слышал за последнюю неделю. — «Смешной победе»? — переспросил Драко, смакуя каждое слово. — Мерлин, мне уже нравится этот парень. Крам пожал плечами, не замечая восторга моего соседа. Для него это была просто констатация факта, лишенная эмоциональной окраски. — Младенец побеждает феликого тёмного мага, — продолжил болгарин с тем же выражением лица, с каким обычно читают инструкцию к котлу. — Это звучит как анекдот. Или как плохая сказка. У нас говорят: «Удача — это для дураков, сила — для магов». А тут… чистая случайность. Рикошет. И теперь фсе носятся с ним, как с писаной торбой. Мне интересно посмотреть, стоит ли он чего-то без сфоей легенды. — О, поверь мне, — протянул блондин, наклоняясь ближе к столу, его глаза хищно блестели. — Без легенды он стоит ровно столько же, сколько флоббер-червь в засуху. Поттер — это ходячее недоразумение в очках. Если бы не его друзья и феноменальное везение, он бы не пережил и первого курса. Стефан, оторвавшись на секунду от декольте Селесты, хмыкнул: — Значит, конкуренции не будет? — Если только в соревновании «кто быстрее потеряет сознание при виде дементора», — ядовито заметил Теодор. Крам задумчиво кивнул, словно внося данные в мысленное досье. — Понятно. Герой из папье-маше. Я вздохнула, ковыряя вилкой остатки пирога. Бедный Гарри. Он еще даже не подозревал, что международная делегация уже заочно списала его в утиль, а Малфой готов стать председателем фан-клуба Виктора Крама исключительно на почве общей скептической оценки способностей Избранного. — Только не говорите это при гриффиндорцах, — посоветовала я. — Томас может попытаться вызвать вас на дуэль чести. А это зрелище не для слабонервных. — Томас? — переспросил Крам. — Смуглый? — Он самый. — Он смотрел на меня так, будто хотел съесть, — равнодушно заметил Крам. — Я думал, он голоден. Малфой тихонько фыркнул в кулак, и я поняла, что лед между Слизерином и Дурмстрангом официально растаял. Ничто так не сближает, как обсуждение некомпетентности Поттера за хорошим ужином. Вечером спальня Слизерина напоминала декорации к готическому спектаклю. Полумрак здесь был не просто отсутствием света, а густой, почти осязаемой субстанцией, разбавленной лишь зеленоватым свечением серебряных ламп и ленивым, уютным потрескиванием камина. За толстым стеклом окна безмолвно колыхалась тёмная вода Чёрного озера, иногда прижимая к стеклу любопытные щупальца гигантского кальмара, что создавало атмосферу исключительной приватности — или, если хотите, подводной тюрьмы класса люкс. Мы уже сменили школьные мантии на пижамы. Я предпочла простую, струящуюся хлопковую двойку цвета грозового неба, в то время как Селеста облачилась в нечто кружевное, полупрозрачное и воздушное. В таком наряде было бы уместнее принимать королей, подписывать капитуляции вражеских армий или позировать для обложки «Ведьмополитен», но никак не просто спать. Я медленно расчёсывала волосы перед старинным зеркалом в тяжёлой раме, наблюдая, как подруга с видом королевы в изгнании совершает свой вечерний ритуал. Она наносила ночной крем с такой торжественностью, словно это была не увлажняющая эмульсия с экстрактом лунного камня, а елей для помазания на царство. Вопрос вертелся у меня на языке с того самого момента, как мы покинули Большой зал, и я решила, что хватит его мариновать. — Слушай, — начала я, откладывая гребень, который с легким звоном ударился о полированную поверхность столика. — А что это за аттракцион невиданной щедрости и благодушия был сегодня за ужином? Я про тебя и этого Стефана из Дурмстранга. Ты на нем практически висела. Это какая-то особая, секретная чистокровная техника укрепления международных связей? Или ты решила коллекционировать суровых северян? Селеста замерла с изящно отставленным мизинцем у виска. Она поймала мой скептический взгляд в отражении зеркала и закатила глаза так картинно и глубоко, что я всерьез испугалась, не останутся ли они в таком положении навсегда, открыв нам вид на ее безупречно работающий мозг. — Я тебя спасала, дурочка, — выдохнула она тоном святой мученицы, которой в сотый раз приходится объяснять азбуку нерадивым студентам маггловского университета. — Этот меховой дикарь положил на тебя глаз сразу, как только его задница коснулась скамьи за нашим столом. Он смотрел на тебя так, будто ты — последний, самый сочный кусок стейка средней прожарки в голодный год, а он не ел с прошлого Рождества. Я фыркнула, разворачиваясь к ней на стуле и скрещивая руки на груди. — Глупости какие. У тебя разыгралось воображение. Он просто вежливый… по-своему. Ну, знаешь, суровый северный этикет: смотреть прямо, не моргать, дышать громко. — Вежливый? — Селеста резко развернулась ко мне, взмахнув баночкой с кремом как опасным магическим артефактом. — Ракель, очнись! Если бы я вовремя не вмешалась и не отвлекла его своим декольте и невероятно увлекательной светской беседой о погоде в горах Болгарии, Нотт с Малфоем заавадили бы его прямо над тарелкой с йоркширским пудингом. Ты вообще видела их лица? Там же можно было читать некролог! — Брось, скажешь тоже, — отмахнулась я, забираясь под прохладное одеяло и взбивая подушку. — Хотя… если честно, я тоже заметила, что они какие-то нервные были. Драко чуть вилку в узел не завязал, когда Крам заговорил, костяшки побелели так, будто он держал палочку в дуэли. А Тео… Тео вообще смотрел в одну точку, не мигая, как маньяк перед нападением. Жутковато. Странно все это. Может, магнитные бури? Или это тяжелая аура Дурмстранга так давит на нашу тонкую душевную организацию? Селеста медленно, с пугающей аккуратностью опустила баночку на прикроватную тумбочку. Она посмотрела на меня с непередаваемой смесью жалости, материнской заботы и дикого восторга, словно на редкого, пушистого, но совершенно бестолкового зверька, который пытается грызть камень вместо ореха. — Ты правда не понимаешь, Ракель? — тихо, почти шёпотом спросила она, наклонив голову набок, отчего свет лампы заиграл в её локонах. — Или ты притворяешься ради моего развлечения? — Что не понимаю? — я искренне не въезжала, чувствуя себя первокурсницей на зельеварении. — Что они не любят чужаков? Это и так понятно, это же Слизерин. Мы никого не любим, кроме себя и, может быть, редких сортов виски. Селеста помолчала секунду, внимательно изучая мое лицо, а затем на ее губах расплылась хитрая, довольная улыбка Чеширского кота, только что укравшего все сливки в графстве. Она погасила свет со своей стороны, погрузив комнату в уютную тьму, и сладко, с хрустом потянулась. — Знаешь, я не буду разрушать интригу. Это было бы преступлением против искусства драмы. — Эй! — возмутилась я, приподнимаясь на локте. — Так нечестно! Договаривай! — Ну уж нет, — ее голос в темноте звучал до неприличия довольно и бархатисто. — Это будет лучше любого слезливого романа в мягкой обложке, который я читала летом на Ривьере. Я морально запасаюсь попкорном и занимаю место в первом ряду. Буду наблюдать за развитием событий. Спокойной ночи, слепая моя. — Я не слепая! — буркнула я в подушку, чувствуя, как щеки предательски теплеют от непонятного смущения. Ответа уже не последовало, только тихое, сдавленное хихиканье и звук задергиваемого полога, отрезавшего меня от мира и от ответов.