Ne partez pas.

Запах Земфиры ещё остался на подушке — эту подушку она и сжимает в руках, утыкаясь в неё лицом и вдыхая шлейф никотина на ней. Даже под одеялом холодно: на улице первый сильный дождь, гроза — по-апрельски шумная и свежая. Дышать практически невозможно: горло сжимают беззвучные всхлипы, а попытки сделать глоток воздуха превращаются в задавленное сопение. Она поджимает ноги ближе к груди не только от холода. Тело трясёт, а ресницы дрожат — наверное, и белая наволочка подушки будет утром в тёмных разводах. В голове так быстро меняются мысли, что кажется, сердце бьётся с ними в унисон. Ещё один грохот грома. А ей страшно. Страшно так, как боятся смерти. Вся обстановка напоминает ей только неминуемую гибель — и не для себя, для Земфиры. Как та вернётся обратно, если тучи скрыли даже луну? На улице точно совершенно темно. Женщина знала, что нужно думать на отвлечённые темы, но как? Единственное, самое тихое и обжигающе больное, на чём могли остановиться мысли — это разговоры с психиатром к которому начала недавно обращаться. — Рената, расскажите о сегодняшнем дне. — Как я уже и говорила, сегодня была последняя постановка в этом сезоне. Я волновалась на её прогоне, но всё прошло хорошо. — Рада за это. Получается, у вас сегодня был хороший день? — Не совсем. Земфира вышла на поклон и была нетрезва, как и обычно… Она прикусила губу и зажмурила глаза. Она думала, что сейчас перед глазами появятся лица людей, смотрящих непонимающим взглядом на сцену, но под закрытыми веками было темно. — Вас беспокоит то, что она употребляет такое количество алкоголя? — Да. Как может не беспокоить, если она — мой любимый человек, хотя я на неё очень зла. Этому доказательства были наглядные: на кухне на полу ещё блестели осколки от двух бокалов — убирать их хотелось голыми руками. — Она начала много пить после того, как мы уехали из России. Сначала — по несколько бокалов в неделю. Я думала, что всё нормально — она всегда пила примерно столько. А сейчас… Несколько бокалов в день. — Пытались ли вы как-то это решить? — Я… да, пыталась. Я говорила с ней, ругалась, ставила ультиматумы, умоляла, истерила. Ничего. Если бы не дождь, она непременно прямо бы сейчас вышла на балкончик с резными перилами и закурила сигарету. — Я остаюсь, потому что люблю. Потому что знаю, что если уйду я, то она достигнет точки невозврата. Я не позволю этого… Я спасу её. Хотелось и вправду верить, что спасёт. Что найдёт ключик и от этой двери. Пока его не было — эту дверь Рената держала кровоточащими пальцами уже несколько лет, и скоро кости в руках могут сломаться. — Как думаете, почему она пьёт? — Не знаю. Она говорит, что не может жить по-другому, ибо не умеет. Но раньше она не пила столько. Я не понимаю — как она раньше умела, а сейчас — нет. Воздух почему-то начал ускользать. Она судорожно вдохнула, от чего по телу прошёл электрический разряд. — Но она совершенно другой человек во время своих концертов — единственное время, когда она не прикасается к алкоголю, а лишь к сигаретам. И то это длится не более недели. Слёз уже не оставалось. Она просто всхлипывала, царапая и врезаясь в кожу ногтями в попытке удержать себя в реальности. — Какие у вас планы на отношения с ней? — Держать и спасать её, пока не умру сама. Я клянусь, если понадобится — сдам её в больницу. Если нужно будет — уйду. Я готова на любые шаги, только бы она жива и, по возможности, здорова. Шаги. В коридоре послышался стук обуви, и, кажется, это была не кошка, а открывающаяся входная дверь. Рената моментально распахнула глаза, тыльной стороной ладони попыталась вытереть тушь, но, поняв, что времени крайне мало, решила бросить это дело. Актриса взбила подушку Земфиры и поменяла её местами со своей, чтобы на подушке певицы не было следов от истерики. После чего снова легла и сделала вид, что спит, хотя тело её было напряжено, как тетива. Рамазанова попала под дождь — не только там оказалась, а ещё и постояла немного у подъезда, чтобы немного протрезветь — средство весьма действенное. Когда она вошла в квартиру, её встретил лишь холод и тишина. Причём холодно было взаправду — неужто Литвинова открыла окно? Сняв насквозь промокшее пальто и обувь, женщина направилась на кухню. Выругавшись при виде разбитого стекла, она, филигранно обойдя его сбоку, наконец налила себе воды. Гипнотизируя стакан взглядом тёмных глаз, певица вспомнила об Эркюле — животное могло пораниться об осколки, а что хуже — съесть. С тяжёлым вздохом стакан опустился на столешницу, а сама Земфира пошла убирать стекло, параллельно проверяя местоположение кота. Пора идти спать. Кот был спасён, а Земфира устала. В квартире было подозрительно тихо — неужели Литвинова не проснулась от хлопка входной двери или от звука шагов? Сон у женщины до невозможности чуткий, а тут — ни единого признака жизни. Рамазанова подошла к двери в спальню, и рука её зависла над дверной ручкой. Заходить внутрь было стыдно, ведь она опять сегодня ушла незнамо куда, а до этого ещё вышла пьяной на поклон. Последнее, впрочем, волновало её не сильно. Досчитав сначала до пяти, потом до десяти, а потом отсчитав до трёх, она быстро надавила на ручку и буквально распахнула дверь , сразу мысленно отругав себя за то, что, может быть, Рената спит. Женщина теперь уже осторожно прикрыла дверь, но не стала закрывать полностью, чтобы, если что, кот не побеспокоил их покой. Певица осмотрела комнату как будто в первый раз: книжный шкаф и дотошно — каждую книгу, куст какого-то растения со сложным названием, которое получило имя режиссёра, которого Земфира не знала, даже шторы — всё, кроме кровати. Литвинова не шевелилась, вроде как дышала и, возможно, спала. Последнее напрягало Разоманову больше всего, ведь если Рената не спит, то сейчас они будут ссориться, а если спит и проснётся — то тоже. Ничего из этого не хотелось. Морально готовясь к очередному скандалу, женщина как сконфуженно повернула голову, а после — и всё туловище. — Ре... — тихо позвала певица. Никакого ответа. Спит или притворяется. Что бы то ни было, возможно, скандала и не будет. Земфира на цыпочках прокралась до кровати, вздрагивая от каждого скрипа, после чего расстегнула рубашку и бесшумно положила ткань на прикроватную тумбочку, легла на саму кровать и сразу повернулась к Литвиновой, затаив дыхание. Но Рената всё так же мирно лежала, отвернувшись к стене. Земфире просто было непонятно, как соратница, всегда спавшая, свернувшись в комочек и обхватив руками подушку певицы, вдруг переместилась на другую сторону кровати. — Ре... — ещё раз тихо, почти что неосознанно прошептала Рамазанова. Без ответа. Земфира сверлила взглядом спину с выделяющимся позвоночником и белые волосы, раскиданные по подушке. В комнате не было холодно, для певицы, несмотря на открытое окно, было даже душно. Но безумно хотелось протянуть руки и подтянуть Ренату к себе, вплотную. Но как она могла допустить такую мысль, когда сама Литвинова спит (всё же, наверное, да) и точно проснётся — и будет скандал. Очередной скандал. И он будет из-за неё. Это — к счастью или к сожалению — Рамазанова понимала отлично. Не понимала только, как актриса до сих пор не возненавидела её, как до сих пор остаётся рядом, каждый день пытаясь спасти. Почему Рената не ушла? Эта мысль заставляла и злиться, и сжимала сердце до того, что оно, кажется, переставало биться. Земфира знала: Литвиновой лучше уйти. Нужно это сделать. Но певица же бы и умоляла её остаться, падая на колени, потому что это и есть самый страшный кошмар — похуже смерти, войны и алкоголя. Тёмные глаза как-то сами собой заблестели, дышать становилось больно. Единственное спасение — это женщина, лежащая напротив. Как будто бы инстинктивно Разоманова схватила руками тело Литвиновой и дёрнула на себя. — Земфира? — послышался знакомый, чуть напуганный голос. — Да. Прости за то, что так резко, — выдохнула певица, обвивая руками талию женщины и утыкаясь головой в плечо. — Нет, ничего. — Ты спала? — Я хотела не спать, но в итоге действительно уснула. Когда ты пришла? Я думала, ты не придёшь. — Около полутора часов назад. Извини за то, что ушла тогда. Мне не следовало так поступать, — призналась Земфира, поцеловав плечо актрисы, от чего та невольно вздрогнула. — Всегда извиняешься. — Единственное, что я могу. — Нет, — настойчиво отрицала актриса. — Ре, может, мы сегодня не будем ругаться... — Значит, поругаемся завтра, — закончила женщина, чей голос, избавившись от сонной пелены, стал привычно жёстким. — Ладно, давай завтра, — удручённо согласилась певица. — Как прошёл концерт? — А тебе действительно интересно? — хмыкнула Рената. — Да. — На удивление неплохо. Пока ты нажиралась, мы играли недурную постановку, и актёры хорошо поработали — они не как ты выразилась, "аферисты", — едко ответила блондинка. — Признаю, я была не права, — прошептала певица вдыхая запах чего то сладкого и желая прижать женщину ещё ближе. — Как всегда. Разговор нужно было переводить в другое русло — это Земфира понимала точно, ибо концентрация едкостей в воздухе была больше, чем кислорода. — Ну хочешь... — Разоманова замялась, потому что сама не знала, что можно предложить. — Я тебе спою? — Ты редко предлагаешь, — больше удивлена, чем ядовита, произнесла актриса. — Да, но ты хочешь? — Да, давай, хочу, — попросила Литвинова. Земфира, конечно, не так гладко — оттого что не распевалась, — но так привычно начала петь строки любимой песни: — Пожалуйста, не умирай, или мне придётся тоже. Ты, Рената, сразу в рай, а я не думаю, что тоже. Земфире всегда хотелось спеть именно так — даже если песня была написана до знакомства с самой Литвиновой, она навсегда будет посвящена ей. Слишком правдивый текст. Единственный смысл жизни и единственная надежда для Земфиры — это Рената. Единственная слабость больше, чем алкоголь, и, возможно, единственное спасение. Литвинову самый желанный голос успокоил, он будто стирал воспоминания и обиды. Слышав его уже 21 год, она до сих пор не устала, даже наоборот — нуждалась в нём лишь больше. После окончания песни блондинка произнесла: — Спасибо. — Не за что, ты же знаешь, что все песни и так для тебя. — Да, но сейчас это ощущается иначе. — Как же? — Как что-то необходимое, — просто ответила актриса. — Я не верю твоим обещаниям, но твоим песням не могу не верить, хотя обычно лучше чтобы они были неправдой