Вопросы Смерти.

      Ни с чем не сравнимое чувство.       Когда страх и испуг встречаются с красноречивым «да и чёрт с ним» и с романтичной фантазией о безоблачном небе над головой, в итоге приходя к какому-то умиротворению.       Никита лежал на поляне в мокрой траве, полностью закрывавшей его от острых хищных глаз, вырисованных на коре длинных, надменных берёз, и выдавал своё местоположение только редкими, еле замечаемыми облачками тёплого дыхания. Но на него уже никто не нападёт. Он — бесполезная добыча. Он не сможет уважить никакой голод своего палача: ни с места сдвинуться, чтобы убежать; ни устроить ему достойный ужин в эту лунную ночь.       Парень умирал — вот, о чём шептала тишина вокруг. А может, и не она — кто знает, шёпот эфедриновый, с эхом, ничего не разобрать. Вдруг это всякие призраки, искажённые готичным жутким чем-то, что уже начало разъедать мозг, уподобляясь опарышам. Белым и шевелящимся. Разносящим неуловимые склизкие звуки поедания чего-то мягенького. Уже чувствуете, как они бегают у вас под кожей?       — Никита, — раздался голос со дна головы.       Парень как будто до этого дремал, а сейчас вдруг проснулся и почувствовал всё: и могильный холод, шепчущий о смерти, извиняющейся за вторжение в личное пространство со спины; и боли в теле, кричащие о жизни, текущей в нём параллельно с сосудами и нервами, вытекающей через их концы. А картинка перед глазами — реальность, а не выдуманная предсмертным гниением сознания бренность со вселенской примесью эпилептической агонии. Он слишком долго был в таком состоянии — состоянии смерти. Сейчас, когда тело вновь почувствовало возможность делать живые вещи, в новинку плескалось неуправляемое, которое может мыслить, задавать вопросы, не обращать внимание на ощущение опасности и подняться из угловатой травы, ломая позвоночник от нагрузки.       Кем был… этот Никита?       — Никита, — шёпот материализовался то ли близко, то ли далековато от места, где трава уменьшилась, открывая пейзаж из берёз. Тьма глаз, численная али смоляная — непонятно, вырезанная клыками самой смерти на каждом пятне белой коры, острыми, угловатыми зрачками разрезала его крохотную фигурку, которую ничего не защищало. Которая ничем не защищалась. Вопрос был Шулой: — Ты с нами?       Под бёдрами и ладонями лежало место смерти, пугающее вдруг ожившие нервные окончания своими холодными взглядами и каменными искажениями. Они как будто и сами сейчас поглощали тело, превращая жизнь в вечную статую, творцом которой будет считаться война.       — Нет, — вдруг ответил тот самый Никита, который превозмог свою слабость и посмотрел прямо в чёрные глаза, бездушно существующие на белоснежном челе.       — Тогда уходи обратно, — бесчисленный шёпот повторился ещё и ещё, пока за спиной не закончилось место для появления новых и новых источников. Силуэты подняли одну из своих рук и выставили указательный палец. Берёзы зашатались, глаза на коре забегали, не зная, на кого смотреть, а контуры стволов зарябили от вибраций голосов, принося каждой частичке отсутствие баланса. Никита обернулся назад, чувствуя, как грязная ткань формы трётся о бока и шею, и увидел безграничное ничего.       Умиротворение сошло на нет. А тело полностью заполнилось усталостью его смертной и неумершей души, ломотой самих костей и связок мышц, а потом ещё и начало тонуть в густой траве, вдруг ставшей такой мягкой, избавленной от всех своих режущих концов. Никита обернулся ещё раз, но увидел только поле. Безграничное в своей таинственности и одновременно невероятно мелкое из-за тумана, который крался на расстоянии аккуратно и преступно, собираясь напасть с ножом.       Он всё ещё не пытался ни от чего скрываться. Но не поверите. Теперь его существование — отличная добыча для мистики, витающей вместо воздуха. Теперь он может убежать, давая вдоволь насладиться погоней. Теперь его можно сожрать, давясь от жизни, встретившейся со смертью.       — Никита, — не из головы. Голос один-единственный. Откуда-то там. Далеко-далеко. За пределами вообще этого странного места. Где?...       Никита обернулся, чувствуя всей душой эту тесноту тела, которому не хватает места для взрыва эмоций, для стихания их бури. А оттого и в груди что-то сдавленно болит — то ли мышцы, то ли кости, то ли сердце — переворачивается в конвульсии и одновременно замирает в кататоническом ступоре. Столько всего он чувствовал, что даже не мог осознать ничего, кроме возможной причины. Единственной причины, которая могла привести его в такое состояние даже после смерти. Или до неё.       Надо идти ва-банк. Парень набрал странной мыльной субстанции в лёгкие и заорал, что есть тишины и слабости в его горле:       — Давид! — раздался ли крик на самом деле или просто эхом остался стоять в голове — не важно.       — Никита, — раздалось снова, принося осознание, прыгающее от опасной затеи. Парень сорвался, старясь не потерять источник звука, чувствуя хищную поступь у себя за спиной, оставляя такие яркие следы из собственных чувств, из живого и животного страха, из живого и животного желания. Из живого и животного.       Туман испугался и мягко исчез на внушительное расстояние, заметное только при его сером движении, открывая в бесконечной дали белую точку.       — Никита, — сказала она, становясь ближе и раскрывая руки для безопасных объятий, в которые парень влетает со всей дури, желая спастись от опасности, знающей о его существовании.

***

      — Я скучал по тебе, — Давид стоял рядышком и касался локтём другого локтя.       Мир вокруг незначительный и тихий. Только, знаете, тихий по-настоящему, когда шума нет изначально, а не когда что-то закрывает цинковый гроб, даря только призрачное ощущение единения с собой и оторванность от внешнего мира толщами земли. Откуда Никита знает, какова на вкус эта мёртвая тишина? Всё просто — он был мёртв. Может, не душой, но телом точно смог погрузиться во все ужасы, нескончаемые импульсы мозга, судороги и то самое безразличие к собственной жизни, когда смотришь на небо над головой и ничего не хочешь.       Сейчас он смотрел на водную гладь городского штиля, ловил носом и открытыми участками кожи случайные взгляды ветерка. Но поднял свой и понял, что безразличие отсутствует, а желание… оно давится в груди от самого себя, заставляет руки дрожать, а губы — ухмыляться от всех светлых чувств, которые мягко ложились на красноватое от лёгкого смущения лицо вместе со светом фонарей. Не только фонарей.       Никита повернулся к своему другу и хитро заглянул в чужие глаза с полной уверенностью в том, что встретит там нечто живое, тёплое, щедро политое шоколадом и тем самым, индивидуальным, что раскрывается временами только при вот таком, приземлённом общении. У Давида было очень красивое лицо в свете желтоватых фонарей и спокойной ночной темени. И смотрело оно точно так же, наверняка наблюдая за воздушным голубоватым снегом с хитрецой белой глазури, отдаваясь чему-то мягкому в груди.       Пара движений легко пронеслась во времени — и парень уже обнимал своего друга, сминая его спину в своих руках и красноречиво прислоняясь щекой, желая наконец избавиться от тесноты в груди и разделить чувства, бушующие и дрожащие. Давид мгновенье потупил, а потом тоже обнял, поглощая теплоту и некое чувство, тоже прислоняясь щекой к мягкой шее.       — И я по тебе скучал.       Смерть напала на Никиту, но не смогла его заполучить. И все те ужасы теперь казались неважными, чего толку про них помнить, если здесь и сейчас у тебя под руками та самая трепетная причина. Единственная причина, чтобы любить жизнь дальше. Чтобы любить.       Два года уж прошло, а они до сих пор отойти не могут. Живут так, как будто только вчера парня с того света достали, не отходят друг от друга дальше десяти метров, одну квартиру снимают, активно ведут совместную жизнь, радуясь каждому дню и разговору, раскрывающему их характеры с любой стороны. Каждая из них совершенно не совершенна, но и от того же прекрасна и восхитительна. Как будто заставляет полюбить.       Так сильна связь, что сама Смерть появилась за их спинами с чёрной улыбкой на белом лице и спросила:       — А по мне вы скучали?