salvation

бедствие всегда приходит незваным. инсин закрывает глаза, мелко потряхивает запястьем. больше он никогда не окажется в могиле, не вздохнет с наслаждением душноватый воздух лофу полной грудью. он продолжает ходить по земле неприкаянной тенью, но теперь он не чтёт традиции, не особо чувствует холод и забывает всё, кроме имён. имени. в нём совершенно ничего не осталось, кроме всепоглощающей теплоты мары и ненависти. как и любое бессмертное создание, он обречён - и всё равно он пытается. хотя ни одна попытка никогда не имела смысла (это всё равно, что надеяться на ствол в упаковке злакового завтрака в качестве подарка), он продолжает истошно звать смерть. без-ре-зуль-тат-но. сжечь себя - пламя лизало его окутанное милостью яоши тело как самую сладкую карамель. он мог бы гореть вечно, мог бы целое "навсегда" (до ближайшего ливня) пропитывать воздух запахом жареной плоти. проткнуть себя - пузырящиеся лёгкие, море крови, хлюпающие звуки разодранных мечом мышц. скинуть себя со зданий разной высоты, выжрать целую краденую у лекарей сумку сомнительных лекарств, не раз почувствовать на языке и у виска тяжесть пистолета, его холодное дуло, глотать ледяную воду в озёрах, разрываясь внутри под её давлением, разбить глупую наивную голову, сунуть её же в печь. ничего из этого не приносит облегчение - спустя несколько оборотов минутной стрелки он восстаёт. не красиво, как феникс из пепла, а как мертвец вышибает лёгкий слой почвы своей бледной рукой. то есть неправильно по всей своей сути - это не является его спасением, ему не легче и никогда не будет. милый, глупый мальчишка пытался донести самому милостивому и жизнерадостному божеству, что он не хочет этой вечности, нагло всунутой ему промеж рёбер. конечно яоши, такое бесконечно доброе и считающее, что каждое, даже самое-самое хиленькое жалкое созданьице должно быть на этом свете, лишь снисходительно хихикает и продолжает взирать на свое драгоценнейшее творение. инсин разумен, сопротивляется, беснуется и поэтому так ценен, так прелестен в своей непокорности, так важен для жизни, что смеётся ему в лицо. он - бесславное, но определенно дорогущее, безобразное порождение безумия и отличается от остальных мерзостей изобилия. горячая, почти расплавленная сама собой корона, подгорающая ткань фаты влюбленного во все формы существования эона, позолоченные пяльцы в руках бесконечности. так никем и никогда не отпетый, инсин, изрядно повалявшийся в грязи и попавший в капкан из ветвей скверны изобилия, однажды просыпается блэйдом. постепенно, медленно сознание заново включается, а по телу начинает нарезать круги горяченная кровь по раскаленным сосудам, прямиком в навечно замершее сердце. теперь он выглядит иначе - чернеющий копотью сальный пучок волос, лопнувшие сосуды в пожелтевших белках глаз, подрагивающие руки с синеватыми пальцами и намертво въевшийся в кожу лица посмертной гипсовой маской грязно-серый оттенок смерти, так жёстоко обошедшей его стороной. блэйд хоронит последнее воспоминание инсина глубоко в своём небьющемся, сухом сердце; хоронит смоль чужих волос, взгляд с океанской тоской, его запах сырости, прохладу рук с еле заметными чешуйками, некогда заключавших инсина в бережных объятиях. блэйд усмехается со вселенской горечью - в настоящем это больше не имеет значения. теперь он может только ненавидеть, искать и бежать за юношей с его глазами, упрямостью, хладнокровием. блэйд, этот тухлый кусок мяса, с истекшим на несколько веков сроком годности, окончательно становится песчинкой в самодельных часах госпожи судьбы. он вверяет то, что от него осталось именно ей, когда элио протягивает ему руку помощи. яоши напоследок целует его ослабевшее под гнётом вечной жизни тело и блэйд видит под веками выженное алое марево, чувствует фантом металла на языке. отныне и впредь он - благословение, не покрытое колосящимся из драных ран оранжевым цветом и такое преданное чужому сценарию, где собственная смерть становится самым желанным призом.