Свой среди чужих

Живот скрутило. На лбу выступили капли противного холодного пота. Рука болталась на хлипких сухожилиях. Боль от неё шла дальше по плечу, отдавалась неприятной пульсацией в шее. Он тяжело дышал, пытаясь не потерять последнюю ниточку, связывающую его с внешним миром. Боль никак не хотела отступать. Она усиливалась при каждом подъёме грудной клетки, текла по телу, останавливаясь в затуманенном мозгу. Больно. Очень больно. Как же можно было так попасться? Зачем я сюда приехал? Рука. Моя рука. Я не чувствую руки. Мелкий засранец. Собака его не лучше. К горлу подкатил комок. Он давил на нёбные дужки, требуя хозяина выпустить его на свободу. Люциус закашлялся, перевернулся на скамье, на которой он лежал в сырой темнице, едва не упал на каменный пол и выплюнул слизь. Желудок требовал пищи. Как же хочется есть. Соснуло где-то под лопаткой. Человек поморщился, возвращаясь в прежнее положение. В горле пересохло. Он попытался сглотнуть. Не получилось. Ван Хельсинг прикрыл глаза, надеясь провалиться хотя бы в пятиминутный сон, надеясь, что, как только он проснётся, то он увидит не мокрые стены темницы, а каюту капитана. Выключит злополучное радио, ни в жизнь не захочет восстанавливать доброе имя охотника на нечисть. Он заскулил. Боль пронзила всё тело, стоило ему немного поудобней положить прокусанную руку. Люциус тяжело задышал, не открывая при этом глаз. Больно. Как же больно. Человек выровнял дыхание, взял с себя слово не трогать руку. Чёртова собака. Верный друг человека. Видимо, не только. Мальчишка. Убить его, и дело с концом. Мать всегда была против охоты. Отец ей пытался доказать, что это долг их семьи. Она его не слушала. Тогда отец уходил, забирал с собой сыновей и убивал. Убивал. Убивал. Но не монстров. Тогда никто не решался пересечь границу Тёмного мира. Слишком страшно. Слишком опасно. Закончив с истязаниями несчастных, попавших под горячую руку Ван Хельсинга старшего, недовольного своей участью морехода, отец шёл в кабак, напивался до потери пульса, шёл к проституткам, а иногда даже жёнам своих друзей и знакомых. Люциус видел всё это. Ему было жалко отца. Ему стало жалко мать, которая утопилась. Он никогда не понимал её страха перед вампирами. Перед Дракулой. Перед Лоуренсом. Он был на стороне отца. Так же как и Ладрон. Он плакал. Надрывался, стоя на могиле матери. Никто не мог его утешить. Даже морской воздух, шедщий к захоронению через кладбищенскую ограду. Стыдился себя. Тряпка. Мужчины не плачут. Ты не девка. А он плакал. Потом и на могиле отца, убитого мужем одной из его любовниц. Они остались вдвоём. Он и он. Два брата. Наследники великого рода. Он дал себе слово отомстить за родителей. Вернуть своей семье доброе имя. Едва не стал ужином. Съел человека. Желудок вновь скрутило. Тошнота снова подкатила к горлу. Изрыгать из себя было нечего, но рот требовал Люциуса открыть его и сплюнуть. Человек снова перевернулся на бок. Противная горькая слюна болталась с его губы. Он снова плюнул. Слюна упала на камень. Рука горела. Кровь уже не текла, но он чувствовал, как влага камеры распространяется по его жилам, следуя прямым потоком к мозгу. Дурак. Идиот. Они убьют его, как только ему станет легче, и он сможет подняться на ноги и самостоятельно пойти на плаху. Ладрон ждёт. Чего ждёт? Обезглавленное тело брата? Люциус снова застонал. Его вопли разносились эхом по темнице, ударялись о мокрые и грязные стены, утопали в мелких капельках воды, струящихся по камню сверху вниз. В ушах звенело. Собственные мысли заглушились чем-то похожим на такие знакомые удары трости. Гав. Гав.Гав. Череп раскололся. Хотелось закрыть уши. Топ. Топ. Топ. Тяжёлое горячее дыхание над ним. Люциус открыл глаза, повернул голову на пришедшего. Бобик высунул язык, от которого шёл пар. Рядом с ним стояла она. Мэвис Дракула опиралась на трость и смотрела на пленника. Она наклонила голову, изучая его измученное лицо. Люциус скривился, попытался подняться со скамьи. Руку снова зажгло, будто он опустил её в кипящую воду. Человек упал на каменный пол, тело заломило ещё сильнее. — Что ты хочешь? — присипел он, поднимаясь сначала на одно колено. — Зачем пришла? — он поднял безумные глаза, налитые кровью и болью, на женщину. — Издеваться? — Люциус простонал, не размыкая губ, и сквозь жгучую боль по всему телу поднялся на ноги. Рука болталась, словно верёвка. Мясо кусками торчало наружу, где-то даже была видна белая кость. — Чего молчишь? — подшатнулся он к решётке, оперевшись о прутья лбом. Холод железа потёк по сосудам, растворяя туман в голове. — Ты же знаешь законы Тёмного мира? — ровно, без единой эмоции, слишком легко говорила Мэвис. Люциус просверлил её взглядом, надеясь увидеть в глазах Дракулы ответ на её же вопрос. Но взор Владиславовны был пустым, словно она пришла сюда просто ради того, чтобы прийти. — Ты знаешь, что с тобой будет? — так же отстранённо вела допрос женщина. Люциус громко с хрипами задышал, глядя на пояс с заткнутым за ним ножом Лоуренса. Он зарычал. Но смог сдержать отчаянный крик. — Что? — прохрипел человек. Мэвис хмыкнула, чуть склонив трость вбок. — Казнь, — пропела она, опуская свободную от держания змеи руку на голову Бобику. Пёс приподнял уши, прекратил скалиться на недоубийцу друга. — Так казни, — требовал Люциус, хватаясь за прут здоровой рукой. Больную он уже не чувствовал, словно её и не было у него. — Не в моих полномочиях, — надеясь увидеть понимание всего и вся в глазах человека, отвечала Дракула. Люциус приоткрыл рот. Точно. Как же он мог забыть. Власть-то вся у сыночки этой женщины. — Так скажи сыну, — тяжело задышал он, улавливая носом запах трупа. — Или ты не знаешь где он? — с издёвкой промолвил человек, заметив в очах Мэвис глубокое сомнение в правильности следования подсказкой пленника. — Ты не знаешь, — протягивал Люциус, цепляя Дракулу на крючок, найдя у неё слабое место. — Ты не знаешь, как живут твои дети? — быстро наклонил он голову к груди, соприкасаясь с ней подбородком. — Не знаешь, — издевался человек. Мэвис подняла на него печальные глаза. Похоже, она и не собиралась отрицать очевидное. — Ты знаешь, — продолжал Люциус. — Что твоя дочь пьёт. Бухает! — повысил он тон. Дракула было дёрнулась, но сильнее ухватилась за спасательный круг в виде трости. — Винит себя в смерти брата, которого ты убила, — наклонился он к решётке, желая продавить прутья своей головой. — Зачем ты убила сына? Мэвис хотела опустить глаза в пол, но решила, что таким образом человек обретёт над ней власть, а он хотел этого. — Знаешь, — поборовшись с хрипотой, ответила она, глядя в глаза Ван Хельсинга. Тот наклонил голову вбок, еле удерживая себя на хрупких, дрожащих от каждого нового приступа боли ногах, хватаясь за прут, как за канат. — В чём наше с тобой отличие? — она дождалась, пока Люциус настроиться слушать, а главное, слышать собеседницу и продолжила. — Я казнила взрослого мужчину, который знал на что шёл, — рука провела по шелковистой шерсти пса, так Мэвис смогла скрыть от человека дрожь. — А он убил ребёнка, — тихо закончила она, видя перед глазами руки и ноги второго сына. Его голову с вечно улыбающимся лицом. — Он предупреждал меня, — плохо скрывая подкатывающий к горлу ком, говорила сыноубийца. — Он посылал мне знаки! — крикнула она. Её слова эхом отдались по всему подземелью. — А я не послушала! И поплатилась! — не понижая голоса продолжала Дракула, сильнее вдавливая трость в пол. Люциус отшатнулся от решётки. Рука снова отдала болью, которая пульсацией шла к шее, оставаясь на глотке человека. — Я поплатилась за свои грехи жизнями половины своих детей, — уже спокойнее продолжала Мэвис, стараясь не показывать человеку дрожь по всему телу. — У тебя их пятеро, убила… — Шестеро! — перебила его женщина, окончательно перестав контролировать эмоции. Она тяжело задышала, схватилась за сердце, норовящее вырваться из груди. Ей казалось, что его стук слышит весь отель. — Он четвертовал ребёнка. Ни в чём неповинного ребёнка, — севшим голосом сообщила она. Люциус плюхнулся на скамью. Боль снова достигла головы, раскалывая череп даже не на две части. — Вот в чём отличие вампиров от людей, — едва не хватаясь за прутья, говорила Мэвис. — Вы убиваете тех, кто не может вам навредить. Мы же — кто равен нам по силе. — Люди… — стал защищать сородичей Люциус, желая ударить голову о стену, чтобы избавиться от боли, разъедающей всего его, навсегда. — Люди, — пропела Мэвис, заостряя внимание на первом слоге. — Добрые люди, — тянула она гласные. — Если ты думаешь, — уже спокойно, поборов ком в горле, заканчивала она этот диалог. — Что монстры живут лучше, чем вы, то ты не видел жизни. Мы все одинаковые. Везде есть алчность, жадность. Все разумные существа работают только на себя. Ради своего блага. Она развернулась на трости, присвистнула Бобику и уже пошла было на выход, но Люциус окликнул её. — А правители? Они должны думать о народе. — Знаешь, — не оборачиваясь на камеру, размышляла Дракула. — Каждый правитель в той или иной мере хочет продлить своё властвование, — она сделала первый шаг, оставляя Люциуса наедине со своими мыслями. Бобик последовал за ней, виляя хвостом.

***

Секунд пять она тупо смотрела на молодую женщину. Потом спросила севшим голосом, боясь потревожить гнетущую тишину, прерываемую всхрапываниями хозяев и посапыванием их детей: — Елена? — Линнет сложила руки в карманы брюк, покачнулась, осматривая ветхое белое платье, похожее на ночную рубашку, Смитт. На плечи Елена накинула свой платок, с вышитыми в уголке словами: «Для дочери и внука» — А вы как здесь? — Елена поднесла руки к уровню груди, кивнула на Томаса, стоящего позади гостьи. Тот с вопросом и плохо скрываемым любопытством наблюдал за женщинами, пытаясь выстроить в голове логическую цепочку и понять, кем они друг другу приходятся. Кажется, он начинал понимать. Линнет обернулась на хозяина, скривилась, заметив, как муж нагло накрывает оголённую грудь жены большой ладонью, вернула взгляд на Елену. — Долго объяснять, — она склонила голову так, что подбородок коснулся ключицы, надеясь, что старая знакомая не увидит её хмельной взор. — Ты же соврала тогда? — осматривая комнатушку, в которой кроме старых матрасов с подозрительными жёлтыми пятнами, небольшой кухоньки позади Елены и разбросанных по всему гнилому полу детских грязных и рваных вещей ничего не было. Елена резко опустила руки по швам, отшатываясь от Линнет. Та вскинула бровь, не понимая, чего так испугалась Смитт. Или делая вид, что не понимает? — А как вы…? — медленно, как бы прощупывая почву, насквозь пропитанную водкой и самогоном, спрашивает Елена. — Не строй из себя дуру, — грубо, так во всяком случае показалось Томасу, так и продолжавшему стоять возле своего матраса, который в отличии от остальных был относительно чистым, и внимательно вникающему в каждое слово, брошенному в первую очередь Коллинз. — Это его ребёнок. И точка, — она развернулась спиной к Елене, которая, прикусив губу, вернулась к колыбели сына. Герцогиня просверлила пьяным взглядом три коричневых пятна на белом матрасе. Как же там её сынок? Женщина скинула с себя пиджак, кинула его на спальное место и легла, не снимая с себя ничего, отвернувшись к стенке с облезлой штукатуркой. Линнет поскребла её пальцем, прислушиваясь к Томасу. Мужчина осторожно присел с края матраса. — Я мешаю. — Линнет подвинулась ещё ближе к стене, почти растворяясь в ней. Во всяком случае она надеялась, что примкнув к холодному бетону, ей удастся оказаться дома, в мягкой и тёплой постели, увидеть радостного Вовку, поцеловать его в лоб, поиграть с ним, накормить, напоить. Линнет прикусила костяшки пальцев, подавляя в них тихий всхлип. — Да, что ж я за мать такая? — прошептала она, даже не заметив, что произнесла эту фразу вслух. — Нормальная. — Томас лежал на спине, не смея прикоснуться к горячему телу, сокрытому под чёрной тканью. — Нет, — пытаясь в тщетных попытках вогнать слёзы назад в глаза, отвечала Линнет. Клыки сильнее сомкнулись на кулаке, едва не продырявливая тонкую кожу. Женщина скрючилась, подгибая под себя колени. Только не от боли. — Сидит с чужой тёткой, — перечисляла она, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы Томас не понял, что по щекам его соседки по матрасу текут слёзы. — А мать бухает, — она было обернулась на супругов, но в последний момент поняла, что тогда бы Харрис увидел бы её красные глаза. — Даже морщится, — она прерывисто вдохнула, но не смогла сдержать тихого стона. — У всех в жизни бывают невзгоды. Нужно это пережить. — Томас повернулся набок, смотрел на вздрагивающую спину женщины, терялся в догадках: а что надо сделать, чтобы она могла спокойно уснуть и не гнобить себя? — Но не два года же? — Линнет закрыла лицо ладонью, смахнула с него слёзы, но вскоре они снова заструились из глаз, падая на и без того грязный матрас. — Знаешь, как тяжело? Плохо? Больно? — она снова предприняла попытку остановить нескончаемый поток солёной воды, делая глубокий вздох. — Не знаю. — Томас перевернулся на спину, закинув руки за голову. — Я не хоронил брата, — как бы с грустью произнёс он. — Не надо, Томи, не надо, — тихо говорила Линнет, прекрасно понимая к чему клонит вампир. — Пусть он и моральный урод, — облизнула она губы, надеясь, что хозяин её не услышал. — Но он твой брат, — она сглотнула комок, вставший поперёк горла, зажмурилась, выдавливая из глаз остатки слёз, и подложила руки под голову. — Томас, прости, что ты стал свидетелем… — она не успела закончить, Харрис её перебил. — Не извиняйся. Тебе надо было выговориться, — он снова лежал на боку, желая обнять её со спины. Женское тело в последний раз дрогнуло. Мужчина поборол свой страх, что Линнет попросту прижмётся к противной стенке и больше никогда не будет с ним разговаривать, и положил руку на её бок. Коллинз ощутила тепло, распространяющееся по всему телу от рёбер, на которых и лежала его ладонь. Она захотела скинуть её, но ей было слишком больно, слишком плохо. Она была слишком пьяна, чтобы противиться мужской ласке. Женщина закрыла глаза, предаваясь сну. Вскоре туда же провалился и Томас, так и не убравший с неё руки. А Елена тем временем, пока старая знакомая изливала брату хозяев всю свою душу, чиркнула спичкой, поднесла тусклый огонёк к огарку, что стоял на замызганном табурете, служившем иногда стулом, а иногда и столом, присела на ковёр, которым уже успела полакомиться моль, и достала из небольшого мешочка книжечку. Девушка, оглянулась на хозяев, Линнет, Томаса, убедилась, что не разбудит шуршанием листов всех спящих, а главное, Харриса-старшего — любителя поорать на квартирантку, забывая, что, по сути, именно Елена-то его и кормит, исправно выплачивая деньги за съём уголка, помогая по хозяйству, а часто даже и взваливая на себя ответственность за отпрысков пьяниц, и принялась уже в который раз перечитывать старый отцовский дневник. Можно было бы и другое что полистать, да вот не было у баронессы денег на книги. «Сегодня он опять пришёл пьяный. Мама опять плакала, и я. А он орал. Опять обозвал слабаком. Я не такой. Это он слабак, а не я. Тогда отчего же так задница болит?» Смитт перевернула несколько страниц, увидела дату. Эту запись, в отличие от первой, отец сделал уже в отрочестве. «Сегодня попытался дать отпор, вроде даже что-то и вышло. Мама умоляла меня не вмешиваться, но не могу я. Достал. Бесит, что аж волосы драть охота. А он орёт, что-то там про то, что он мой отец, что он выпорет меня. Да, срал я на него. Пусть бьёт, пусть спину всю исполосует. Главное, чтоб мама этого не видела. Она всегда плачет, когда папаша берёт в руки розгу и идёт ко мне в комнату.» «Мама сказала, что дядя Джон приедет. Помню, как он однажды пытался поговорить с папаней, а тот не послушал его. Странно, ещё помню, как дядька уговаривал маму поехать к нему в поместье, оставить этого пропойцу, а она отказалась. Почему? Любит она его? Да, как такое любить можно? Он ни во что её не ставит… Батька вернулся. Пойду в гостиную, а то мама опять одна против него.» Елена вздохнула, глянула на колыбель, прислушалась к тихому сопению сына, что терялось среди храпа хозяев, но, на удивление, услышала. Джон привык к шумам, ему под звуки так сладко спится. Девушка продолжила чтение. «Уеду. Нет. Я потерялся. Я не могу бросить её с этим. Но и оставаться здесь тоже не хочу. Написал дяде Джону, он ответил, что скоро приедет. Мама совсем плоха стала, а этот выблядок будто не видит, что жена больная, встать не может. Слышал вчера звуки из их спальни. Неужели этот отморозок воспользовался ею?» «Приехал дядя Джон. Сука. Мама. Этот упырь добился своего. Я так хотел ему плюнуть в рожу, а дядька меня под мышки схватил и оттащил от этой мрази. Зачем? Дядька, у тебя сестру довёл до могилы этот ублюдок, а ты отомстить не хочешь?» «Джон забрал меня к себе. Да, права была мама. Поместье Смиттов в разы лучше, чем та халупа, где мы с мамой жили. Джон сказал, осваиваться, что я и делаю. Но мама. Её лицо буквально преследует меня. Слава Дьяволу, эта сволочь не увязалась за нами. Надо ещё будет в Прокуратуру на него донос сделать, пусть заплатит за свои грехи.» Елена присвистнула, огляделась. Ничей сон она не нарушила. «Прокуратура. Сколько было надежд, а они… Дядька стал часто пропадать, с женщинами в дом приходить. Я всегда задавался вопросом: почему у него нет жены и детей? Впрочем, моё ли это дело? Надо? Пусть водит.» «Эти сволочи. Сука. Думал батьки хватит, а тут Дракула и Лоуренс считалочкой выбрали Джона и повели его на гильотину за какие-то мимолётные связи с человеческими самками. Чёрт, они же даже не родили от него, а они…» Елена прикрыла глаза. Следующие записи были наиболее значимы для неё. «О, Дьявол, она беременна. Какой же я дурень! И кто меня просил трахать её прямо в прачечной? А на кой чёрт она так наклонялась к тазу? Вот и встал. Сука, что же делать?» «Дура. Хотела донос на меня написать. Забыла, что связалась с бароном Георгом Смиттом. Ну, ничего, кто её искать будет? Осталось только тело закопать и дело с концом. Вот только Лена. Она почему-то девчонку назвала именно так. Что же мне с ней делать?» «Дочь прям как моя мать. Такая же слабая. Я ей сто раз говорил, что она моя дочь, она не должна быть слабачкой, а она рыдает из-за разбитых коленок. Аж, жалко стало девочку. Думаю, вышить для неё на платке надпись. Не зря же мама учила меня этому бабьему делу. Вот и пригодилось.» Елена притронулась к платку, лежащему на плечах, нащупала выступающую в уголке надпись: «Для дочери», опустила пальцы чуть ниже: «и внука», перевернула ещё несколько страниц, пробежавшись по отцовским записям, где он недоумевает с её слёз, быстро-быстро. Остановилась. «Не думал, что верховные вампиры не умеют воспитывать детей. Хотя, на Даньку глянуть — хороший пацан, да и Билли вроде как ничего. Даже смог убедить их в своих взглядах. А что? Обиженные дети Дракулы и Лоуренса — лучший инструмент в борьбе против верхушки» «Заметил взгляд Елены на Даню. Что-то её в нём привлекло. Не знаю. Есть в нём харизма, да и воспитан он, как ни крути, папку своего копирует, дочери моей руку при встрече целует, а она тает от него — дурёха.» «Заметил их сегодня на беседке. Ворковали, этот щегол даже поцеловал её, в губы. А Лена: карты выронила, обмякла. Ладно, пусть гуляют, главное, чтоб Данька не забыл, что он в первую очередь мой помощник, а потом уже ухажёр Лены.» «Билли явно знает больше, чем говорит. Заходил к нему, спросил, где брат, а он плечами пожал, мол, найду сейчас. Опять с Ленкой поди гуляет этот Данила. Ладно, пускай. Лена не знает, что ухажёр её — верховный вампир, а это главное» «Я слепец. Она трахалась с ним под моим носом, а я… Мда, дедуля Георг, напортачил ты. Так, ещё и верхушка охоту на демократов начала. А тут ещё и дочь беременна от сына верховных вампиров. Дожил. Сказал бы «ладно», да вот только странно всё это. Эм… Эми… Как там её звали? Когда носила Елену тоже умудрилась пробить меня на слёзы. Схожу, предложу им назвать сына Джоном, просто так, не знаю. Хочется мне». «Лоуренс вызвал в прокуратуру. Обдурил дочь его, да вот просчитался, что Линнет в папку пошла умом, прям как Даня. Аж противно смотреть, как он целует живот Елены. Лена ещё сказала, что малыш пинался, а я даже не потрогал. А Данька — потрогал. Чую я, жить мне осталось немного. Дай, Дьявол, Лена и внук в надёжных руках.» Тут записи обрывались. Последнюю папа сделал незадолго до своей казни. Пламя покачнулось, намекая Смитт, что скоро оно потухнет. Девушка закрыла отцовский дневник, положила его на место, а сама, задув свечу, легла спать.

***

Мэвис поднялась с подземелья на первый этаж. Женщину всю трясло. Как же давно она не ощущала этого неприятного мандража, сводящего все конечности. Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула, затем медленно через нос выдохнула, борясь с трясущимися коленями. — Бабуль, он там как? — подкрался к ней со спины Эдуард, заставив снова вздрогнуть. Дракула покачала головой. «Твоя дочь бухает!» — отдалось эхом в голове. Если Линнет так себя ведёт, то что же творится с другими её детьми. — Мальчик мой, — ласково начинает она, протягивая руку к его ладошке. — А папа как поживает? — она повернула голову на Бобика, который отстал, потому что чесал а ушком, присвистнула, пёс радостно завилял хвостом, подбегая к хозяйке и другу. — Папа? — удивляется мальчик, поправляя очки. — Хорошо, наверное, — с сомнением произносит он, прикладывая палец к губам. Мэвис вскидывает бровь. — С Сашенькой много общается? — не меняет она тона, прекрасно зная, что с племянником у Георгия отношения слишком тёплые. Эдик закивал, проводя рукой по спине пса, идущего по правую ногу. Мальчик вздохнул. — Чего ты хочешь? — так же продолжала Мэвис, кивая головой проходившему мимо постояльцу. Внук молчит, пожимая плечами. — Скажи, я всё для тебя сделаю. Только не молчи, мальчик мой, — она прикусывает губу, не позволяя воспоминаниям о сыновьях завладеть всем её разумом. — Да, мама. Косяк, — ругает её Владимир, сидя на стойке регистрации. Призрак болтает ножками, совершенно не обращая внимания на стопку бумаг, которую Дрозоффил поставил прямо на ребёнка. Мэвис сильнее сжала руку внука. Тот поднял на неё большие, любопытные глаза. — Тебе кажется, это бред, — забубнила она себе под нос. Вовка тяжело вздохнул, приподняв плечики вверх, и растворился в очередном госте. — Бабушка, ты чего? — спрашивает Эдик, дёргая женщину за руку. Бобик смотрит на хозяйку преданными глазами. «Я защишу его, не бойся», — говорит он ей. Мэвис помотала головой, избавляясь от мыслей о покойниках, говорящих собаках, концентрируя всё своё внимание на внуке. — Хочешь пирожков? — опускает она глаза на ребёнка, который засветился от счастья. — С мясом? — хлопает он в ладоши, заставляя нескольких монстров обернуться и посмотреть на бабушку и внука. — С мясом. — Мэвис опирается на трость и ведёт двух друзей на 13. Губы дрогнули в улыбке, не означающей ничего хорошего для Люциуса и его брата. Ей был нужен Ладрон. Её внуку был нужен Ладрон. Старая мясорубка очень уж долго простаивала в подвале без дела.

***

Машина остановилась у поместья Коллинзов. Лукас вышел из автомобиля, закрыл дверь, закурил. Лилит осмотрела двухэтажный особняк, заострив своё внимание на единственном окне наверху, где до сих пор горел свет. Солнце давно скрылось за тучами, собирался дождь. Девушка обернулась к дедушке. — Дед, а если тёти Линнет нет дома? — выгнула она бровь. Лукас закашлялся, потушил сигарету о ладонь, странно посмотрел на внучку. — Время, — только и произнёс он, стуча пальцем по наручным часам, которые он носил на правом запястье. Мужчина сделал первые шаги к лестнице. Поместье встретило их мраком. Тишиной. Пустотой. По спине Лукаса пробежал холодок. Свет горел. Значит, дочка уже дома. Просто не легла. Может, укладывает сына? Вовка не может быстро заснуть. Лукас чутка улыбнулся, вспоминая те ночи, когда его внучок был совсем крохой. Он помнил, как приезжал к дочке и внуку, слушал жалобы Линнет, что дети на самом деле очень капризны, сам брал мальчика на руки, укачивал, и Вовочка засыпал. Линнет тогда усмехалась, шутила, что перевезёт дедушку к себе жить, чтобы ей не мучиться, но дальше семейной шутки дело не зашло. Теперь Линнет не звала его в гости. Мужчина опустил брови, идя по тёмному коридору к лестнице. Шкафы со стоящими на них фигурками, которые в своё время изготавливала фабрика его зятя давили на вампира. Ему казалось, что он идёт по шатающемуся мосту, порывы ветра раскачивали его, вынуждая Лукаса шататься на ровных ногах. Он не был пьян. Лоуренс почувствовал головокружение. Тени перед глазами наслоились друг на друга. Он опирается одной рукой о шкаф, опрокидывая на пол несколько статуэток. — Дед, — Лилит придерживает его за локоть, не позволяя упасть на пол. — Ты чего? — выравнивает она его. — Мда, папа, — качает головой Владимир, прыгая по светящимся ступеням. — Косячите вы с мамой. — Вова? — обращается к сыну Лукас. — Дед? — уже с явным волнением говорит Лилит, продолжая держать старика под руку. — Вова, — смеётся ребёнок. — Вова, — прыгает мальчик, только уже наверх. Его поглощает большая тень, кто-то нагло наступил на призрака, который тут же испарился. Ушёл восвояси. — Кто здесь? — щёлкает выключатель. Яркая вспышка ослепляет вампиров. Женщина в домашнем платье зелёного цвета смотрит на гостей, держась за сердце. — Я сейчас прокуратуру вызову, — она бросается к телефонному аппарату, стоящему на тумбе справа от лестницы. — Где хозяйка? — за Лукаса спрашивает Лилит, видя, что дед до сих пор щурится, опасаясь раскрыть глаза шире, чтобы увидеть няню. — Она ещё не вернулась, — женщина было схватилась за трубку, но выронила её на тумбу, едва поднеся к уху. Перед ней стояла сама Престолонаследница. — Прошу извинить меня, я не… — тараторит она, подходя к Лилит и по дороге откланиваясь ей. — Всё хорошо, — выставляет она вперёд одну руку, другой придерживает Лукаса. — Когда она должна прийти? Лукас проморгался, отпустил Лилит, встал ровно, но пошатнулся и опёрся о шкаф, глянув на разбившиеся статуэтки. Няня пожала плечами, украдкой поглядывая на Лоуренса. — Обычно в это время я уже уходила, но сегодня герцогиня, видимо, задержалась, — лопочет она, так и не осмеливаясь оставить свой перепуганный взгляд на отце своей хозяйки. — Владимир спит? — интересуется Лукас, наклоняясь к полу и подбирая осколок от слона. Вампир вздыхает. Линнет говорила, что именно эту статуэтку она любила больше всех. — Нет. Он без матери редко засыпает, — женщина садится на корточки и начинает резво убирать осколки в подол платья. — Не стоит, — останавливает её Лукас, выставив руку с ухом обитателя Африки вперёд. — Можете идти домой. Я сам уложу внука спать, — подмигнул он Лилит, которой стало очень неловко оттого, что они вот так вот взяли и без приглашения пришли в чужой дом. Да, тётя Линнет дочь деда, но вламываться в поместье ко взрослой женщине как-то некультурно. Нянечка обрадовалась счастью, свалившемуся ей с небес, она быстро встала на ноги и весёлая побежала наверх, собираться. — Дед, а..? — Лилит так и осталась стоять с открытым ртом. Лукас довольный тем, что наконец приехал к дочери, поспешил в комнату внука. Вовка сидел на кровати, заваленной игрушками. Ребёнок буквально утопал в них. — Получай, — мальчик ударил крокодилом льва, царь зверей оказался повержен от грозного хвоста любимца Вовки. — Мальчик мой, — улыбался Лукас, вызывая приступ радости и восхищения у внука. — Дедука, — он спрыгивает на пол, роняя на него и остальной зверинец, и бросается на руки к присевшему на корточки вампиру. — Вовочка, а мама где? — целует он ребёнка в висок, кивая на прощание няне, которая проходила мимо открытой двери. Малыш пожимает плечиками, но счастье с его лица никуда не уходит. Он видит дедушку. А это главное. — Лилит, позвони бабушке. Скажи, что мы здесь останемся, — Лилит кивает, медленно разворачивается. — Смотри, Вовка, какой у деда клык? — открывает вампир рот, обнажая перед внуком свой золотой. — Ухты-пухты! — восклицает Владимир, рассматривая гравировку. — А это что? — тычет он пальчиком в букву «Л». Лилит задержалась, прислушиваясь к разговору, Лукас это заметил, но виду не подал. — Специально для меня. «Л», потому что как дедушку зовут? — улыбался вампир, глядя в счастливое и беззаботное лицо семилетнего малыша. — Луки! — восклицает Вовка, ухватываясь тонкой ручонкой за шею деда. — Я не буду говорить, чей это клык был изначально, — сложила руки на груди Лилит, опираясь о косяк. Дедушка повернулся к внучке, изобразив самое гордое лицо и произнёс: — Я, Лилит, вообще-то, как дорогой коньяк, с годами только лучше, — он смог сдержать довольную улыбку, а вот девушка не сумела не поддаться соблазну и тихонько посмеялась. Лилит стала спускаться по лестнице, краем уха слушая сказку о маленьком вампирёнке. Девушка поднесла трубку к уху, набрала номер отеля, попросила Дрозофилла связать её с хозяйкой. Мэвис ответила почти сразу. На заднем фоне слышались команды Эдурада и послушное скуление Бобика. — Бабуль, мы с дедом у тёти Линнет остались. — Лилит перехватила трубку другой рукой, а другой оперлась на тумбу. — Она дома? — как-то странно, с неким… беспокойством, а может, и даже сожалением проговорил голос в телефоне. — Нет, но я думаю, должна скоро вернуться, — Лилит представила на секунду возмущённое лицо тёти, но решила, что оправдываться будет дед. Его была идея. — Ну, и хорошо. — Мэвис помолчала, но Лилит не спешила класть трубку. Она чувствовала, что бабушка хочет ей ещё что-то сказать. — Лилит, — серьёзно начала она, заставив девушку напрячься. — Как думаешь, если я приглашу в отель Ладрона… — бабушка вновь молчит. — А зачем тебе он? — попытка придать голосу непринуждённость не увенчалась успехом. — У нас с дедом уже который век пылится в подвале мясорубка, доставшаяся нам от Суини Тодда. Ну, ты знаешь его, — хрипло посмеялась она. Лилит выгнула бровь, снова переложила трубку в руке, готовясь слушать дальнейшие слова Мэвис. — Вот мы с Эдиком и подумали, а не приготовить ли нам пирожков. С мясом. Вы их с Сашенькой, помню, обожали. Лилит округлила глаза. Кажется, она начинала понимать, к чему клонит Владиславовна. — Приглашаешь на семейный ужин, теперь уже всю семью? — с иронией произнесла она, уловив краем глаза, что по лестнице тихонько спускался дедушка. — А то, — Лилит знала, что сейчас бабушка улыбается, причём не по-доброму улыбается. — На свадьбу хватит, — в трубке раздались гудки.