Никто не должен уйти живым

Голод — единственное, что ощущается полностью осязаемым и реальным. Голод, от которого не спасает ничто. И даже когда Бан Чан присасывается к очередному пакету с донорской кровью, он лишь на миг чувствует, как голод отступает. Отступает — и впивается во внутренности Бан Чана уже мгновением позже. От голода хочется вывернуть себя наизнанку, и сильнее него только желание продолжать жить. Впрочем, Бан Чан не уверен, что именно оно. Может, это только ужасающий страх несуществования. Бан Чан тяжело дышит, руки дрожат, пакет с донорской кровью ужасающе пуст, и себя Бан Чан ощущает настолько же пустым. Он не чувствует времени, оно то замедляется, то летит бесконечно быстро; память истёрта до черноты. Внезапно Бан Чан слышит шаги. Кто-то приближается по коридору, и каждый удар подошв заставляет Бан Чана сфокусировать внимание, осознаться в пространстве, разобраться, где он, кем является, что собой представляет. Шаги звучат всё громче, наконец скрежещет дверь. Бан Чан знает, что нельзя поднимать голову и смотреть в лицо тому, кто вошёл. Кажется, что его жизнь так легко сорвать, вот-вот она забьётся прямо у него в горле живительным кровавым потоком! Но нет, недопустимо. Бан Чан смотрит в пол на носки чужих грубых ботинок. — Ты должен прийти и зачистить одно место, — спокойные интонации голоса дробятся, бьются о каменные стены камеры. Бан Чан хочет сорваться и выпить чужую жизнь прямо сейчас. Недопустимо. Он слушает. — Тебе не нужно думать ни о чём, кроме того, что ты можешь выпить их всех до капли, — продолжает голос. Голос, существующий будто бы отдельно от того человека, что стоит на пороге и чьи ботинки Бан Чан пожирает взглядом. — Утолишь свой голод. Никто не должен уйти живым. Выбора у него нет. Предложение звучит соблазнительно и порочно, но Бан Чан и без этого прекрасно знает, что всё его странное существование вписано кем-то в конкретный план. Если он только продемонстрирует, что ему неприятны задачи, которые ему поручают, если он только намекнёт, что не согласен с подобным, не видит в этом справедливости или не хочет служить слепым орудием в чужих руках, пакет донорской крови, который он безотчётно сжимает в ладони, окажется последним. Голод силён, а ещё сильнее желание выжить ему вопреки. Или страх. Есть ли у них, у тех, кто стоит за спиной этого человека, что замер на пороге, специальные, подобные Бан Чану существа, которые способны убить уже его самого, его жизнь выпить до капли? Будет ли сказано кому-то то же самое, что он только что услышал: «Утолишь свой голод. Он не должен уйти живым»? *** Бан Чан поднимается по лестнице. В руках у него портфель с документами, идеально подходящий к чёрному кожаному плащу. Собственный облик ему безразличен, но те, кто даёт ему задания, подходят к этому более щепетильно. Где-то глубоко внутри царапается осознание, что в какой-то иной жизни, в той, которую он больше не может вспомнить вовсе, он любил такой стиль одежды, любил выглядеть роскошно и дорого. Сейчас «роскошно» и «дорого» — только не имеющие смысла слова. Лишь одно имеет значение — голод. Он наконец выходит на улицу. Свет рассеянно проваливается сквозь облака, достигая земли. Мрачное здание позади снаружи напоминает огромный заброшенный склеп. Но, конечно, на самом деле таких склепов не бывает и не может быть. Бан Чан не оглядывается. Ему не придётся самому искать, куда возвращаться, как и сейчас ему не нужно будет думать о том, как добраться до места, где… «Никто не должен уйти живым». Бан Чан садится в машину, впадая на некоторое время в оцепенение. Он закрывает глаза, а голод разверзается огромной чёрной воронкой внутри него. Как только он вышел из здания под белёсый рассеянный дневной свет, голод стал сильнее, многократно сильнее. И вместе с тем сделал сильнее и самого Бан Чана. *** Место оказывается зданием, напоминающим тюрьму. Сразу ясно, что за высокими стенами что-то случилось. Нечто оказалось заперто и не имеет возможности пробиться наружу, но в то же время жаждет этого. Бан Чан не должен этого допустить. Он не задаёт вопросов, потому что знает — никто не станет ничего объяснять. Никто не расскажет какую-нибудь историю вроде «они взбунтовались и захватили почти все внутренние помещения, вопрос времени, когда они смогут одолеть последнюю защиту», никто не ободрит чем-то этаким «ты последняя надежда, никому другому не справиться». Бан Чан не надежда, не спаситель, он — палач, которого выпускают из собственного маленького ада только для того, чтобы он отправил в несуществование тех, кто оступился. Голод ревёт внутри как локомотив, который мчит через ночь и никогда не останавливается. Он такой же неистовый и неутомимый. Бан Чан отдаёт портфель и смотрит в пол. Человек перед ним долго изучает документы, потом кивает. После Бан Чану открывают главные ворота, он входит — и не видит ни одной живой души. Когда створки с лязгом захлопываются позади, он понимает, что впереди только решётка. Чтобы пройти, он разгибает прутья, не сознавая собственной чудовищной силы. *** Первых он встречает несколькими коридорами позже. Они не выглядят как заключённые, больше похожи на безумцев, но сознание Бан Чана уже настолько погрузилось во мрак, что он действует на чистых инстинктах и рефлексах. Он ударяет, впивается в горло, рвёт чужую плоть и снова вонзает зубы. Он даже не считает, сколько было нападавших. На самом деле он даже не слишком уверен в том, что они напали, а не оказались случайно у него на пути. Когда он утоляет первый голод, с ними уже всё кончено. На короткое мгновение Бан Чан приходит в себя и оглядывает помещения. Да, похоже на тюрьму, и в то же время что-то во всём этом давит на плечи, что-то внутри пробуждается и отчаянно бьётся за рёбрами. Точно он узнал это проклятое место. На языке всё ещё привкус крови. Бан Чан моргает — и тут же взор ему застилает кровавая пелена. Когда первый голод утолён, вместо сытости приходит ещё более страшный голод. Это безумие. Голод больше не ощущается болью, но желание пить кровь нарастает, затмевает собой все мысли, становится основополагающим, и Бан Чан срывается с места, больше не осмысляя. Ему не нужно знать, где и что расположено в этом здании. Чем больше крови он выпил, тем яснее ощущает, где взять ещё. Очень скоро всё это место становится для него наполненным следами и ароматами, ориентируясь на которые он легко настигает одну жертву за другой. Он пьёт их, и голод внутри всё растёт и растёт, превращаясь в мгновения истинного удовольствия, угасающие, к сожалению, быстрее, чем ими можно насладиться. Он мчится вперёд, чтобы поймать их, чтобы пережить ещё раз, чтобы задержать хоть на миг больше… *** Плотный серый грунт внутреннего двора в алых и тёмных пятнах, местами поблескивают целые стылые лужицы крови. Бан Чан поднимается на локте и оглядывает пространство мутным взглядом. Ему кажется, что стены наклонно поднимаются вверх, чтобы там сомкнуться полностью, а затем раздавать его, но когда смотрит ровно вверх, понимает, что видит небо. Чёрное небо, будто бы тоже залитое кровью, только не человеческой, а кровью чудовищ. Его кровь чёрная?.. Небо не отвечает — и не опускается. Оно безразлично и темно. Резко мотнув головой, Бан Чан снова осматривается. На этот раз он замечает трупы. Много трупов, истерзанных, испитых до дна. Накатывает дурнота. Он сделал всё это, но всплеск тошноты вырастает не из-за чувства вины. В нём на миг закипает гнев — его использовали как инструмент, как слепое и тупое орудие, его руками уничтожили неугодных, и выпачкан в крови он, а не те, кто ему приказал! Вспыхнув ярко, гнев тут же стихает. Он сделал всё это. И не чувствует ничего. Бан Чан встаёт в полный рост, брезгливо морщится, замечая брызги крови на собственной дорогой рубашке, и пошатываясь бредёт прочь. Он уже почти проходит мимо одного из тех, кого убил, когда замечает взгляд. В небо смотрят не остекленевшие глаза, пустые, бездонные, которые так пугают Бан Чана тем, что видят несуществование. Нет, взгляд пусть и замутнён болью, но… эти глаза ещё живые. Голод поднимает голову, шепчет внутри, что надо закончить дело, подталкивает склониться и завершить чужие страдания. Бан Чан действительно наклоняется и внимательно смотрит — лица ему не разобрать, его скрывают бинты, но он видит чужой рот, сухие губы, искривлённые от боли. Инстинкт подталкивает клыками разорвать собственную вену и прижать повреждённое запястье к этому приоткрытому рту. Человек судорожно делает глоток, второй, а потом Бан Чан отбирает руку и разглядывает его, наклонив голову к плечу. Чужой взгляд сначала мутнеет сильнее, а потом внезапно обретает ясность. Радужка одного глаза белеет за несколько секунд, второй остаётся тёмным. У Бан Чана тоже такие глаза. Усмехаясь, он идёт прочь. Он не собирается оглядываться, протягивать руку снова, поднимать или рассказывать, как теперь выживать в этом мире. Он понятия не имеет, зачем сделал это. Где-то внутри здания — теперь по-настоящему пустого — Бан Чан находит свой плащ и набрасывает его на плечи. Он идёт не торопясь, ни на что не отвлекаясь, и голод внутри временно спит. Пройдёт совсем немного времени, и он даст о себе знать. *** …Когда Бан Чан в очередной раз возвращается в мрачное здание, где у него есть комната, а может, камера, он входит к себе, глядя в пол. Разворачиваясь, когда захлопывается дверь, он видит вдруг фигуру в белом, а в следующее мгновение встречается взглядом с такими же глазами, как у него самого. Разница лишь в том, что они похожи на зеркальное отражение. Бан Чан замирает, чувствуя опасность. Кажется, тот, кто ждал его, почти его двойник, кажется, их лица совершенно одинаковы, но он почему-то улыбается куда опаснее, он ощущается хищником, и Бан Чан с удивлением понимает, что не видит таковым себя. Мгновение они смотрятся друг в друга. Бан Чан ничего не делает, чтобы защититься. *** Он пробуждается от голода, от ужасного голода, который не сумеет утолить пакет донорской крови. Тяжело поднимая голову, он видит только, что вся его комната? — камера? — вся она превращена в хаос, точно здесь кто-то дрался с отчаянием не желающего умирать. Вот только нет следов победы или поражения. Нет трупа, нет кровавых пятен. Он некоторое время смотрит в одну точку, память вытерта до черноты. Может, в голодном помутнении он сражался с самим собой? Где-то за стеной в отдалении раздаются шаги. Они всё приближаются, и стук подошв заставляет его собраться, ввинчивается в уши, мурашками рассыпаясь по спине. Когда он поднимается, как раз открывается дверь. — Ты должен прийти и зачистить одно место. Тебе не нужно думать ни о чём, кроме того, что ты можешь выпить их всех до капли. Утолишь свой голод. Никто не должен уйти живым.