Тепло твоих рук

Чистой водой мчится домой твое ладо.

Среди дорог, забитых травой, мой путь светел.

      Арсений, сложив руки на груди, хмурился. Черный волос да синий атласный кафтан, застегнутый на бирюзовые пуговицы, оттеняли лицо его так, что казалось, будто высечено оно из мрамора. Вокруг него улюлюкало и скакало русалочье племя, окружив в хороводном танце из обнажённых тел. Ближе не подходили — боялись.       Лошадиное ржание раздалось в ночи почти неожиданно. Арсений взглянул на белую кобылицу исподлобья, а та, словно почуяв хозяина приказ, перескочила через головы сестриц и, будто лебедица, прошествовала ему под бок. Жемчужная грива, как и рукава расшитого серебром кафтана, тянулась к пшеничной земле и пеной морской ластилась к господиньим сапогам из черной кожи.       Месяц, вышедший из-за туч, бережно осветил венок на голове мужчины, и заснувшие васильки, полюбовно вплетённые девичьими бледными руками, расцвели и засияли так, что тёмный взгляд из-под густых бровей стал несколько мягче, чем казался до этого. — Зачем же вы его забрали? — Ветер подхватил шёпот мужчины и донёс до сестёр. Девушки переглянусь, нахмурив прозрачные брови, и загалдели наперебой, словно синицы на ветвях. — Люди украли твоё сердце! — зло крикнула одна из русалок — И радость! — вторила другая. — А долг платежом красен.       И более ничего нельзя было разобрать средь криков и визгов беснующейся нечисти. Покачав головой, Арсений взобрался на кобылицу, пропустив через пальцы, укутанные в драгоценные перстня, белые пряди. Огляделся. Поле раскинуло свои объятия у совсем уж обветшалой деревушки, которая замыкала стройный ряд поселений, упиравшихся в густой труднопроходимый лес. А за лесом, казалось, не было ничего. Взглянув украдкой на баловниц, Арсений боднул бока лошади, и та стремглав пустилась в темноту сосновых деревьев.

***

      Июнь-месяц не успел обойти всё государство, а столица уж пестрила богатствами, привезенными на торговлю с заграниц: каменья драгоценные переливались на прилавках, с хрусталём перекликаясь преломленным светом, золотыми узорами хвасталась одежда купцов, а украшений-то сколько — видимо-нивидимо! Причал буйствовал крикливыми голосами, корабельным скрипом и цокотом породистых коней, с искусной грацией лавировавших меж длинных рядов.       Однако ж сколько бы не шумелось улицам, во дворце невольно спряталась звенящая тишина.       В тронном зале эхом раздавались голоса. Мраморные колонны, скрывавшие две облачённые в благородные одежды фигуры, упирались в белокаменный потолок, изукрашенный причудливыми рисунками, в которых угадывались силуэты прекрасной Алконост. — Матушка, не печалься. Я совсем скоро вернусь, — легонько коснувшись материнской щеки, прошептал Антон. Корзно, сколотое золотой фибулой, ниспускалось с широкого плеча, сердечно ластясь к подножию бархатной шубки. — Ну что же ты?.. Ну! — Ничего-ничего, Антоша, это так, пустяки, — княгиня улыбнулась, грустя глазами, и обхватила, чуть сжав, широкую мужскую ладонь своей. — Молиться буду за тебя, за здоровье твоё. Только ты пиши, как там, на границе…       Младшего сына своего, Антона Андреевича, княгиня отпускать не хотела. Материнское сердце разрывалось от тоски и смутного предчувствия беды, а размытая тревога, засевшая глубоко в груди, теребила её страхи, словно застарелую рану малахитовый кинжал. Сделать бы что-то!.. Да уж сил не хватало. За прошедшие годы княжич возмужал, стал крепок духом и телом — ему дружинные доспехи легки и меч не в тягость. Княгиня не без горечи понимала, что рано или поздно придётся отпустить сына из отчего дома. И не было бы столько переживаний за судьбу её Антоши, если б не монаршее прошлое, в котором нашлось место одной маленькой тайне.

***

      Лес окутала непроглядная тьма — не видно ни зги. Остроконечные верхушки сосен упирались в самое небо, протыкая облака, как стрелы — добычу. Замершее пространство вокруг пахло сыростью — где-то совсем рядом застаивалась вода. Над головой участливо раздавались эхом кукушкины бдения и протяжный стон деревьев. Рассмеялся в полёте ворон.       Антон крепко зажмурился. Из глаз невольно брызгнули горькие слёзы и быстро, оставляя некрасивые разводы, побежали по грязным от частых ударов оземь щекам. Шелковые рубаха и шаровары свободно шли вдоль тела, ничем не опоясанные. Ни три узла на сердце, ни меч, ни крест, сорванный с шеи, — ничто теперь не поможет. Укрываясь руками, он поджал под себя босые истерзанные ноги, задевая кусты застенчиво глядевшей на него красавки. Если бы только можно было вжаться в ствол сосны настолько сильно и стать с ним одним целым!.. Но спина, ребра, живот — всё это было одной большой ссадиной, ноющей от каждого движения и настолько больной, что даже иголки, шишки и мелкие сучки, изуверски впивавшиеся в стопы, казались сущим пустяком. Антон не сразу, но понял, что его здесь ждали именно за этим — не чтобы убить, а чтобы с извращенным вожделением наблюдать за его медленным, однако неизбежным осознанием того, что его судьба ему неподвластна, а жизнь — тем паче.       Все тропинки, все просеки, которые попадались ему навстречу, изводили, терялись и вновь маняще появлялись прямо перед носом. Куда бы он ни пошёл — всюду болото и непроходимые дебри, где бы ни ступал — только волчья ягода да мухоморы приветливо тянулись к нему с сырой земли. Не было никакой дороги назад, не было и вперёд. А в голове то и дело раздавались оклики русалок, баюкающих при лунном свете на ветвях себя и своих детей.       Сколько же времени он провёл вот так, в лесу, надеясь найти спасение от с оголодалой злостью щекотавших его ледяных рук, прежде чем наконец-то остановиться, поймав себя на мысли, что это всё зря, что он будто пытается толочь воду в ступе. Антон подумал, что если и выживет, то ему ещё очень-очень долго будут повсюду мерещиться длинные волосы, ночное ауканье и младенческий плачь.        Обманчиво далеко раздалось девичье надрывное хохотание. Антон дёрнулся, возвёл встревоженный взгляд к темноте леса, точно не зная, на что нужно смотреть и откуда ждать беды. Воздух вокруг него словно замер, натужно замолчал. Собственное сердце почти оглушило — отдалось в голове ритмичным навязчивым стуком — княжич судорожно выдохнул. Они ведь учуют, есть ли смысл прятаться?..       Сверху посыпалась кора, кто-то довольно хихикнул. Видимо русалка стала спускаться с насиженной ветки, не так уж стараясь не спугнуть обреченную добычу — слишком поздно той куда-то бежать. — Ну-ну, княжич, что ты! Тише-тише, — добродушно приговаривала девушка, бескровными губами целуя кудри. Нарочито дружелюбно холодные пальцы погладили его по шее, осторожно обвивая её с двух сторон. — Разве тебе не весело? Разве не понравилось с нами играть? — Она не ждала ответ. Лицо Антона исказилось в мученической гримасе, и в ту же секунду грудь его перестала вздыматься.

***

      Ему снилась дорога, такая длинная-предлинная, лентой извивающаяся к горизонту, а вокруг луга да поля, тоже как будто бы бесконечные. А ещё во сне была его дружина, и шли они уже более двух седмиц, к границе, где на холме возвышалась крепость, путь к которой был неблизок и труден. Лошадиное ржание и стук копыт сопровождали их громкий, раскатистый смех — за россказнями и байками вечерочки коротались быстро.        Тем временем города неспеша сменялись сёлами, сёла — деревнями, а последние — берёзовыми чащами, речками да озёрами, пока в конце концов природное многообразие не услышалось тихим шелестением пшеничных колосьев да обветшалыми избами.       Ночь во сне вспомнилась очень светлая и тихая, даже угольки в костре потрескивали как бы убаюкивая. В кругу сослуживцев, которые были больше товарищами, поездка казалась Антону скорее увесилительной, чем обременяющей, несмотря на ощутимые стеснения в походе. — Ба! Антон Андреевич, кажись, задремал! А мы тут ему княгинь сватаем, видишь ли, — по-доброму пожурил княжича Илья, самый младшенький из семи человек по возрасту. — И точно! — подставив руку под щёку, хохотнул Дмитрий Темурович — он же, напротив, умудрён годами. — Что-то умаялся я, мужики, пойду-ка пройдусь, — сыто потягиваясь, отозвался княжич. Он поднялся с настила и, кивнув сидящим подле костра, неспеша направился к вороному коню — верному другу, чей черный бархат отвлекал от тяжести потаённых дум. Разговоры поселили в его сердце теплую грусть, отчего и мысли были уже не здесь, а где-то средь белого мрамора колонн, целовали нежные руки, обнимавшие его перед отъездом, очерчивали тихие печали в жестах напротив.       Какие уж тут невесты?       Перебирая мягкую гриву, Антон невольно улыбнулся — опять кто-то юркий косички заплёл, надо же. Но стоило лучистому взгляду устремиться вдаль, лицо княжича приняло взволнованный вид. Отчего раньше не бросилась в глаза чужеродная и оталкивающая полоса сосен? Она простиралась на многие версты, взращивая в потёмках души человеческой нечто тревожное и необъяснимо пугающее. Глубокий и темный лес, весь окутанный в осязаемой тишине, казалось, взывал к нему, что-то пытался донести через злые удары ветвей друг о друга. Антон, сведя брови к переносице, отвернулся и, стиснув в ладони намоленный крест, возвратился к костру.       Старые прогнившие брусья впивались в спину мелкими занозами, а в ноги клевалась затиненная вода. Антон нахмурился — должно быть, русалки уложили его на помост. Чуть приподнявшись на острых локтях, княжич открыл глаза, смаргивая пелену сонного блаженства, чтобы, когда сознание окончательно прояснится, резко отпрянуть назад, ударяясь головой о брёвна, — над ним возвышалось скопище мертво-бледных девиц, не сводивших с него взгляда. На плечи тут же легли чьи-то руки, потихоньку огладили. Ещё одни безликие замерзшие руки коснулись бедер, вычерчивая линию к плоти. Антон, словно загнанный зверь, не выдержав, заскулил, отчаяно мотая головой. Кто-то неродной, неблизкий схватил кудри, будто натягивая стремя жребцу. Сверху раздавались смешки — им было весело. Русалки мяли его тело, словно он кусок глины, а им нужна была новая ваза. Прозрачные дорожки тянулись от уголков закрытых человеческих глаз — плохая из него глина, и ваза тоже. Черноглазая ведьма схватила его за шею и потянула вверх, припадая к губам своими бескровными, хохоча оттолкнула, наотмашь ударяя по щеке: — Катилося яблочко. — Мимо сада, — подхватила другая русалка, прижав безвольное тело к своей груди, и тут передала следующей сестрице. — Мимо огорода. — Мимо частокола. — Кто его поднимет. — Тот вон выйдет! — Антоша, уж не думаешь ли ты, что нравишься нам? Какая глупость! — вдруг взвизгнула одна из утоплениц и толкнула его в тину, заливисто смеясь.

***

      Плакучие ивы во стоне склонялись над чернеющим озером, их ветви хлестали толщу воды, поддаваясь порывам злонравного ветра — то баловались черти. Темно-зелёные травы шептались меж собой о госте, кости которого так сильно выпирали из-под кожи, что совсем скоро можно будет удобрить ими землю — проку больше.       Антон изнемождённо плёл, перебирая длинные русалочьи пряди, косы — да сколько же их уже было! Три дня кряду, словно девица у прялки, княжич волосок к волоску складывал, не в воле остановиться. Русалочье отродье мстительно насмехалось над ним, кидая в него колючки и щипая кожу. Дрожжащее от холода и злости тело совсем занемогло, и рано ли или поздно обессиленные руки должны были камнем рухнуть на колени, став невыносимо тяжёлыми. — Начто я вам? — прохрипел Антон, кусая сухие губы. Щебетавшие русалки разом замолчали, только дикое яблочко, никем не застыженное, осталось катиться по блюдцу. — Ты задолжал нам, княжич, — насмешливо произнесла черноокая девчонка, которая неспеша вплетала в венок из васильков листья папаротника. Её щёки разразились неестественно ярким румянцем, как и кончики пальцев, по-видимому, с усердием втиравших красавку. — Долг?.. — Антон, до этого рассматривавший свои ладони, удивленно вскинул голову. Его бледное осунувшееся лицо едва смогло вымолвить хоть слово. Русалка брезгливо поморщилась и отвернулась, словно смотреть на него сейчас для неё мука поболее, чем быть расхристанной собственным мужем. — Не знаешь?! — встрепенулась сидящая перед ним девица, резко обернувшись. Из дрогнувших рук выскользнуло зеркальце. Пока её взгляд остервенело бегал по растерянному его лицу, Антона окружал нарастающий гул голосов, который эфемерно стеснял его, как и стекающиеся все ближе и ближе полумертвые тела. Надрывно хохотнув, девица рычаще, сквозь зубы заговорила: — Княгиня на сносях была, но третье дитя явить на свет оказалось ей не под силу. Никакие травы не помогали, никакие заговоры. Тогда-то князь, — голос её дрогнул, — стал искать другой способ. И нашёл! Нашёл… Она прижала ладони к лицу и горько зарыдала. Сестры одной большой волной накрыли её и наперебой стали тешить, забавить, целуя и оглаживая плечи. Девчонка с венком подняла взгляд, в котором ничего, кроме ненависти, не было, и осклабилась: — Хорош князь был! Вырвал сердце Кощееву внуку, накормил им жену свою. Долго же мы ждали мести за брата, и вот ты тут! — Неправда! — вскрикнул Антон, вскакивая на ноги и тут же падая на колени обратно — его гнева, ужаса и одновременно с тем испуга хватило только на этот рывок. Он бестолково ударил землю кулаками и снова надсадно проговорил: — Вы лжёте! Не мог отец так! Схватив княжича за шею, русалка возвысилась над ним, точно полная луна — над небосводом. Её светлые локоны, пахнущие болотной тиной, словно дорожки лучей, ниспадали ему на лицо. Смотря в его отчаянные глаза, она на выдохе прошептала: — В тебе, Антоша, кровь нашего брата. Хочешь ты того или нет, но за жизнь твою нужно платить.       Понял Антон: настала его погибель. Над головой каркнула ворона. Тут же присоедился к ней повизгивающий хохот неупокоенных навьих душ и отголоском бесовских недр поднялся во все стороны диким воем. Антон отпрянул, заткнул уши руками и судорожно замотал головой. Его словили за плечи, начали трясти, пальцами впившись в кожу. Кто-то из них резко дернул за кудри и, осененный догадкой, прокричал: — Неужто нужны княжичу патлы? ***       Черные сапоги вдавили русую прядку в мох и тут же, заметив, шагнули назад — потускневшие кудри были разбросаны повсюду.       Смотря на лежащее перед ним измученное тело, Арсений чувствовал лишь отголоски сожаления — это всё, на что было способно его теперешнее, выточенное из Алатырь-камня сердце. Он пришёл слишком поздно. Никогда поляна не выглядела так остро безжизненно и болезненно, всегда встречали его веселье и радость, а сейчас вот — нет. Арсений подобрал с земли кинжал, чей малахитовый блеск скрыла кровь, и подошёл к мертвому княжичу. — Не делай этого! — воскликнула изумленная русалка, чуть дернувшись в сторону названного брата. У неё на щеках и чуть на шее заветрились алые разводы, однако ж виной тому отнюдь не красавка. — Довольно, Оксана, — нахмурив черные брови, произнес Арсений и рассёк ладонь. — Он ничего больше не должен. Девушка досадливо обхватила себя руками и смущённо спрятала взгляд в ногах, но тут же по-детски упрямо, с долей обиды сказала: — Душу. Он всё ещё должен тебе душу. Русалочий глаз с тоской и нескрываемым бессилием смотрел, как стекает с ладони зачарованная кровь, орошая губы княжича, как грудь того тут же вздымается. Сняв с себя кафтан, Арсений накинул его на Антона, а после бережно подхватил тело и направился к кобылице. — И венок не возьмёшь? — во след ему бросила Оксана. — Не возьму, — ответил Арсений, даже не обернувшись.

***

      С рассветом дружина потихонечку отправилась в путь. Княжич, умолчав о тревожном наваждении, был невесел и молчалив. Лес представлял опасность даже днём — едва ли стоит беспокоиться о бурных фантазиях, когда на дорогу выскочит свора рабойников. В этот раз их спутником служила настороженная тишина, и чем ближе становилась гуща сосен и елей, тем крепче сжималась рукоять булатного меча.       Вдруг навстречу выпорхнула малиновка. Сбоку хохотнули. Где-то совсем близко надломилась ветка и вновь послышалось чье-то веселье.        Княжич придержал коня и замер, прислушиваясь. Меж потемневших стволов деревьев вдруг промелькнуло нечто светлое. Нахмурившись, мужчина вынул из ножен меч. Его беспокойный взгляд пристально цеплялся за каждую тень, каждый сук, который в порыве ветра едва колыхнулся. — Неужто зайца увидал, Антон Андреевич? — ухмыльнулся Дмитрий Темурович, заметив, как тот опасливо всматривался куда-то вглубь леса. Будучи бывалым воином, он чутко воспринимал окружение, и что-то подсказывало ему, что хорошего там мало. — Авось померещелось, — в ответ княжич покачал головой и сжал поводья покрепче — то вздрогнул конь, едва привстав на дыбы. И тут вопреки сказанному внезапно раздался девичий смех, звонкий, тоненький, а нечто светлое, почудившееся ранее, преобразилось в силуэт и с каждым шагом играючи обретало всё большую очерченность, и в конце концов явило глазу трогательную селянку, которая в руках несла корзину с ландышами, васильками и листьями папаротника, беззаботно добытым богатством покачивая.        Но то, что скрыто от внимательного взора, подвластно сердцу, а оно чуяло неладное. Человека ли так боятся? Девчушкины губы улыбались да недобро, глаза смотрели да желали худа. — И не страшно тебе, девица-красавица, одною гулять? — ахнул Илья, растерянно глядя на пришелицу. Та, на него не подняв даже взгляда, добродушно открестилась: — Да как же я одна? Сестры со мной, милый. И махнула в сторону бора. Княжич невольно проследил за белой ручкой девичьей и в ужасе застыл — на ветках толпились бледные, по оголенным грудям пустившие волосы русалки, все, как одна, уставившиеся на него. — Посмотрел… — Увидел, увидел… — возбужденно заголосили утопленицы, покачивая стройными ножками. Одна из них перед собой очертила ладонями круг — зараз набежали над деревьями черные тучи и взревел в исступлении проснувшийся ветер, засвистел, как чёрт, оголтело раскачивая по-старчески заскрипевшие сосны. Остылый, могильный холод обрушился на дружинников, зарокотал во злости с неистовой силой гром, поднимая в тучи ярящихся воронов. — Что ж ты, Антон Андреевич, застеснялся? Чай не боярыни столичные, замуж не позовут! — заливисто расхохоталась девчонка с корзинкой. Она, не окутанная более ворожбой, стояла у кромки леса такая же обнаженная, как и другие покойницы. Казалось, что её звонкий смех проистекал отовсюду и, погоняемый гудением многоголосья раззадорившихся русалок, был слышен далеко отсюда.       Княжич зябко повёл плечами, нервно поглаживая косматого коня по шее. Только и теплится в кудрявой голове: «Не одолеть нам нечисть». Без толку. В широком лезвии меча отразилась его угрюмая решимость. — Ну чего ждёте? Вот он я, забирайте! — Воцарившийся хаос, словно ждавший этих Антоновых слов, в одночасье затих. Чуть сщуренные глаза девушки лихорадочно заблестели, сама она поддалась вперёд, предвкушая сладость долгожданной мести — за улыбку её брата придётся дорого заплатить! — Подойди же ко мне, княжич! Иди, иди, иди… И видя перед собой лишь протянутую ладонь, околдованный Антон не заметил, уходя всё дальше и дальше в темный лес, как совсем прекратились оклики верных дружинников, и опомнился тогда только, когда оказался у самого края болот — один на один с приключившейся бедой.

***

      Княжич проснулся не сразу — уж дюже манила мягкость перин и подушек, набитых лебяжьим пухом, а после чуть приподнялся с постели и осмотрелся. Комната, будучи светлой и просторной, щедра на богатое убранство. Оконница, изготовленная из слюды и стали, выполняла узор птицы и привлекала внимание окаймлявшей её рельефной резьбой. На расписном же малахитовом столе лежало испускающее солнечных зайчиков зеркальце, оправленное самоцветами, а рядом возвышалась хрустальная ваза, в ней — дивной красоты цветы.       «Чудно, — подумал Антон, разглядывая замысловатый букет. — Как же смогли затесаться средь пышных роз простые васильки?»       В корзине той сельчанки тоже были васильки. Васильки, которые изо дня в день аккуратно вплетала в зачарованный венок черноокая русалка.       «Неужто приснилось?» — нахмурился Антон, поминая давешнее изо всех сил. А там всё одно — в целое слились боль, обида и злость. Нет, было. Было! Зажмурившись что есть мочи и пальцами зарывшись в остриженных волосах, княжич порывисто выдохнул, уронил тяжёлую голову на грудь, задрожав всем телом. А в мыслях, как нарочно, обманчиво хрупкие руки, которые с таким же старанием ласково расправляли лепестки ромашек, с каким душили, царапали, толкали и били. Хоровод мелькавших событий всё никак не хотел остановиться хоть на мгновение, охватив разум криками, свистами и стонами. Мучимый собственными воспоминаниями, Антон не знал, сколько же часов провёл вот так, до одури сжимая рукава белой рубахи в попытках себя удержать, — если уж он и в правду задолжал, то сполна отплатил за всё, что совершил и не совершал вовсе…       Солнце минуло зенит, когда за окном послышался стук. Антон вздрогнул. Попривыкший к тишине, он обратился в слух, но, поняв, что никакой опасности нет, поднялся с кровати, откинув расшитое жемчугом одеяло, и отворил окно. За ним обнаружилась пестрогрудая малиновка, которая клевала рассыпанное здесь кем-то зерно. — Эка невидаль! — воскликнул княжич, стоило только птице оказаться у него в руках. Кончиками дрожащих пальцев он пригладил гладкие перья, и в тот же миг несмелая, прозрачная улыбка коснулась его губ.

***

      Кобылица остановилась у мраморных ступеней дворца и поспешила возвратиться к сестрицам, дождавшись, когда Арсений исчезнет за стенами арочного свода. Янтарная мозаика отблескивала в лучах закатного солнца.       Эхом раздались шаги. Девчушки-берегини повыглядывали из-за углов и тут же с ахами-охами обступили Арсения со всех сторон, рассматривая человека в его руках. В одной лишь исподней рубахе да укрытый чужим кафтаном княжич казался совсем бледен и худ, словно вот-вот растает. — Бедненький! Весь в синяках да порезах! — досадливо запричитала берегиня, пригладив поблёклые русые прядки, и, схватив за край сорочки одну из сестёр, побуждая следовать за ней, побежала готовить спальное место для гостя. Засуетились и другие девушки. Их калиновые венки мелькали тут и там красными всполохами — искрами из-под огнива. Арсений прикрыл глаза и, осторожно прижимая к груди Антона, направился в баню, чтобы там, в душистых травах, тело княжича окрепло и набралось жизненных сил.       Закатав рукава до локтей и распахнув собственную рубаху, Арсений принялся макать лоскут в отвар из ромашки и зверобоя — кожа под его руками не была похожа на его собственную, она ощущалась почти что горячей. Болезненно выпирали ключицы у княжича и истончились кисти — ему бы сон крепкий да клюквенный морс… — Всё неймется тебе, Арсюшка, — покачал головой серый волк, рысцой устремляясь за другом прочь из дворцовой спальни. На секунду его пасть широко распахнулась в протяжном зевке — всё это время он дремал, наевшись малины в саду, — Сердце, вон, каменное, а сам всё спа-асает, забо-отится. — Я не могу иначе. — Арсений остановился. Лицо его было подстать мрамору, окружавшему их со всех сторон, и лишь синева глаз отчего-то сверкала в тени стен. — Ты же знаешь. — Ну-ну, — вздохнул волк, качнув хвостом. — Беспокоюсь я за тебя, вот что.

***

      Малиновка выпорхнула из ладоней и скрылась за черёмухой, росшей под окном, — кажется, ещё чуть-чуть, и её ветви бесстыже просочатся в комнату. Сладкий аромат дурманил голову, стоило только теплому ветру закружиться в воздухе. Антон прикрыл глаза, поддаваясь мимолетному наваждению, — и вот он дома, в столичных садах, где так же, как и здесь, цвела в это время черёмуха… Улыбка соскользнула с лица, уступая место хмурой серьёзности.       Антон оглянулся по сторонам. Подле изножья постели обнаружился обитый красным бархатом сундук, а в нём — одежды: шёлковая, украшенная вышивкой косоворотка пошла под приталенный кафтан из тафты. Заглянув в зеркальце, Антон увидел молодого, пышущего здоровьем княжича с румяными щеками, и только горечь смарагдовых глаз выдавала то, что недавно его запястья были слабы и дрожали, точно самые настоящие ветви.       Дворец словно пустовал — ни единой души вокруг. Мрамор арочных сводов, блики от окон на каменных стенах, эхо гранитного рисунка под молодецкими сапогами придавали этому диковинному месту завораживающей таинственности, будто в этих мелочах воплотилось нечто живое, нежно скучающее по теплу человеческих рук. Длинный коридор вёл к массивной лестнице; увитая коврами, она шла вниз. Антон, едва касаясь кончиками пальцев перил, ощутил их ластящийся холод — княжичу вдруг вообразилось, что фигурные балясины нарочно тянулись к его распахнутым ладоням.       Зала встретила Антона тихим перешептыванием, и на мгновение в тоненьких голосах ему почудились русалочьи склоки — сердце заполошно затрепетало в груди, лицо побледнело, и снова в голове то хоровод, то голосистые окрики. Княжич замер, зажмурившись, у широких ступеней, одной рукой держась за перила, а другой — за ткань рукавов. Такова была плата за жизнь, подаренная хозяином этого дворца. Одинокая слеза, оставив соленую дорожку, скатилась по щеке и упала к сапогам прозрачным адамантом, оглушительно ударившись о мрамор ступеней. — Ах, какой красивый камушек, — прозвучал где-то в стороне журчащий, словно родник, голосок, — взгляни! Антон распахнул глаза и встретился взглядом с девушкой, которая, робко улыбаясь, едва касалась его плеча. Ягоды калины, вплетенной в венок, горели красным, словно лалы, так ярко, что не сразу княжич заметил в ладошке чуть поблескивающий алмаз. — Очень красивый, — вымолвил Антон, несмело улыбнувшись в ответ. …Перебирая в руках пряди светлых волос, девушка, Олеся, задумчиво хмурила кустистые брови. На её угловатое плечо уложила голову сестрица-берегиня — Ира, чей венок щекотал ей листочками белую шею, а мерцающие на свету длинные бусы, лежавшие на мерно вздымающейся груди, играючи переплелись с перламутровыми ракушками и крупными жемчужинами, подвешенными на тонкой серебряной нити. Шелковые скатерти, струившиеся волнами на стылый гранит, задевая прозрачные стопы девушек, были заставлены блюдцами, стеклянными кубками да подносами с яствами. Антон неспешно прикусывал сахар, запивая его горячим вином, и довольно щурился от сладости во рту. — Так тепло, — прошептала Олеся после долгого молчания, Ира, прикрыв глаза, уткнулась кончиком носа ей в шею. Девушки остались присматривать за гостем, пока другие берегини ушли гулять к озеру, которое находилось совсем недалеко — и версты не насчитать. — Отчего же нет? — спросил Антон, в изумлении приподняв брови. Олеся, завидев растерянность на лице княжича, покачала головой. — Оттого, Антон Андреевич, что вокруг лишь камень, металл да стекло. — Ира, оторвавшись от сестры, посмотрела на княжича пристально, строго. — И сколько бы лету не греть нас, всё одно будет. Олеся легонько тронула её бледное плечо, чувствуя волнение, и ласково, словно утешая, провела кончиками пальцев вдоль линии позвонков. Вино остыло, и Антон принялся покачивать кубок из стороны в сторону, отвлекаясь от мрачных мыслей. — По-настоящему согреть сможет только человеческое сердце. Во все времена так было, — пояснила девушка, теребя стеклянную бисеринку, нанизанную на волос. — А как же хозяин дворца? — Когда-то и свет наш Арсений был человеком, — согласно покачала головой Олеся, — да вот только теперь батюшка Алатырь у него в груди. — А коли камень заместо сердца, то и сам становишься камнем.       Много ли греха возьмёшь на себя за любовь? Убить ли кого или вырвать сердце, есть ли разница, если такова цена? А чего стоит прощение того, кто никогда тебя не знал, но спас дважды?       Антон резко выдохнул и поднял изумленный взгляд на Иру, которая, несмотря на былой укор, смотрела с надеждой.

***

      Тропинка, указанная девушками, вывела Антона к берегу озера, тихие всплески которого ласкали подножие увитой виноградной лозой ротонды. Там, окруженный белокаменными колоннами, стоял мужчина, ещё издали привлекший к себе внимание. Пышные рукава его шёлкового опашня оглаживали холку волка, с долей любопытства тянувшего серую морду к ладоням, бережно удерживающим выпавшего из гнезда птенца. Над ними кружили встревоженные ласточки, плача надрывным щебетом.       Незнакомец, чуть приподняв хрупкую ношу, легонько подул на птенца, как если бы это делала заботливая мать непослушному ребёнку, получившему очередную ссадину. Охваченный интересом Антон вскинул брови и ахнул: миг, и в ладонях уж взрослая птица, которая тотчас взмыла в небо, расправив красивые иссиня-черные крылья.       Засмотревшись, княжич не сразу услышал размеренный голос, обращавшийся к нему. Спохватившись, он бросил взгляд на мужчину и поклонился. — Благодарю за спасение, — тихо произнёс Антон. Он звучал на выдохе, чуть взволнованно, но совершенно искренне. — Здравствуй, — сказал Арсений, склонив голову в ответ. Волк оскалил зубы, досадливо махнув хвостом, — людской дух с некоторых пор ему претил. — Ты волен уйти, княжич. Ступай в лес, и любая тропинка выведет тебя к твоему вороному коню. — И хотя в синих глазах плескалось удушливое безразличие, ладони его до сих пор хранили ускальзающую нежность кожи человека напротив. — Позволь мне остаться, милостивый друг! Хочу ответить добром на добро, — спешно возразил Антон, вскинув взгляд. Руки его, дрогнув, потянулись к сердцу, которое билось о рёбра настолько сильно, что силы этой хватило бы на двоих. С другого берега расслышалось протяжно-печальное пение берегинь.

Ой, цветет калина в поле у ручья.

Парня молодого полюбила я...

***

      Антон смотрел в окошко, там в саду звенел колокольчик — то играли берегини, весело смеясь. Наверное, где-то далеко, за сто дорог отсюда, также смотрит в окно и его матушка, печально и долго, не зная, жив ли её упрямый да непослушный сын, и, может быть, старший его брат, царствуя, скорбно отводит взгляд.       Чья-то рука мягко коснулась княжеских плеч. Обернувшись, Антон повстречался глазами с Арсением. — Зазря ты всё маешься, княжич. Поезжай домой, тоскуешь ведь, — голос его журчал, звучал усладой нечеловечески, маняще. Сначала пугался княжич, противился этому, а после успокоился, привык к чародейству Алатырь-камня. — Как же я тебя оставлю? — насмешливо спросил Антон, озорно прищурившись. Рука у Арсения бледная, неосознанно ищущая тепла в человеке, чтобы там её хозяин не говорил. — Сам не хочешь же, я-то чувствую. Антон осёкся и посмотрел, нахмурившись, в распахнутое окно. Его тут же захлестнула вина, жгучая и настырная, возвращающаяся всякий раз, когда он говорит о том, что недоступно Арсению. — Прости меня.       Арсений покачал головой — ему это без надобности. Он дотронулся до светлых волос княжича, и вдруг этот жест показался ему отчего-то привычным, словно когда-то он уже так делал.       И вспомнилось, как маленькая ладошка осторожно расчесывала гребешком длинные пряди русалки, заботливо убирала её спутанные от игр волосы в красивую причёску, вплетая в них кувшинки и нанизывая сверкающие в солнечном свете бусины из изумруда ли, рубина ли, коих во дворце Кощеевом, в подклетях тёмных, видимо-невидимо; как взгляд, обрамленный спадающими на лоб русыми кудрями, по-мальчишески лучился ребячеством, но до того был ярок и чист, что всякая забава претворялась в добрую шутку; как по устам младым гуляла смешинка, да розовели щёки — на берегу озера буянило разгулье. — А я совсем забыл, — прошептал Арсений, и на миг голос его дрогнул, лишившись пленяющего колдовства. В то мгновенье, когда синева глаз, оттененная темнотой волос, заблестела, Антон замер, не посмев сделать и вдоха. — Говорят, — заговорчески сказала Ира одним вечером, — не внук Арсений Кощею. Нашёл тот его на берегу речки ещё младенцем и забрал себе. Антон невольно потянулся к крестику на шее, да ухватил пальцами лишь воздух. В стороне тихо потрескивала свеча, робко освещая светлые стены кедрового сруба, поставленного близ кромки леса в саду. — В речке той вода живая проистекала, — меж тем голос Иры звучал дальше, — с тех пор много лет минуло, вода под землю ушла. — А кровь зачарованная по сей день по жилам названого внука бежит, — тихо продолжил Антон, подняв взгляд на берегиню.       На крыльце послышился скрежет когтей, а после входная дверь отворилась, явив серую морду волка. Тот потоптался на месте и удрученно вздохнул. — Спелись, значит. — Волк отряхнул шерсть и прошёл к небольшому столу, спугнув двух белок.

***

      Дворец утопал в ночи. Тени бегали по прохладным стенам, огибали лунные дорожки и заглядывали за высокие арки пролетов, становясь свидетелями человеческих печалей.        С тех пор, как младшего сына украли, не находила безутешная княгиня себе места: много ли дней утекло или мало, только ей и знать. Как чувствовала она, что обернётся та дорога проклятая бедой! — Чему бывать, того не миновать, матушка, — тихо сказал Илья, старший сын, не смея поднять кручину-глаз на княгиню. Он знал, что в тот момент, когда отец вырвал сердце Кощееву внуку, придётся заплатить немалую цену, и сколь усердно бы не оберегали его брата, не пуская и шагу ступить за порог столицы, а всё ж рано или поздно судьба взяла бы своё. Робко коснувшись женского плеча, князь ушёл, не в силах вымолвить утешашающих слов, и княгиня осталась одна среди белокаменных арок. Листья деревьев в дворцовом саду тихо покачивал летний ветер, где-то в глубине них заливистую трель завёл соловей.       Вдруг совсем близко раздалось хлопанье крыльев. Княгиня, не успев испугаться, заметила горлицу, летевшую прямо к ней. Та опустилась на перила, и лишь тогда стало заметно, что к её лапке было прикреплено послание. Княгиня сторожно развернула пергамент и прочла. На её глазах тут же выступили слёзы, а плечи в облегчении опустились, словно сбросили неподъемную ношу.

***

       Перед уходом Кощеевым тому было дано внуком обещание оберегать колдовской лес, покуда волшебная сила в его жилах играет. Наказ Арсений выполнил, и земли, ему вверенные, от края до края выучил, изо дня в день ведя осмотр. И всяк помощник ему, кто на пути встретится.        Вот и в этот раз, не успело солнце разогреть воздух после дождливой ночи, Арсений уж неспешно шёл по лесу, чуть впереди рысцой бежал волк. Светло и свежо с утра — как не прогуляться? Деревья расступались перед ними, а тропинки вели аккурат мимо топей. Поодаль трусил, держа ухо востро, любопытствующий выводок зайцев, каждый раз дававший дёру, стоило завидеть пасть зевающего без конца волка. — Как же надоели они мне, — проворчал тот, возведя очи горе. — Так бы и съел парочку, чтоб неповадно было. — Пугливые какие, но интересно им, видишь, — сказал Арсений, смотря вослед убегающим зайчатам. — Вижу, — фыркнул волк, бросив на Арсения вороватый взгляд. — А княжича чего с нами не берёшь? Он просился. — Пускай сил наберётся, Серёж. Уж весь избегался вдоль и поперёк, с русалками-то. — А кровь как же?.. — удивленно воскликнул волк. — От меня закрыто всё человеческое, — произнёс Арсений, рукой коснувшись груди, — однако мне не нужно этого, чтобы знать, что помимо видимых ран есть раны душевные, и лечить их нужно по-разному: одни — зачарованной кровью, другие — заботой. — Ах, какие речи! — Волк, отсмеявшись, пустился бежать дальше по тропке. — Слышал бы твой Антошка! Арсений замедлил шаг. Едва приподнялись черные брови. — Мой? — нечаянно вырвалось из улыбающихся губ.

***

      Уж смеркалось, а Антон, прислонившись к мраморной колонне, всё сидел у подножия ротонды на низкой каменной ступени, наслаждаясь касанием покачивающихся от шалого ветра широких лап винограда. Галька, нагретая солнцем, приятно ложилась в ладонь, пускавшую скользить её по озерной глади.       Внезапно послышился всплеск. — Ай да княжич! Живёхонький да играется! — с ехидным весельем воскликнула Оксана, выныривая из воды. Увидев, как в миг сошли краски с молодецкого лица, как к ногам его упал камешек из онемевших вдруг рук, русалка заливисто рассмеялась. — Что тебе нужно? — взвился Антон. — Ты уже взяла то, что хотела! Страх, словно скобель, стачивал сердце, но ярость была сильней во сто крат. Бурлящей рекой она растеклась по телу княжича, вспенивая в нём утихшую злобу, побуждающую, будто морок, схватиться за кинжал. — Того, что взяла, было мало! — осклабилась Оксана. Расплескивая воду, будто маленький ребёнок, она всё шла и шла ближе, пока не оказалась совсем рядом, сжимая ладони в кулак так, что ногти впивались в плоть. Думалось, в черных глазах клокотала ничем не замутненная ненависть, но стоя лицом к лицу, Антон вдруг понял, как много же на самом деле бессилия было в них и отчаяния. Растеряв весь свой запал, русалка вдруг сделалась несчастной, словно вот-вот заплачет и начнёт капризно топать ногам        Нет в нём столько зла, чтобы погубить девчонку! — Оксана! — Та отпрянула, заломив брови в испуге. Последнее, чего бы она желала, — ссора с братом.       Арсений, представший пред ними в лучах заходящего солнца, показался Антону таким родным, что сложно было сдержать облегченного вздоха. Тот спешно приблизился к княжичу и коснулся его ладони, заглядывая в глаза, и одного только этого было довольно, чтобы всё плохое Антоном позабылось.       Оксана, поглощенная виной, все пятилась назад, скрываясь за озерной гладью, но неожиданно оступилась и, несуразно размахивая руками, громко плюхнулась в воду. Арсений, хотевший было окрикнуть её ещё раз, остановился в растерянности. Он, не зная, что и думать, вдруг улыбнулся, а потом, прижимая ладони ко рту, заливисто рассмеялся, да так, что слезы выступили из глаз. Хохот его разносился по округе тысячью маленьких колокольчиков.       Вынырнув, Оксана с изумлением взглянула на брата — много лет она не слышала его смеха и совсем позабыла его звучание. Несмело посмотрев на Антона, лицо которого посветлело и стало весёлым, русалка кинулась к брату на шею. Заплакав, она спряталась у него на груди, словно пуганная пичужка. — Тише-тише. Хочешь, я заплету тебе косы, как тогда? — чуть хрипло спросил разрумянившийся Арсений, ласково ведя рукой по девичьим волосам.

***

       Когда Арсений проснулся, в комнату пробивались первые рассветные лучи наступающего дня. Во дворце было тихо — сонная нега ещё не отпустила его обитателей. Арсений, откинув усеянное жемчугом, точно звездами, одеяло, подошел к окошку, резные ставни которого забыли закрыть, и оттого в комнате совершенно бесстыже гулял ветер. Утренняя благодать манила, и Арсений, подчиняясь ей, вышел в коридор. Длинной вереницей тянулись массивные двери, а меж ними причудливой мозаикой мерцали дорогие каменья. Мраморные своды горделиво возвышались над головой, но даже они, великаны, хотели получить немного тепла, и потому только не прогоняли любопытных птиц, иногда залетающих в окна.       Веселое чириканье раздалось откуда-то сверху, и Арсений поднял взгляд, угадав пестрое брюшко синицы. Под властью дум он остановился у одной из двери, ведущей к Антону, чье прикосновение согревало едва ли хуже желтого пера.        Не посмел бы Арсений тревожить княжича, однако же тоненькая солнечная дорожка, вырвавшаяся из спальни, вторила ему вослед.        В обшитой серебром нижней рубахе да шароварах Арсений остановился на крыльце, обнимая себя руками — зябко. Он знал камень, как и камень выучил его, но сейчас, замерев посреди горных пород, Арсений чувствовал, что сам им уже не является, а на щёках его, обычно бледных, проступал румянец. Босые ноги холодил мрамор, чуть влажный из-за летнего зноя. Поблескивала роса на траве, а вокруг шумел просыпающийся лес...        Он так много раз видел это и слышал, но только сейчас в груди разлилось что-то горячее, отчего стало тяжелее дышать. Внутри будто распалились жгучие угли, и, хватая ртом ускользающий воздух, Арсений осел на ступени и оттянул ворот, крепко зажмурившись — перед глазами плясало и кружилось, да так, будто над головой вытанцовывали черти, колотя, что есть мочи, в бубен. Внезапно чьи-то руки крепко обняли поперёк груди, и постепенно всё стихло, а страх отступил. Арсений распахнул глаза и оглянулся, мазнув красным от слёз носом по небритой щеке. Накрыв чужую ладонь своей, он прошептал: — Мне показалось, что я будто очнулся от долгого сна, но вдруг не смог сделать и вдоха. — Я так испугался, — протараторил Антон, боднув лбом бледную шею, — выбежал, а ты тут... — А я тут. Арсений развернулся, прижимая к себе княжича. — Что же ты, Антош? Всё хорошо же, хорошо. Он судорожно обхватил руками лицо Антона, приласкав большими пальцами скулы. Княжич, не отводя нежного взгляда от синих глаз, коснулся поцелуем ладони Арсения, и тот, не в силах стерпеть, приник к губам напротив.        В ногах их поблескивал в утреннем солнце бел-горюч камень Алатырь.