Осколки сна на твоих пальцах

Тело, истерзанное после щелчка, тяжело приваливается к обломкам. Ноги совсем не держат, заметно подрагивают. Костюм, облегающий его, выгорел — ничего от прежнего алого на металлических щитах. Ухватившись за края трещин, он сползает вдоль острых выступов и грузно приземляется на покрытую золой землю. Глухо выпускает воздух. Губы сжимаются в тонкую, напряжённую линию. Пот стекает по его вискам и скулам, оставляя белеющие дорожки кожи на покрытом пеплом лице. Спёкшаяся кровь прилипает к волосам несуразным комком грязи. Под костюмом не видно, но лёгкие заполошно хватают воздух. Не то от боли, не то от триумфа. Победа горчит, пылает жуткими ожогами на его лице, руке и груди. Сердце скачет, срывается в аритмию, играет на перегонки со смертью. Глаза смотрят слепо, куда-то сквозь, будто его оглушило. Он втягивает воздух, едва слышно хрипит и тяжело сглатывает. Слабо жмурится, чтобы снова уставиться в пустоту. Питер дрожит. С неверием моргает и опускается рядом, чувствуя, что перестаёт дышать. Колени врезаются в изрытую землю, но он не чувствует. Внутренности скручиваются в тугой узел из страха и боли. Запах чужой опалённой кожи стискивает удавку на шее, словно лассо. Его магнитом тянет ближе к нему. — Мистер Старк… Эй… Голос звучит как из-под толщи воды, рвано, с надломом. В горле вязкий ком, что не дает звуку прорезаться. Внутри что-то барабанит в унисон с Тони. На пару мгновений они сравнивают ритм — тук-тук, тук-тук, тук-тук — и Питеру кажется, что всё будет хорошо. А затем чужое сердце беспощадно замедляется, и его пронзает оглушительный страх. Тони, он… Умирает. Питер не видит, но чувствует, как сзади собираются Мстители, окружая пространство своей скорбью. Давят болью. Делают только хуже. Его мутит. Слёзы бегут стремительно, зло, обжигают пыльное лицо, неприятно стекают вдоль шеи. Но ему плевать. Всё самое важное в его жизни собирается переступить черту. Нет, нет, нет!.. — Мистер Старк… Слышите?.. Это Питер… — бормочет он, стараясь уловить малейшую реакцию. Пытается улыбнуться, чтобы дать знать, что это ещё не конец. В голосе слышится надежда — эфемерная, призрачная, совсем слабая, как зарождающийся день в их без конца терзаемом мире. Он обхватывает своей рукой его здоровую ладонь, на которой больше нет костюма. Сжимает, крепко, почти отчаянно. Смачивает слезами, что с тихим звуком капают вниз. Та, на которой он собрал камни, безвольным грузом лежит вдоль бедра. Обгоревшая, сухая, мёртвая. Питер заглядывает в лицо, что теперь словно неживое, натянутое, бледное, как холст. И чувствует, как крошится его сердце. Он очерчивает взором каждую морщинку и не может поверить. Реакции почти нет. Ничего. Нет ни улыбки, ни взгляда, ни знакомой искры. Просто... пустота. Глаза напротив мутнеют ещё больше. Веки опускаются почти наполовину. Тони дышит через раз. Продолжает хрипеть. Тяжело сглатывает, медленно-медленно моргая. За собственным ужасом Питер больше не может уловить его едва различимый пульс. Осталось уже недолго. — Победа, Мистер Старк… — дикий страх отражается на лице. Он продолжает бодриться, словно это сможет всё исправить. Но чистое страдание пронзает его словно стрела. Он почти не дышит, смотря на Тони. Всхлипывает, дрожащей рукой грубо вытирает слёзы. — Мы победили… Он слышит, как Пеппер что-то говорит. Кладёт ладонь ему на плечо, сжимает пальцы. Кажется, она пытается его оттянуть прочь. Но он не сдвигается с места, сбрасывает чужую руку с плеча. Буквально прирастает к земле, корнями обвивается вокруг Тони. Не реагирует ни на что и ни на кого. Кроме него. Попробуйте оторвать Питера — у вас не получится. Знает, что не имеет права. Знает, что Пеппер тот человек, с которым он связал свою жизнь. Но отойти от него не находит сил. Ни за что и никогда. Никогда. Обхватывает второй рукой его ладонь. Она слабая и бездушная. Наверняка холодная, но он не может знать этого из-за собственной брони. Питер до боли сжимает челюсти, едва не дробит себе зубы. Но вовремя останавливается. — Вы победили, сэр… Простите… Он не знает, за что извиняется. Но он точно виноват. Чувствует это всей душой, каждой клеткой. Эта истина словно была с ним всегда. Мистер Старк широко распахивает глаза и внезапно переводит на него взгляд. Осознанный. Твёрдый. Упрямый. Не принимающий извинения. Такой, каким может смотреть только он. Проблеск понимания вперемешку с нежностью бьёт под дых. Рука, что держит Питер, пытается мягко оцарапать его кожу короткими ногтями, но на нём костюм Железного паука. Питер гулко выдыхает и резко кивает, проглатывая слёзы. Броня исчезает в тот же миг. Контакт обжигает до конвульсий, до всплеска судорог и трепыханий. Кожа к коже. Пульс к пульсу. Будь у него шанс, Питер бы отдал свою жизнь взамен на его. Это неравнозначный обмен. Вселенная не согласится. Жизнь Тони Старка стоит дороже жалкого Человека-паука. Они продолжают друг друга касаться. Так хорошо. Так правильно. Так нужно. Никогда не отпускай, хочет сказать он. Не смей умирать. Не вздумай оставлять меня здесь одного. Но вместо этого едва ли не воет, не узнавая свой собственный голос: — Тони… — шёпот разносится скорбным ветром. Мистер Старк сильнее обхватывает его руку, словно из последних сил. Цепляется пальцами, крепко сжимает. Настойчиво заглядывает в глаза. Кажется, хочет что-то сказать. Пытается говорить. «Это было ради тебя», — не слышит Питер. «Я перевернул мир вверх дном, чтобы ты жил», — молчит Тони. Не успевает. Глаза замирают. Последнее, что он помнит, это как наногенератор, озарив лицо, гаснет. Бескомпромиссно. Без капли пощады. И, кажется, Питер умирает вместе с Тони. Он просыпается резко. Вскакивает с подушки, заполошно дыша в полумрак спальни. За окном непроглядная ночь. Слышит, как в ушах безумствует сердце, пульсирует, будто ненормальное, сжимается от мучительных воспоминаний. Он прикладывает кулак к груди, давит, растирает кожу. Холодный пот тут же остывает, стоит одеялу соскользнуть с голых плеч. Дрожь бьёт каждый дюйм кожи — его трясёт, как от озноба. Зубы едва не стучат друг о друга, но он упрямо сдерживает их напор. Желваки дрожат. Кислород врывается в лёгкие, стоит ему сделать прерывистых вдох носом. Втягивает воздух, словно так сможет избавиться от отголосков кошмара. Сон такой реальный, что он до сих пор помнит запах пепелища, щебет траурных завываний и как чужие пальцы цеплялись за его руку. Питер помнит. Помнит, как он умирал. Он упирается локтями в колени и роняет пульсирующую голову на руки. Больно дёргает себя за волосы, чтобы не заплакать. Бесполезно. Стискивает корни, тянет, неразличимо мычит сквозь плотно закрытый рот. Надавливает основаниями ладоней на глаза, избавляется от треклятого видеоролика на сетчатке. — Пит?.. — чужая ладонь ложится между лопаток. Ласково. Трепетно. Словно боится спугнуть. Словно он дикий зверь, который тут же рванёт в никуда. Питер роняет руки и слепо смотрит перед собой. Рассеянно крутит платиновое кольцо на безымянном пальце. Замирает не дыша. Сбоку кто-то движется, и чужая грудь касается его плеча, давая опору. Это как удар током. Становится тепло и спокойно, но он не до конца понимает, где явь, а где продолжение кошмара. Вторая ладонь обхватывает его лицо с другой стороны. Мягкие, тёплые губы опускаются на висок, оставляют долгий успокаивающий поцелуй. Питер прикрывает глаза. Чужой нос путается в его волосах, вдыхает, мягко бодает собой. Бородка царапает щёку. — Титан? — чужой голос звучит ровно. — Ты. Питер поворачивает голову, смотря на Тони стеклянными глазами. Вот он, живой. Невредимый. Обеспокоенный. Родной. Ночь за окном скрадывает тени на его лице. Но Питер помнит каждую черту. Сонный, со следами от подушки на щеках и лбу. Волосы в беспорядке. С идеальной бородой, чуть подёрнутой едва заметными рубцами, и ровной линией губ. С проницательными глазами и тёплым, лучащимся прищуром. На правой стороне лица едва различимы шрамы от ожогов, спускающиеся вдоль шеи, плеча и бегущие до самых кончиков пальцев. Но кроме них — ничего. Они не стесняют его. Не болят. С каждым днём, с каждым усилием врачей он стремительно движется к идеалу. К тому, что было до. Он практически здоров. Дышит. Смотрит на него. Лишь парочка изъянов, что становятся достоинствами. По лицу напротив сложно понять, что он думает. Но Питеру и не нужно. Он облокачивается о чужую грудь с тихим выдохом, оказываясь полностью в кольце чужих рук. Тони принимает его, обнимает, целует волосы. Питер жмурит глаза, что натянуты прозрачной плёнкой, и позволяет себе почувствовать чужую жизнь. Мозолистая ладонь скользит вдоль обнажённой спины, вторая — перебирает завитки волос, щекочет ухо. Питер млеет от касаний. Вздыхает. Тает в чужих объятиях. Тони пахнет как дом. Как жизнь. Как металл и наука. Как остроумие и любовь. Как преданность, жертвенность и свобода. Самый лучший запах на свете. То, чему нет подобия ни в одном из миров. — Уже полтора года прошло, — задумчиво говорит Тони ему в висок, сильнее обнимая и притягивая к себе. — Я думал, мы разобрались с этим. Правильно, размышляет Питер, он и должен так думать. Должен быть уверен, что те сессии с доктором Скарсезе, за которые он выложил приличную сумму денег, действительно помогли Питеру. Наверное, это так. Он не уверен. Кошмары стали реже. Не чаще двух раз в месяц. В сравнительном плане — это ничто. Первые месяцы он почти не спал, смотря на больничную койку Тони взглядом с полопавшимися капиллярами. Стоило закрыть глаза, как он каждый раз возвращался к его обожжённому телу и погасшему генератору. Было так мучительно больно, что он избегал сон, только чтобы оттянуть страдания. Выглядел как человек, пошатнувшийся рассудком. Практически не ел, совсем отощал. Почти не выходил из его палаты, ночевал там, жил, бормотал что-то под нос, не обращая внимания ни на Мэй, ни на Пеппер. Стоило генератору потухнуть — потух и целый мир. Если бы не Ванда, ввергнувшая тело Тони в состояние магического стазиса, ничего бы не получилось. К тому моменту, когда его снова вернули к жизни, он был мёртв около двух часов. Как и Питер. — Это ничего, — хрипит он, утыкаясь носом в шею Тони. Вздрагивает, льнёт словно дикий кот к милосердной руке, что снизошла до ласки. — Прости, что разбудил. Тони недовольно вздыхает, поглаживая его волосы. — Не городи чепухи. Я должен знать, когда это происходит, — он не говорит «когда ты снова и снова проживаешь мою смерть». — Тебе это ни к чему. Я неплохо справляюсь, — он пытается вставить улыбку в голос, но выходит скверно. — Питер, — снисходительно вздыхает Тони, рисуя на спине какие-то узоры — я пытался дозваться до тебя полминуты, но ты не реагировал. Это, по-твоему, «неплохо»? Он молчит. — Если ты решил мне слукавить, мог подобрать слово получше. «Неплохо» скорее подойдёт для того момента, когда я вдруг совершенно серьёзно решу научиться готовить. Питер делает резкий, сбивчивый вдох: — Это ужасная мысль, — хрипло замечает он, и Тони с нажимом кивает. — Именно. Видишь, ты уже отвлёкся. Прогресс, — он снова поглаживает волосы Питера, пытаясь удержать его здесь, в настоящем, этими касаниями. — А теперь просто дыши, малыш, — продолжает он, уже без шутки, но с той же ласковой интонацией. — Всё уже позади. Он слышит размеренное дыхание Тони. Чувствует тепло его рук и кожи. Слышит запах. Это настоящее. Настоящее. Это не иллюзия и не сон. — Не хочу, чтобы ты волновался, — шепчет Питер, сцепляя пальцы на его пояснице. Тоскливо хмыкает: — Господи… Я просто жалок. Тони какое-то время молчит, прежде чем заставить Питера отстраниться от своей шеи с блестящими глазами и посмотреть на него: — Знаешь, — говорит Тони после долгой паузы, лаская пальцами его скулу, всматривается в лицо, улавливает каждую неозвученную мысль, — у меня было много причин умереть. Всего пара — чтобы жить. И лишь одна — убедила меня поставить время на колени. Сердце благодарно ухает в груди. Питер задыхается от этой неприкрытой истины. «У меня так же», — не говорит он. «Ты — моя причина вставать по утрам», — не слышит Тони. Он сжимает губы, напрягаясь. — Тони… — Ты, — перебивает он, исследуя глазами. Переносит вторую руку на лицо, скользит большими пальцами по щекам. Кажется, они мокрые и солёные, но он не уверен. — Это всегда был только ты. Я жил без тебя пять долгих лет. Поверь, я знаю, о чём говорю. Питер моргает, смотрит на него с душераздирающей любовью. Впитывает в себя слова, которые Тони только что произнёс. Они звучат с такой убеждённостью, с такой твёрдой неоспоримостью, что утверждать обратное бессмысленно. Его пальцы машинально сжимают Тони сильнее, словно он боится, что тот исчезнет, если он ослабит хватку. — Я не заслуживаю этого, — надломлено шепчет он. Тони чуть хмурится и склоняет голову к плечу. — Какого чёрта, Питер? — изумляется он. — Кто сказал тебе такую глупость? Он отвечает не сразу. Сглатывает, больно прикусывает губу. Его взгляд натыкается на точку где-то в темноте комнаты. — Если бы я был сильнее или быстрее, я бы не дал тебе пострадать, — наконец, выговаривает он. — Не заставил бы тебя идти на это. Я мог щёлкнуть сам, и тогда… Тони резко выдыхает, в корне несогласный с этим. Устало прикрывает глаза, пробегаясь языком по губам, и снова направляет взгляд Питера на себя. — Малыш, послушай меня, — его голос по-прежнему мягкий, но с оттенком настойчивости. — Ты не виноват. Ни в чём. Питер слабо качает головой, но Тони перехватывает движение, крепче удерживая его лицо между ладонями. — Это правда, — продолжает он, заставляя Питера смотреть на него. — Это был мой выбор. Моё решение. Питер сдавленно сглатывает. — Но если бы я был… Тони упрямо мотает головой. — Не было бы никаких «если», Питер. Я бы не позволил. Только не тебе. Иначе это всё, — он рассеянно машет рукой в сторону окна, ни на секунду не отводя взгляд, — потеряло бы для меня смысл. Пауза. Они мягко сталкиваются лбами. Дышат в унисон. — Ты единственное напоминание, что это стоило того, — добавляет Тони чуть тише, мягче. — Достойная награда за каждую мучительную ночь, когда я видел, как ты рассыпаешься в моих руках. Питер моргает, чувствует, как внутри него что-то ломается, цепляется за последние остатки этой боли. Мир сужается до тихого, почти незаметного биения чужого сердца и теплоты, исходящей от Тони. Он теряется в этом пространстве, в обители его рук, в нём самом. Там, где грусть и любовь сплетаются в единое целое. Тони не отводит взгляд. Напряжение медленно растворяется в тихом тепле прикосновений. Его пальцы остаются на лице Питера, обрисовывая скулы, гладят кожу. Словно он хочет запомнить каждую деталь, каждый всполох дрожи. Каждую морщинку, которую за последние месяцы оставили на нём бессонные ночи. Питер моргает, смотрит на него. Только на него. Тони продолжает, его голос мягкий, уверенный, низкий: — Нет другого пути, малыш. Нет другой истории, где ты можешь всё переиграть. Только эта. Только та, что у нас есть сейчас. У нас с тобой. Он наклоняется ближе, шепчет в самые губы: — И если ты не научишься отпускать прошлое, тебе будет сложно увидеть, сколько у нас ещё впереди. Питер опускает дрожащие веки. Слёзы продолжают течь по лицу, но ему плевать. Тони рядом. Он здесь. Живой. Дышащий. Тёплый. И никуда не собирается уходить. Он хочет сказать что-то — что понимает, что пытается осознать, что борется с призраками прошлого, но язык тяжёлый, совсем не хочет поворачиваться и облачаться в слова. Тони это замечает. Каждая потеря, каждый шрам — это цена за жизнь. За возможность любить и быть любимым. За возможность чувствовать чужое присутствие. Даже если мир не прощает. Даже если боль никуда не уходит. Поцелуй успокаивает губы, что слегка щиплют от слёз. Он мягкий и ленивый, совсем не похож на тот, что они разделили перед сном. Но сейчас хочется именно так. Нежно, трепетно, неспешно. Питер плавно опускается на кровать, утягивая Тони за собой. Отбрасывает одеяло в сторону, призывно раздвигает ноги, давая ему поудобнее устроиться сверху. Тот накрывает его собой, словно одеяло, громко выдыхает носом, едва не мурчит, и медленно двигается бёдрами навстречу. Импульс удовольствия пронзает Питера насквозь. Кроме белья между ними ничего больше нет. Они не разрывают поцелуй. Кожа тёплая, как весеннее солнце. Мягкая и податливая, стоит Питеру опустить ладони на его поясницу, чтобы было теснее. Ближе. Он осторожно давит на его спину, сам подкидывает бёдра. Глухо стонет. Тони опускает одну руку ему на лицо, очерчивает скулу, линию подбородка, опускается вниз, чтобы огладить пальцами шею и ключицы. Вторая — сжимает его бок перед тем, как скользнуть вниз, обхватить его ногу и закинуть себе на поясницу. Плотнее. Ярче. Питер вздрагивает и едва различимо скулит в поцелуй, когда их эрекции начинают двигаться друг напротив друга. — Пит, — задыхается Тони, через силу отпуская его губы. Продолжает ласкать рукой его бедро, двигает пальцами вверх-вниз, собственнически сжимая мышцы, словно от чего-то сдерживается. — Ты уверен, что сейчас… — Я хочу тебя, — Питер тянется за его губами, но натыкается на подбородок. Мягко прикусывает, чувствуя, как Тони вибрирует от едва различимого стона. — Чёрт, я так сильно хочу тебя. Старк рвано сглатывает, кадык перекатывается на его сильной шее, когда Питер прочерчивает языком мокрую дорожку, улавливает отзывчивую дрожь. Подсчитать пульс не составляет труда. Сердце напротив бьётся на сверхзвуковых скоростях. Питер целует шею и мягко посасывает кожу. — Дай мне почувствовать тебя, — шепчет он, исследуя его дюйм за дюймом. Каждый раз — как первый. Тони как магнит. Его надломленные выдохи кружат Питеру голову. — Избавь меня от кошмаров. — Малыш… Ему не понятно, почему Тони сопротивляется. Возможно, всё дело в том, что он считает его состояние не самым лучшим. Или думает, что они не договорили. Может, понимает, что Питер просто хочет убежать от прошлого, крепко удерживая настоящее в руках. Это не важно. Он сдаётся. С тихим рычанием снова припадает к губам. Целует. Давит языком, проникая в самую глубь. Без конца ласкает. Мнёт кожу. Сильнее вдавливает Питера в матрас. Тони прерывает поцелуй, заставляя Питера разочарованно потянуться за исчезающими губами. Не успевает. Сокрушённо роняет голову на подушку, пьяно смотрит как тот садится между его ног на пятки. Не проходит секунды, как Тони избавляется от боксеров. Тянет руки к белью Питера. Проводит пальцами по выпуклости под ними, а затем стягивает ткань прочь. Теперь они оба обнажены. Тони по-прежнему между его ног. Кладёт ладони на внутренние части его бёдер, заставляя Питера прикусить губу в ожидании. Смотрит с любовью, с бархатным блеском в глазах, радужки почти нет. Руки горячие, знающие, медленно скользят вниз. Сердце едва выдерживает, и Питер запрокидывает голову, упираясь затылком в подушку. Вымученно всхлипывает, сжимает простынь в кулаках. Когда Тони уверенно обхватывает его рукой, с нажимом проходясь большим пальцем по головке, в голове пустеет: — Чёрт возьми… Тони… — В полке, — говорит он. Питер понимает его без уточнений. Слепо тянется за смазкой, находит практически сразу. Смотрит на него, перед тем как передать тюбик. Внизу живота скручивается вязкий узел. Он расширяется, горит, движется вверх по позвоночнику до самого мозга. Проникновение чужих пальцев чувствуется, как облегчение. Они обжигают, оказываясь внутри, но этот огонь необходим. Питер нуждается в нём. Он хочет попросить быть быстрее, настойчивее, но не просит. Им некуда спешить. Пока пальцы продолжает его готовить, Тони поднимает ногу Питера и закидывает себе на плечо. Поворачивает голову и на выдохе закрывает глаза. Щекочет носом коленку, движется губами вдоль бедра. Целует, кусает и одновременно с этим резче двигает пальцами, теряя контроль. Тони на пределе. — Я готов… — хрипит Питер в перерывах между стонами. — Ну же… Давай. Мне это нужно. Ты нужен мне. Миг, когда Тони снова наваливается сверху, направляя себя внутрь Питера, тянется целую вечность. Он мягок, его губы снова опускаются на его рот с беззвучным стоном. Боится причинить боль. Входит медленно, обхватывая Питера рукой за затылок и талию. — Твою мать, — Тони жмурится, врезается носом в его щёку, дышит так громко, что кажется, будто рядом гудит вереница воздушных судов. Питер обхватывает его плечи и снова обнимает ногой за спину. — Малыш… Когда он проникает полностью, то останавливается. Роняет голову куда-то в пространство между шеей и плечом. Его бьёт крупная дрожь. Он старается перевести дыхание, но у него не выходит. Питер делает всё сам: отстраняется и насаживается сильнее, вымученно стонет сквозь зубы. Тони шипит, но спустя пару секунд начинает двигаться. Они так близко. Буквально одно целое. Всё остальное перестаёт существовать. Прошлое стирается. Превращается в ничто. На задворках сознания кто-то умелый пишет новую историю. Только для них двоих. Со счастливым концом, где в перерывах минуты остроумия и безграничная, волевая, нерушимая любовь. Домик в глуши или пентхаус на сотом этаже. Полусонные разговоры на кухне. Ремонт старой машины. Гонки среди небоскрёбов. Книги, сотни, тысячи книг в каждом уголке дома. Картинки проносятся в его голове. Песни, которые выбирает Питер, заставляют Тони ворчать, что «музыка была лучше в его времена». Долгие вечера за работой, в мастерской, рядом с Дубиной и Лапой-растяпой на подстраховке. Походы в магазин, когда Питер набирает слишком много сладкого, а Тони язвительно комментирует его «ужасающие пищевые привычки». Уютные вечера на диване за просмотром очередного боевика, что выбрал Питер. Тони ёрзает, раздражённо вздыхает, ворчит: «Если мы продолжим это смотреть, я потеряю всё уважение к кинематографу.» «Ты потерял его в тот день, когда начал смотреть старые видео с Железным человеком и хвалить себя вслух.» Совместные посиделки на кухне за кружкой кофе. Тони готовит свой эспрессо с точностью учёного, когда Питер бросает туда три кубика сахара, строя невинное лицо. «Ты только что уничтожил всё, что делает кофе — кофе, Паркер!» «Нет, я просто избавил его от вкуса жжёной резины.» Вечера за видеоиграми, где Тони с треском проваливается, бормоча что-то про дефектную консоль и особую стратегию победы. Постоянные переписки и попытки Питера научить Тони пользоваться смайликами в сообщениях: «Ты не можешь ставить точку после "окей", Тони. Это пугает людей.»

«Окей.»

«Ты только что снова это сделал!» Разбросанные по всему дому записки, что Питер с трепетом каждый раз читает, рефлекторно ища глазами Тони: на холодильнике «Не скажу вслух, но ты лучший. Нет, правда, я проверял. Все остальные — так себе», или в спальне «Если ты читаешь это, то я всё-таки попался в твои сети, и, вероятно, даже живу с тобой в одном доме. Это так, напоминание, какого красавца ты отхватил», или на коробке с молоком «Пей. Даже супергероям нужен кальций. Или ты хочешь скрипеть суставами, как Роджерс?». Перепалки, насмешки, саркастические комментарии, но под всей этой игрой безусловная преданность. И всегда. Всегда любовь. Любовь, которая не знает границ. Не знает запретов. Она живая. Настоящая. Упрямая. И принадлежит только им. Чтобы не ждало их в будущем или какие бы цвета не носило прошлое — всё пустяк. Главное лишь сейчас. — Я люблю тебя, — шепчет Питер. — И я тебя, — отвечает Тони. Кошмара больше нет. Есть лишь они. И эта ночь.