Чёрное крыло над змеиной пастью.

      Голод. Страх. Ничего иного просто не существовало в этом месте. Этот край представлял собой воплощение отчаяния. Здесь не было людей. В округе ходили тощие, едва похожие на образ человека, существа. Каждое их движение сопровождалось дрожью, выдающей непрекращающуюся борьбу за выживание. Присутствие этих существ было невыносимым из-за зловония, исходящего от их тел, покрытых толстым слоем грязи и пыли, накопившихся за долгие месяцы, если не годы. Несмотря на это запустение, сальные, почерневшие волосы чудом держались на их головах, словно последний оплот человеческого достоинства. Сквозь ветхие, протертые до дыр рубахи проглядывали тела, больше напоминавшие скелеты, обтянутые тонкой кожей. Каждая кость, каждый мускул свидетельствовали о жестокой борьбе с голодом, превратившей их в живые мумии. В их пустых глазах отражались лишь отголоски былой жизни и бесконечная, всепоглощающая пустота.       Громогласные крики разрывали тишину, вторя болезненным ударам плёток, от которых вздрагивала сама земля. Отрывистые команды, произносимые на чужом, враждебном языке, лишь изредка перемежались обрывками родной речи, что становились слабым утешением в этом кошмаре. Освенцим, немецкий концлагерь, казался вратами в преисподнюю, самым адским местом, куда только мог угодить солдат, да и любой человек.       Здесь, за колючей проволокой, человеческое достоинство стиралось, превращая узников в бесправный скот, покорно ждущий своей участи. Фашистские надзиратели, опьяненные властью, наслаждались своим положением хозяев жизни и смерти. Властью, данной им над самым ценным, что существует во Вселенной, – над человеческой жизнью, над ее хрупкостью и неповторимостью. Они распоряжались ею как вздумается, превращая её в пепел и дым, в бессмысленные цифры на полосатой робе.       — Geh schneller! — резко прикрикнул на строй голубоволосый надзиратель. Взмах плети, безжалостный и точный, обрушился на спину последнего идущего в колонне, подгоняя его вперед, словно загнанного зверя. Боль пронзила тело, но мужчина, собрав остатки сил, не издал ни звука, лишь слегка ускорил шаг. Фашист повернулся и заметил знакомый силуэт, после чего улыбнулся, позволив себе лёгкий смешок.       У самого края здания, словно темная статуя, возвышался высокий темноволосый юноша. Его стройную фигуру облегала строгая военная форма, а поверх неё красовалось элегантное кожаное пальто, черное как вороново крыло. В руках он держал аккуратную стопку бумаг, перехваченную тонким ремешком, вероятнее всего, документация с отчетами. Он машинально поправил очки на переносице, и его взгляд, холодный и отстраненный, скользнул по проходящему мимо отряду измученных узников. Знакомая волна отвращения и неприязни захлестнула его, подобно грязной приливной волне. Как бы долго Панталоне ни служил в этом жутком месте, он не мог избавиться от чувства омерзения при виде этих человекообразных существ, трясущихся за своё жалкое существование. Он не испытывал к ним ни сожаления, ни ненависти, они были ему просто противны.       Мужчина, не отрываясь от своих мыслей, нехотя перевел взгляд на командующего этим злополучным строем. Увидев острую, как лезвие ножа, улыбку, направленную в его сторону, он не смог сдержать раздраженного закатывания глаз. Словно устав от этой тягостной сцены, Делец резко развернулся и скрылся в темном чреве здания. Он быстрым, почти нетерпеливым шагом направился в свой кабинет, словно бежал от чего-то или кого-то. Ему необходимо было поскорее закончить с основной работой, этой бесконечной бумажной волокитой, и выкроить небольшой перерыв. Лоне уже давно догадывался, что его "знакомый" заявится сюда без малейшего намека на приглашение, поэтому задерживаться на улице не собирался. Каждая секунда, проведенная в ожидании нежелательного гостя, казалась ему вечностью, наполненной дурными предчувствиями и тоскливой безысходностью.       Тем временем Дотторе отвёл бедолаг к газовой камере и передал их другим солдатам, а сам спокойно направился в сторону знакомого здания, но остановился. Перед ним прошёл отряд других заключённых, которые будут задействованы в физической работе. Некоторые из них украдкой, словно совершали святотатство, посмотрели в сторону немецкого надзирателя. Их губы едва заметно шевелились, произнося тихие, практически неслышные слова: "Ворон идет". Голубоволосый понял их слова лишь по тому, что часто слышал их после рабочего дня. Это была своеобразная кличка в кругу страдальцев.       В скором времени Дотторе резко развернулся и продолжил свой путь, словно очнувшись от странного наваждения. Но внешнее спокойствие обманчиво скрывало бушующий хаос внутри. В его голове происходило месиво, больше похожее на кровопролитный бой, чем на последовательные, логичные мысли. Но во главе всей этой ментальной неразберихи, словно маяк, сияла одна доминирующая мысль: в кабинете его ждет его "ненаглядный Регратор". Он представлял, как тот сидит за своим столом, погруженный в свои дела, и одарит его недовольным, оценивающим взглядом, полным скрытой критики. Но протеста на вход давать не будет. Эта мысль, словно теплая волна, прокатилась по его телу, заставляя уголки губ приподняться в довольной улыбке.       Мужчина, предвкушая предстоящую встречу, и ускорил шаг. В его походке было что-то особенное, что-то неуловимо хищное и завораживающее. Она была твердой и уверенной, лишенной малейшей нерешительности, но в то же время грациозной и плавной, подобно той, с какой выхаживают независимые черные птицы, не склоняющие головы ни перед кем. Определенно, Ворон. Никто другой не мог двигаться с таким сочетанием власти и изящества, с такой демонстративной независимостью и скрытой угрозой. Его походка была его визитной карточкой, предупреждением о том, что перед вами не обычный человек, а хищник, всегда готовый нанести удар.       — Здравствуйте, уважаемый Панталоне, как продвигается Ваша работа? — произнёс Торе, заходя в кабинет без стука. Как и ожидалось, отвлечённый от своих занятий брюнет был недоволен присутствием гостя в его кабинете, поэтому снял очки, протёр линзы и с видимым призрением взглянул на надзирателя.       — Добрый день, — без особого энтузиазма ответил он, вернул очки на место и сложил руки в замок, сверля взглядом мужчину, — Всё в норме.       Ответ Панталоне прозвучал сухим и формальным, что, откровенно говоря, крайне не понравилось Дотторе. Он нахмурился и, словно хищник, готовящийся к нападению, одним плавным движением запрыгнул на край стола, нарушая тщательно выстроенный порядок в кабинете. С раздражением, словно это были досадные помехи, он смахнул со стола стопку отчетов, которые с шуршанием рассыпались по полу, словно осенние листья, уступая место для его личной сцены. Затем, не давая Панталоне опомниться, он резко взял его за подбородок и, сжав пальцы с недвусмысленным намеком на силу, притянул к себе, грубо нарушая все границы и тонкие стены личного пространства брюнета. Это было демонстративное вторжение на его территорию, лишение его контроля над ситуацией. Панталоне, словно загнанный в угол зверь, попытался отвернуться, избежать прямого контакта с этим опасным хищником, но его попытка оказалась провальной. Пальцы Дотторе сжали его подбородок еще сильнее, заставляя его смотреть прямо в кровавые глаза своего мучителя.       Голубоволосый был в некоторой степени помешан на контроле и власти, он наслаждался тем ощущением, когда он мог опутывать брюнета своими невидимыми нитями, лишая его свободы воли и превращая в свою марионетку. Он наслаждался игрой в доминирование, наблюдая, как Панталоне позволяет ему насладится своей реакцией. Это была его личная забава.       Несмотря на эти, казалось бы, необратимые действия, на грубое нарушение личного пространства и настойчивое проявление доминирования со стороны Дотторе, Делец, вопреки ожиданиям, не сломался. Спустя несколько мучительных и неловких секунд, в течение которых он стойко выдержал пристальный, давящий взгляд красных глаз, он без особой видимой тяжести оставил путы этой иллюзии контроля и вернулся взглядом к разбросанным по полу документам, словно они представляли для него гораздо больший интерес, чем эта внезапная и агрессивная выходка.       Он был сильнее Дотторе, даже если тот упорно отказывался признавать это и тешил себя мыслями о своей безграничной власти. У Дельца в руках было куда больше нитей, которыми он мог управлять судьбами людей, чем у простого надзирателя в концентрационном лагере. Что там говорить, в его власти была и жизнь самого голубоволосого мужчины, зависящая от его решений и влиятельных связей. Он мог в любой момент лишить его положения, власти и даже самой жизни, стоит ему только захотеть. И Торе, как бы он ни пытался это скрыть, подсознательно это чувствовал, что и являлось истинной причиной его столь яростного стремления к контролю.       — Зачем Вы пришли? — спросил Лоне, наклоняя голову чуть в бок, в его голосе сквозило легкое раздражение и одновременно — скрытое любопытство. — Разве Вас не смущает непомерное количество работы, которое, казалось бы, должно поглотить Вас с головой? Или Вы ищете способ отвлечь меня от дел насущных?       — Всё никак Вы от моей работы не отстанете, — проворчал в ответ голубоволосый, нахмурив брови и сверкнув глазами. В его тоне чувствовалась нарочитая досада, но в глубине души плескалось нечто иное, более теплое и заинтересованное. — Я пришёл пригласить Вас на перерыв, мой дорогой. Неужели Вам не хочется хотя бы на мгновение вырваться из этого кошмара и насладиться минутой тишины и покоя?       Язвительная улыбка, до этого лишь слегка трогавшая уголки его губ, в мгновение ока обратилась в острый, хищный оскал. Этот оскал был подстать статусу мужчины, его должности и той власти, которую он держал в своих руках. Панталоне лишь мимолетным взглядом, полным недовольства и усталости, обозначил свое отношение к этому незваному визиту. Не одаривая своим вниманием более, он демонстративно вернулся к работе, склонившись над грудой бумаг, рассыпавшихся по столу. Ещё и собирать их с пола.       Ему, на самом деле, правда хотелось отдохнуть от всего этого. От постоянных бомбёжек, разрывающих тишину криков, от холодных, пронизывающих взглядов, которые словно замораживали душу. Он жаждал умиротворения, спокойной и приятной жизни, существующей вне всех этих ужасных военных действий. Он был принудительно втянут в ряды фашистских войск, и именно здесь, в этом аду, он впервые встретил Дотторе. Здесь он научился убивать, хладнокровно лишая жизни других людей. Всё это казалось настолько предопределенным, прямым и беспрепятственным, что иногда в голове брюнета закрадывалась предательская мысль о судьбе. Он знал, что в этой грязной и запутанной ситуации даже бог не поможет ему, да и… С чего бы ему вообще помогать убийце?       . . . Убийца.       Эта мысль, словно разряд тока, мгновенно вернула Дельца из мрачных глубин воспоминаний на этот свет. Взгляд его, до этого устремленный в пустоту, резко сфокусировался на незваном госте его кабинета. Как этот человек не страдает от паранойи после такого количества убитых? Как он вообще может спокойно спать по ночам? Как… Что с этим человеком не так? Что скрывается за этой маской безразличия и показной самоуверенности?       — Что ж Вы меня сверлите своими прекрасными аметистовыми очами? — произнес Дотторе, прервав молчание своим бархатным голосом, в котором, как всегда, звучала насмешка, — Всё же желаете прогуляться? Или предпочитаете и дальше тонуть в этой бумажной рутине, пока окончательно не потеряете связь с реальностью?       — Прекратите, — резко отрезал Панталоне, в его голосе звучало неприкрытое раздражение. Резким движением он поднялся из-за стола, всем своим видом демонстрируя нежелание продолжать разговор. Ему и вправду жизненно необходим был перерыв, глоток свежего воздуха, хоть какое-то отвлечение от гнетущей атмосферы кабинета. Легкими, отработанными движениями он вновь накинул на плечи тяжелое пальто и направился к выходу, не оглядываясь и не произнося больше ни слова. Надзиратель, до этого сохранявший молчание, был явно рад такому повороту событий. Он немедленно последовал за ним, ненавязчиво напоминая о своем присутствии легким, но пристальным взглядом, скользящим по спине Панталоне.       В таком молчаливом сопровождении они дошли до относительно тихого уголка территории, где росли старые деревья, укрывая землю своей тенью. Брюнет, остановившись, достал из внутреннего кармана пальто пачку сигарет. Небрежно выудив одну, он поднес ее к губам, чиркнул зажигалкой и поджог кончик, вдыхая горький дым. После первой затяжки паника, до этого сдавливавшая его грудь, медленно начала отступать, уступая место хоть какому-то подобию спокойствия. Мужчина опустил плечи, расслабился и облокотился спиной на шершавый ствол дерева. Было прохладно, осенний ветер играл с его темными волосами, слегка растрепывая их. Дотторе, не теряя времени, встал напротив и с невозмутимым, даже важным видом принялся рассматривать своего спутника. Ему действительно нравилась внешность и твердый характер руководителя по административным вопросам, но вот незадача – они были далеки друг от друга, как физически, так и ментально. Их взгляды на мир были настолько диаметрально противоположными, что иногда Дотторе хотелось просто застрелиться, лишь бы не видеть этой пропасти. Панталоне отворачивался, едва завидев строй измученных заключенных, с трудом подавляя рвотный рефлекс, а голубоволосый вел этот отряд, хладнокровно оценивая каждого несчастного, кто осмеливался поглядеть не в ту сторону. Если же колонна нарушала строй, он без колебаний применял силу, наказывая нарушителей с жестокостью, не вызывавшей у него ни малейшего сожаления.       — Вы на меня так смотрели в кабинете, словно какой-то вопрос мучает Вас, словно Вы стремитесь что-то узнать… Я готов ответить, — с легкой усмешкой произнес мужчина, словно предлагая шанс раскрыть все карты. В его глазах играл огонек вызова, подталкивающий к откровенности.       — Ты боишься смерти? — внезапно, совершенно неожиданно, задал вопрос Делец, нарушив затянувшееся молчание. Конечно, в кабинете он собирался спросить совсем о другом, более приземленном и конкретном, но сейчас его разум был занят иным. Ему отчаянно хотелось узнать, что движет этим человеком, что скрывается за маской уверенности и хладнокровия.       — Смерти? Хах, — нервный, надломленный смешок сорвался с уст Дотторе, эхом отразившись от ствола дерева. — Нет, чего её бояться? Рано или поздно все мы умрем, это неизбежно, как восход солнца. Правда, признаюсь, мне бы не хотелось, но факт остается фактом. Это абсолютно естественно, часть круговорота жизни. Даже если сейчас ты приставишь к моему виску пистолет, я лишь буду рад, что умер от твоей руки, а не от рук этих русских или, не дай боже, от взбунтовавшихся заключенных.       Лоне замолчал, устремив взгляд в никуда. В отличие от Дотторе, он смерти боялся. Точнее, его ужасала не сама смерть как таковая, а ожидание, неизвестность и перспектива умереть в муках. Если бог существует, где ему найдется место после всего содеянного? Любой ад, описанный в религиозных текстах, покажется роскошным раем по сравнению с теми нечеловеческими условиями, в которых им приходится жить и выживать сейчас. Его душа была изранена и искалечена, и он сомневался, что найдется место, где он сможет обрести покой.       — Почему тебе так легко убивать невинных? — все же смог выдавить из себя этот мучительный вопрос брюнет, годами томившийся в глубине его сознания, разъедающий его душу, словно кислота. — Смотреть на этих человекоподобных созданий… видеть, как гаснет искра жизни в их глазах… Тебе не противно? Как ты можешь спокойно спать по ночам после всего этого?       — Знаешь ли, когда в детстве насилие было нормой, когда каждый день пропитан болью и страхом, убийство становится обыденной вещью, — ответил Дотторе, в его голосе прозвучало что-то, похожее на усталость, но в то же время и отстраненность. На его лице промелькнула тень, словно воспоминание о чем-то неприятном, и он на мгновение замялся, словно не решаясь продолжить. Он забыл свое детство, точнее, отчаянно пытался забыть. Все эти крики, слёзы, унижения… Страх. Голубоволосый боялся вновь увидеть образы из того времени, боялся вновь почувствовать себя слабым и беззащитным, уязвимым перед жестокостью окружающего мира. — Не самый я нормальный человек, это уж точно, но уж точно не слабый. Я выжил и стал тем, кто я есть. И я не собираюсь оправдываться за это.       Внезапно, словно гром среди ясного неба, раздался оглушительный выстрел. Затем еще один. За ними последовали приглушенные удары, полные боли визги и крики, эхом разнесшиеся по территории лагеря. На мгновение все затихло, словно время остановилось, но через несколько мучительных секунд отчетливо прозвучал зловещий щелчок взведенного курка самозарядного пистолета, направленного прямо в голову. Это конец? Неужели так бесславно и нелепо оборвется их жизнь?       — Бросьте оружие! — прозвучал пронзительный, угрожающий крик на противном русском языке, разрезавший тишину, словно нож. Руки Панталоне невольно дрогнули, и недокуренная сигарета, выпав из его ослабевших пальцев, упала на землю, тут же потухнув от холода. Вот и всё. Кажется, настал момент расплаты за все грехи, совершенные им за годы службы.       — Это вы, твари, убили моего отца! — кричал разъяренный голос, полный ненависти и жажды мести, — Сдохните!       Не хочу умирать… Не хочу. Не хочу умирать! НЕ ХОЧУ!       Одним выстрелом закончилось всё. Звук выстрела оглушил и разнесся по округе, эхом отражаясь от деревьев. Первым на землю рухнул Дотторе, его тело обмякло и безжизненно упало у подножия дерева. За ним последовал Лоне, чьё лицо уже было испачкано грязью и пропиталось влажными следами от слез. Никто не хочет такого конца, внезапного и жестокого, но он был быстрым, избавив от мучительной агонии. Стоило ли благодарить кого-то за это? Нет, конечно же нет, ведь за смерть, даже быструю, никогда нельзя сказать спасибо.