AD MORTEM

      Капли свежей утренней росы обогащают усохшее поле, над которым осела густая безликая дымка, словно тропами прошедших душ, непрерывной рекой обнимая могильные плиты, заросшие мхом, гостеприимно старому кладбищу встречают единственного гостя, чьи пригретые шёпотом молитвы обязательно будут услышаны в поднебесье за упокой замшелых имён забытой скорби. Подол серого, когда-то чистого и белоснежного плаща струится по мёртвой земле под тихий, совсем неторопливый шаг, дабы не потревожить последнюю с этого момента исповедь, когда надоедливая и ходящая по пятам стража за последние пару лет наконец приобретает облик, виднеясь в начале призрачного пути.       Мужчина прикрывает веки в попытке сосредоточиться на поминовении давно ушедшей из жизни девушки, шёпотом неразборчивым сопутствует чужим шагам за спиной, чей обладатель, предвкушая момент скорой встречи, цепко следит за каждым движением проповедника. За тем, как склоняется перед никому не нужной могилой одним коленом, как никогда не склонялся перед самим Королём, как свешивает голову и, целуя свой католический на бусах крест, прислоняет верную печать ко лбу, истратив последний в покаянии вздох, как никогда до этого не тратил сил ради процветания Королевства.       Жалкий предатель.       Сложенное годами обещаний присутствие позади обдаёт невыносимой пыткой, заметив подол чёрных одеяний, наверняка пошитых впору для того, чьё слово с недавнего времени закон на присвоенных войной землях. Позабытый взгляд, когда-то любезный и наполненный юношеским пылом, сейчас касается точно огненной стрелой, которую даже при опущенных ресницах выдержать сложно. Тэхён знает, к какой участи его приговорят в силу данной десять лет назад клятвы, но не представляет, до какой степени могла возрасти мальчишеская обида на сегодняшний день. Тэхён, как бывший граф резиденции Чон, прекрасно понимает, кто пришёл по его душу, но не уверен, насколько та прогнила изнутри и достоверны ли были горячо обсуждаемые сплетни в пабе о нынешнем короле Западных земель.       Затылок капюшона с натиском сжимают в огрубевшей ладони, зацепляя отросшие под ним волосы, отчего он сдерживает ноющий стон меж губ, вольно задрав голову и позволив нетерпеливой душе увидеть, если не вспомнить, позолоченный крупицами блеклого рассвета взгляд. Такой же тускло янтарный, такой же проницательный и вызывающий одно раздражение, но по-прежнему всецело покорный, чему Король едва ухмыляется, детально разглядывая повзрослевшего пасынка, всё ещё стоящего на одном колене. Чонгук неодобрительно меняется в лице, за чем пристально наблюдает мужчина, запоминая каждый дрогнувший мускул как знак того, что он сделал не так, пока его согнутую ногу с размахом не подбивают к земле и не вынуждают припасть двумя коленями перед подолом чужих одеяний. Король скапливает во рту слюну, будто бы с привкусом прогнившего яблока вместо накопившихся за десять лет слов, и обильно сплёвывает на край своей угольной ткани почти перед носом окаменевшего проповедника.       — Целуй, — как пробивший колокол, как лязг тюремных цепей, как жестокий властитель присвоенных себе жизней говорит Король Чон.       Не удивившийся приказом Тэхён смерено приподнимает подол накидки в районе смазанного плевка и через силу собственного страха подносит к пересохшим губам, целуя с позабытой преданностью, плотно прижимаясь к ткани. Это наименьшее, чем его могли одарить первым делом, как встретили. Чонгук, ни почувствовав ни капли удовлетворения, заводит плотную накидку за ноги, отстранившись, присаживается на корточки и хватает мужчину за щёки, со злостью сминая бледную кожу под пальцами до видных покраснений, разглядывает посеревшее от бедной жизни лицо, залёгшие мешки, скудно выбритую щетину, замечает даже не смытую со лба грязь, что выводит на разочарованный смешок.       — Ты должен был жить припеваючи, занимать высокую должность, распивать алкоголь от безделья и куролесить с бабами ночами на пролёт, — слова Короля вылетают на духу не оправданных ожиданий, оттого раздражённо и вполголоса. — У тебя должно было быть всё и даже больше, что бы я мог забрать с чистой совестью. А ты осмелился податься в служителя пропащей церкви. За все десять лет не нашлось ничего стоящего под стать твоей плутоватой душонки?       Тэхён стискивает челюсть, несмотря на то, что хватка слегка разжалась, морщится жалобно, будто бы готов просить прощение, но вопреки несчастному виду хрипло выдаёт:       — У меня не было выбора.       — Какая тошнотворная чушь, — сердито скалится Чон. — У тебя всегда был выбор — самолично явиться на порог моих владений и вымаливать моего благословения. Но вместо этого ты решил испытать себя выдержкой. Надеялся, я тебя не найду? — его губы расплываются в хищной ухмылке, походя на возбуждённого чужими муками безумца. — Думал, удастся спрятаться на забытых богом землях от меня? Что я забуду? — ладонь вновь смыкается на скулах, с такой силой, словно намереваясь вырвать челюсть вместе с корнем самонадеянных мыслей, посетившие голову предателя.       — Но я ведь не сбежал, — хрипит он в очередном оправдании, напомнив о страже, что наблюдала за ним из тени последние пару лет.       — Признаю, в этот раз ты отличился, — выделяет насмешливо. — Но лучше бы дал дёру, как и тогда, испугавшись ответственности. Так бы мой меч с удовольствием нашёл бы твоё уже ничего не стоящее сердце. Твою голову даже на потеху людям вешать стыдно, — Чонгук смолкает и неоднозначно кривится, повернув за щёки в бок, вновь разглядывает, подмечает и следом неутешительно проговаривает: — Подумают, я тебе эту смерть подарил. Жалкий, — он брезгливо отдёргивает трухлявую, с вечной тоской о прошлом голову и выпрямляется в полный рост, оборачиваясь к страже. — Привязать к лошади и тащить, как раба за повозкой. А если свалится с ног — избить за неподчинение моей воле.       — Мой Король… — еле слышимо возвращает проповедник пренебрежительное к себе внимание и, борясь с трясущимся телом, поднимает безликий взгляд, но все необходимые слова застревают в горле, потому лишь тихо произносит: — Я всегда ждал вас…       Ждал, когда настигнет гнев, обещанный мне небесами.       Некогда живший в достатке Тэхён, росший с золотой ложкой во рту, под стать младшему сыну многоуважаемого герцога семейства Ким, обученный манерам и деликатностью того, как подавать себя людям высокопоставленных чинов, сейчас прибывает в отчаянии ежовых рукавиц. На ступень ниже придворного, но не выше простолюдина, даже не слуга и не прислужник разнорабочего класса. Кто-то, кого поощряла Королева и ненавидел Король. Челядь — раб с выжженным гербом предателя на лопатках, подобно клейму породистой лошади, коим его наградил преданный Короне конюх, поймав за шкирку при побеге из горящего дворца. Эти очертания золотой подковы со скрещенными наконечниками мечей внутри до сих пор ноют справедливостью и наименьшей заслугой за злодеяния. Оттого ещё больнее. Ведь лучше бы его, как мятежника, приложившего руку к государственному перевороту в свержении Короля, убили на месте, чем приковали к кандалам вины и тернистого существования в ожидании неизбежной участи.       Подумают, я тебе эту смерть подарил, — Король Чон верно подметил. Гибель, какой её себе представляют верующие и трусы, стала привилегией для бывшего графа. Единственную роскошь, которую он мог себе позволить за десять лет самоистязания, поедания объедков и сна на холодном, покрытом комками сена полу — это считать дни до собственной кончины.       Этой ночью нетерпеливая зима одарит ранним снегопадом. Этой ночью Тэхён забудет о том, что когда-то плакал добровольно.       С этого момента каждая его пролитая слеза будет принадлежать не Королю, а Чон Чонгуку — личному палачу и предвестнику долгожданной смерти.