AD MORTEM

Вспыльчивый человек возбуждает раздор, а терпеливый утишает распрю.

Притча 15:18

      — Чонгук, посмотри на меня.       Стальной тон матушки прочнее, чем изношенные в бою доспехи, тяжелее, чем служащий рыцарю меч, и хуже охладевшего родного голоса только собственное отражение в зеркале. Там торжественная пышная мантия, давящий на плечи мех и стойкий взгляд, а в нём самом — ни капли радости, ни крупицы волнения или трепета. Даже чувством облегчения и то не согрет перед долгожданным моментом, как стать полноправным правителем западных земель и перенять отвоёванное наследие в свои руки, возглавить семейство Чон.       Ни одна душа в Королевстве не смеет ликовать, зная, какой ценой был уготован им этот день.       С Великого Падения миновало шесть зим, и все они выдались холоднее другой. Приходилось жертвовать лошадьми, чтобы прокормиться, неспособных сражаться людей бросали на произвол судьбы в очередной схватке за неподчинение военному положению, ни одну деревню не обошли стороной, разгромили каждый уголок, лишь бы не растерять то драгоценное время, за которое Герцог мог бы пустить корни в подогретую революцией почву. Это было похоже на восстание. Чонгук учился заново вставать с колен, держать меч выше плеча и различать запах смерти издалека, не бояться её, когда в самом начале тернистого пути вынужден был идти за спинами настоящих воинов, подражать им, быть преданным и надёжным не только Короне, но и товарищам вокруг. Он видел, как отнимают жизни, быстро и без сожалений. Видел множество трупов, изувеченных, обнажённых, чьи одёжки самолично стягивал с холодного тела, пополняя запасы инвентаря. Вынуждал себя быть безжалостным, когда к его ногам отчаянно падали плебеи, вымаливая спасенья. И оттого взрослел не по дням, а по часам.       Безликий наследник трона, служащий смерти все эти годы, прозванный Душегубец и Жнец Отмщения, наконец явит свой облик дрожащему народу, крепя своё имя беспощадного Короля на могиле собственного отца.       — Чонгук, — матушка не упускает надежды на прощальный от сына взгляд, и чем тише её голос, тем больнее после вспоминать. — Сынок…       Это последний раз, когда он слышит своё имя с уст родной матери.       — Почему Вы всё ещё здесь? — претят ему какие-либо разговоры по душам, оттого он груб и непреклонен, взглянув на вдовствующую исхудавшую Королеву свысока. — Вы должны быть с моими сёстрами в церемониальном зале, ожидать коронации.       — Моё сердце не на месте с самого утра. Боюсь, ты ещё не готов…       — Не готов? — перебивая, метает острыми ножами, терпит столь унизительные слова. — Был ли хоть один день на моей памяти, когда бы вы готовили меня к этому дню, а не распивали чаи с придворными?       — Тебе нужны были союзники вне королевского двора, — выясняются опрометчивые действия Херим, когда уже поздно вспоминать те безмятежные и обогретые солнцем дни. — Я беспокоилась о твоём будущем.       — Союзники, — безотрадно усмехается Чонгук, вторя немыслимое. — Всякий, кто желал пожать мне руку, давно гниёт в могиле, и далеко не по моей вине. О каких тогда союзниках, маменька, вы говорите? О тех, что не ведали чести, войдя в наш дом? Или про тех изворотливых предателей, попадавшихся мне на каждом шагу? — его тон предсказуемо мрачнеет, раздражение отдаёт нездоровой хрипотцой, и взгляд боле не родной, направив бедственный шаг в сторону Королевы. — Как вы, будучи глазами и ушами Королевства, везде и всюду только о вашей добродетельности и слышал, не смогли предотвратить самого главного? Чего вы боялись и о чём молчали все эти годы? — он останавливается напротив, пережёвывает собственное недовольство, стянув челюсть и злопамятно сжав кулаки, глядит в чужие очи, до боли хладнокровные, не нуждающиеся в оправдании. — Я знаю, у вас был покровитель, и наверняка не один. Почему вы бездействовали?       — Что за грязные предубеждения слетают с твоего рта? — грозится женщина вот-вот оскорбиться. — Как смеешь обвинять меня в измене?! Ту, что выносила и породила тебя на свет! Мать родную!..       — Однако вырастили меня далеко не вы и даже не отец, — слетает в ответ суровое и непреклонное. — Вы палец об палец не ударили, пока я был на попечительстве гувернанток и учителей. Мне неведомо тепло материнской заботы. Я никогда не слышал от вас похвалы, только то, что должен и чем обязан Короне, — выдерживает он паузу, завидев, как в смятении дрогнуло лицо матери, взгляд обнажился, и потрескалась сталь в её сжатых от обиды губах. — Лишь в одном я вам признателен: у Наби сложилось чудное детство, не зная слуг в лицо, окружённая вашим вниманием и любовью. Смерть отца не замарало её душу, потому что у неё всегда были вы. Поистине счастливое дитя, — упоминает Чонгук самую младшую из семейства Чон, не в упрёк или в чувстве разочарования о матери, подарившая жизнь, но не позаботившаяся о воспитании должным образом, а с благодарностью, как об единственном справедливом её поступке по отношению к своим же детям. — Отныне мой жизненный долг — оберегать семью, и вы в этот круг, увы, больше не входите. Я во что бы то ни стало докопаюсь до истины ваших помыслов, отыщу каждого недруга, сумевшего избежать моего клинка, будь я проклят хоть дюжиной ваших богов, хоть тысячью! — чуть ли не крича, порывается он грозным обещанием, дышит неспокойно и осмеливается пойти против королевского совета. С этого дня готов строить собственную империю.       Херим, как не нашедшая утешения мать, терпит поражение с дрожью влажных ресниц. Но в лице Королевы она стойко выдерживает озлобленность будущего Короля, не соглашаясь ни с одним его словом:       — Даже добравшись до края света и перебив всех своих врагов, ты не почувствуешь облегчения. Твоя душа залита гневом уже умершего человека — твоего отца. Ты вовсе не жестокий человек! Живи же для себя, правь своим народом и не сражайся с призраками прошлого!..       — Было бы прискорбно, если бы и вы, маменька, считали меня жестоким, — усмехается Чон недоверчиво, принимает всё за двуличие и лесть, выгодную лишь столу совета. — Будьте умнее хоть раз и не стойте у меня на пути.       — Боюсь, ты выбираешь далеко не заведомые судьбой пути, — проседает её голос сломленным сердцем, в жалком шёпоте пытается уберечь от кары небесной: — Однажды наткнёшься на перепутье, и тебе придётся выбирать, Чонгук. Ничто не остаётся без следа… Лишь бессердечным дозволено смеяться в лицо смерти. А ты будешь рыдать!..       — И я буду рыдать… — отголосками прошлого невнятно слетает с уст Короля, и вместо заснеженного сада перед глазами мелькает лик робко плачущей матери, что было так давно, но он до сих пор помнит.       Эти слова, сказанные громче любой клятвы, невозможно забыть. Судьбоносный рок никого стороной не обойдёт, и Чонгук, свершивший самосуд над врагами, не станет исключением. Приморские бароны, правящие при царе, уже готовятся урвать кусочек заветного торта в попытке приблизиться к Короне с безотказной, по их мнению, стороны.       — Буду страдать и жалеть о содеянном, если откажусь? — недоумённо осознаёт он вышеупомянутое, со слов верного канцлера, прибывший с дальних берегов с докладом о текущей обстановке и предложением от Ассоциации Баронов о сотрудничестве торговых кораблей. — Люди у побережья ещё чуднее, чем я предполагал. В угрозах они явно несильны, — равнодушно усмехается Чон, прикрыв веки и глухо вздохнув, опирается виском на расслабленный кулак, удобно вытянув ноги на кресле и скрестив их у щиколоток, пока с цветочного сада приятно поддувает ветер, разгуливая по арочному залу. Погода сегодня так и благоволит на хорошее расположение духа. — Просвети, какие там слухи бродят по местным улочкам.       — Они считают своего царя Георга единственным правителем на континенте, — монотонно, без всяких прикрас рассказывает Юнги то, что удалось разузнать за месяц отсутствия. — Кажется мне, сам Георг не прочь поддержать подобные молвы и выходит к людям лишь из надобности к собственной репутации. Их система правления отличается от нашей…       — Серый кардинал. Я знаю, — лениво перебивает он. — Что-то ещё?       — Бароны ведут свои дела тайно, и о моём прибытии толком никто не знал. Они ложно приняли меня за вас, Ваше Величество, — Чонгук в ответ глухо усмехается от нелепости и переводит на канцлера должное внимание, скептически разглядывая несгибаемого мужчину ростом чуть выше среднего, лучше всех подготовленного к внезапным атакам в бою, рассудительного и привлекательного на вид, оттого невольно задумывается. Обращается к тому, кто безмолвной тенью сидит в углу одинокого дивана:       — Похож ли? Если верить слухам… Каковы они были вдали от моих земель?       Тэхён неохотно отвлекается от прочтения облезлых страниц книги, одной из найденных на полках заброшенной библиотеки, и поднимает тусклый взгляд на Короля, ожидающий ответа вполне расслабленно, с долей любопытства, в приподнятой ухмылке.       За последние пятнадцать дней проживания под одной крышей резиденции холодные стены потрескались ещё сильнее от непривычной оживлённости вокруг. Шорох крыс сменился на лепет приезжих поваров и служанок, в воздухе поселился естественный свежий шлейф, бодрящий по утрам, и мрачные коридоры успели привыкнуть к танцующим теням от дрожащих каминов, довольно урчащих при каждом заходе солнца, будь то общий гостевой зал или личные покои его величества. Если раньше поместье и поддерживалось слугами, то лишь из надобности временных приездов, без лишней суеты и громких встреч. Теперь же здесь живут.       Намеренья Чонгука по отношению к проповеднику до сих пор никому не ведомы: бдительность ослабла, но липкое чувство тревоги никуда не делось — шло бы оно от страха за собственную жизнь, голова Тэхёна от ворохов мыслей гудела бы намного меньше. Беспокойства закрадываются за пределами личного. Что-то грядёт, и никто не смеет об этом заикаться в присутствии бесправного предателя.       Стоит только Королю Чону задержать на нём пытливый взгляд, как мужчина забывает о чистой комнатке в дальнем крыле, мягкой постели, сменной, приятно пахнущей одежде и свежеиспечённой еде. Даже слуги, что часом ранее оказывали ему внимание, как к Господину, вновь возвышаются над ним, тело сковывает льдом и он становится не значительнее грязи под чужими ногтями.       Без души и права распоряжаться собственной жизнью.       — До меня могли доходить лишь сплетни невежественных пьяниц и бедняков, — припоминает Тэхён из вынужденной меры, утоляя интерес его величества. — Их языки то и дело оскверняли вас, как Короля, и обесценивали труды, вложенные на благо Короне.       — На другое я и не рассчитывал, — от скуки прикрывает он веки, продолжает разморено: — Есть ли что-то конкретное? От чего ты мог впасть в смятение или же просто задуматься.       — Мне и не вспомнить толком…       — А ты попробуй, — подначивает Чон и плавным жестом руки прогоняет канцлера, наверняка уставшего от морских кораблей, остаётся наедине с проповедником, подкупая его доверие. От чужих быстрых шагов остаётся одно эхо. — Не скромничай в выражениях. Хочу услышать всё с первых уст.       — Не могу я сквернословить, — честностью слетает в ответ, тон невинный и тихий, отчего Король вздыхает в очередной раз утомительно и отворачивается к саду, заслонённый стеклом, лишив какого-либо внимания.       Тэхён неуверенно поджимает губы, в ладонях трёт страницы книги, чувствуя несвойственную ему неловкость от того, что стал свидетелем чужого поникшего настроения, если не виновником. Все эти годы он вёл себя благонравно из выдержки воспитания, несмотря на то, что скитался по голой земле, как плебей, вынужден был обходиться без еды и воды, унижался перед крестьянами, лишь бы кто приютил, работал за крошки хлеба и слепо принимал плевки в свою сторону, пока церковь не стала его любезным пристанищем. Каждый его день начинался с мысли о Чонгуке и падшем Королевстве, приложенных к этому рук, сожалениями был переполнен, и совесть, как чаша с холодной водой, сводило его горло, не позволяя утолить жажду обо всём забыть. Теперь, когда он здесь, просыпается уже измотанным и несчастным, думает лишь о том, когда Король самолично его убьёт, позволив искупить свою вину, наконец исполнит долг отмщения и прервёт порочный круг, что их связывает.       Он давно самому себе не принадлежит. Ни телом, ни душой, от сердца едва остался отпечаток, выжженный от безнадёжности дорожить кем-то вновь. Откуда тогда чести появиться…       — Избалованный юноша осмелился заглянуть в пасть ко льву, — бормочет мужчина то, что прилипло к задворкам воспоминаний, однажды засидевшись в пабе дольше положенного, с уст вспыльчивых и надутых пьяниц. — Не принц, скорее шалопай, испугавшийся марать руки об кровь своих врагов. Гнал рыцарей на верную смерть, пока сам прикрывался за их спинами, — голос прямолинеен и сух, оттого Король присматривается к Тэхёну искоса, не перебивает, когда на него ложится опустошённый взгляд, лишённый каких-либо чувств. — Душегуб и деспот, потому его ещё мальчишкой прятали в тени королевства. Никто из придворных не хотел признавать в нём будущего государя. Если бы не Королева Херим, давно бы клевал помёт и коленями стоял на горохе, отмаливая грехи, — договаривает равнодушно, толком не заметив, как сошёл на звенящий шёпот, растворившийся в гробовой тишине, как дрогнули кончики пальцев со страниц книги и как прирос к нёбу язык, стоило осознать сказанное.       — От себя добавил? — его сощуренный взгляд подлавливает в излишнем откровении, но интересуется на удивление спокойно. — Про грехи. Или же про Королеву? — Чонгук задумчиво прикусывает щеку изнутри, склоняя голову к плечу, упивается стойкостью их зрительного контакта и ядовито дёргает уголком губ. — А может, и про всё остальное?       — Я не скромничал в выражениях, как вы и просили. Рассказал всё с первых уст.       — Тогда почему я слышу твоё волнение? И биение сердца участилось, — не упуская момента, издевается он с улыбкой на лице и ритмично подбивает пол носком туфля, имитируя неспокойный пульс, шепчет в такт плотных ударов: — Дун-дун-дун. Дун-дун. Дун-дун-дун… Аппетитно бьётся.       — Король Чон… — растерянно лепечет Тэхён, когда чужие удары прекращаются, и, хмурясь, не может сдержать неловкости в своём тоне. — Вы в праве глумиться надо мной сколько угодно, но не уличайте во лжи.       — Надо же, как заговорил. С чего бы мне тебе верить? — с недоумением усмехается Чон вполне оправдано, к ответу настраивается враждебно и не проявляет даже толики любопытства к тому, с какого берега к нему попробуют зайти на этот раз.       — Верный человек словами попусту не молвит, — наперекор слетает твёрдое и категоричное, впервые, когда мужчина, будучи оскорблённым, пытается развеять предвзятое суждение Короля на свой счёт, своих законов и верований. — Моё сердце не двулично, и душа чиста от всякого притворства. Я берегу язык свой от зла, и уста — от речей лживых. Как бы вы не были ко мне бесчувственны, моя вера не даст вам соврать. Не следует её недооценивать. Я поклялся служить вам точно также, как покорился Богу, доверил Ему свой внутренний мир, вам же отдался душой и телом, смерть моя протянута от ваших рук! И пусть имя моё для вас подобно рабу божьему, лжецу, предателю, грязному бастарду, я не опущусь до коварства дважды! Я повинен вашими молитвами!.. — решительно и непреклонно не отводит он взгляда, готов захлебнуться в бездонном оттенке чужих глаз, собой сковали весь ориентир, помрачнев, сдавили воздух в лёгких, и молчание, которым удостоил Чонгук, не похоже на снисхождение.       Тэхён мысленно пересчитывает собственные позвонки — ни один от смятения не прогнулся, но с непривычки ощутимо заныли. Оттуда, где посеяли обиду, полезли корни свежие на смену старым, уже дряблым. Но с честью ли?.. Вместо солнца злостью обогреты и утешены чувством несправедливости. Мужчина, отстаивая свою точку зрения, заведомо проиграл: чувствам, эмоциям, прошлому.       — Покорился Богу? — громким до убеждения тоном выделяет Король Чон, на лице застыл мрачный оскал, недоумевающий, а тело самовольно двинулось вперёд, уперев локти в расставленные колени. — Кого ты пытаешься переубедить, Тэхён? — впервые по имени, точно издеваясь. — Неужто себя? Ты хоть раз видел по-настоящему верующего христианина, кроме образов на бумаге? Ты сделал хоть что-то за все свои тридцать два года, чтобы звать себя проповедником? Ты прятался, как крыса в своих подвалах, и ждал, когда же о тебе вспомнят — это, по-твоему, не двуличие? Пока ты упрямо закрывал глаза на реальность, я лично видел, как они живут, и знаю, к чему у них лежит душа, что ими движет. Не вера в Бога, далеко не его благословение или покровительство! — иронично усмехается он. — У них есть собственное мнение и принципы. Они не пустышки, как ты.       Бессердечность Чонгука в данную минуту ощущается по-другому. Каждое его слово, каждый повышенный тон бил не по сердцу, проникал намного глубже, сам того не подозревая, отголоском въедался в сознание и писком застревал в ушах.       — Им не нужны другие люди, чтобы простить себя за свои же грехи.       С лёгкой руки, словно пыль с плеча, смахнул годы перевоспитанных убеждений.       — Ты жаждешь того, чтобы тебя жалели. Чувство пощады — вот что тобою движет.       — Вы не правы…       — И в чём же! — перебивая, будто бы рычит, отталкиваясь от кресла со скрежетом ножек, тенью нависает над окаменевшем телом, но не с попыткой подчинить себе, скорее с чувством естественного негодования, на эмоциях, давно проиграв их совместному прошлому. — В чём я не прав? Ответь мне честно, без прикрас, и я поверю тебе, — Чонгук привычно стискивает чужой подбородок, держа мужчину во внимании, чует душевное сопротивление, как смыкаются зубы и сбивается дыхание, вот-вот подступит холодный пот. Но это не страх. По-прежнему не страх. — Молчишь. Ждёшь, пока не прикажу? Или снова не выйду из себя, чтобы не осталось выбора? Я спросил тебя: сколько ещё ты будешь упиваться своей жертвенностью?!       Произнесено столь напористо и твёрдо, что Тэхён теряется, глядит в беспросветные очи, словно сквозь дымку потухших свечей, признак тревоги и обречённости, стоит хватке с подбородка внезапно исчезнуть и пропустить взмах тяжёлой ладони, обдавшая жаром попрекающей пощёчины. Действия Короля Чона непредсказуемы и на этот раз мужчине необъяснимы, оттого он неподвижен, не смеет даже морщиться, чувствуя, как католический крестик, висящий на шее, прислоняют к его губам, вжимая настолько плотно, что контур холодного серебра ложится на кожу чёткими очертаниями. Давление охватывает всю челюсть, переходит на зубы, и из безмолвного горла вырывается жалобное мычание, становится жутко за то, что острые углы оставят после себя кровоточащий след. У подножья глаз собирается влага, Тэхён изводит попытки оттолкнуть безжалостность Чонгука, но тот не поддаётся, словно погряз в своих мыслях, ища достойную причину, чтобы сжалиться над этим телом.       Тепло чужого дыхания, сбившегося от испуга, приносит ему садистское удовольствие. Ладони, вцепившиеся в его крепкую руку, прося снисхождения, будоражат господствующую натуру, склонную подчинять и обладать. И от осознания, что этот жертвенный, невинный взгляд его возбуждает, отделяет только здравый смысл.       Возвращение Тэхёна плохо сказывается на ментальном состоянии Короля и в то же время облегчает бессонные ночи, зная, что впредь тот не осмелится сбежать, время также не сжалилось над ним, перевоспитав в податливую марионетку. Он — объект личной неприязни, любимец дьяволов, одновременно кроток, как агнец, и изворотлив как змея, по-прежнему необъяснимо нужный. За пятнадцать дней, проведённых на расстоянии, в отсутствии друг друга, даже в поле зрения, Чонгуку пришлось принять голод по человеку за действительность.       И теперь, придавливая крест к чужим губам, подобно печати, ощутив болезненный жар на собственной коже, трепет их зрительного контакта, волнение вперемешку с преданностью, Король Чон понимает, что не местью был одержим все эти годы.       — Ещё хоть раз упомянешь Бога при мне, я прижгу этот крест как следует. Начнёшь оправдываться, прикрываясь Им, зашью твой рот тупой иглой.       Одержим властью, которой прежде над ним не имел.       Подобное чувство превосходства он испытывает впервые: живое, на грани безысходности, когда Тэхёну придётся пойти вразрез принципам, чего раньше он, будучи графом, никогда не делал. Это чувство яркое и запоминающееся, когда мужчина, уязвлённо выдохнув, податливо кивает, в моменте перестаёт дёргаться, мягко обхватив чужое запястье. Руку, что его кормит. Вне рамок служащего персонала, придворных и подданных, без титула и фамилии — Тэхён покорен Королю совершенно иначе.       Хватка тут же ослабевает, и в глазах, ранее неподвластных пощаде, что-то меняется. На ладони припекает след ненавистного креста, на душе — сомнения о явности происходящего. Чонгук на миг утерял контроль над ситуацией, и ему это понравилось. На контрасте с сексом маленькая смерть Тэхёна приносит куда больше удовольствия.       А сколько таких смертей предстоит пережить ещё?..