Сияж

Hold my breath

In your hands

I don't mind

Being there

Likе you're god

In the flesh

      Первое в своей жизни чувство, которое познал для себя Линь Лин, было «сторге». Родительская любовь. Она не требовала ничего взамен, лишь отдавала — такова её природа. Благодаря ей Линь Лин понял, что такое безопасность и признание, начал понимать, как ощущается чужая нежность и ласка. Научился различать по собственным ощущением устойчивые и не очень связи; почувствовал, что такое доверие.       Впервые Линь Лин узнал, что такое «симпатия» ещё будучи подростком. То была лёгкая, мимолётная и неожиданная искра, пронесшаяся перед ним, когда он начал общаться с ровесницей из параллельного класса. Это чувство было сравнимо с детской, такой невинной шалостью, неопытностью и дурачеством, сопровождаемым вдобавок ещё некоторой наивностью в собственных действиях. То был первый опыт перед только-только открывшимися в жизни новыми чувствами, без всякого на то точного их понимания. Линь Лин, на тот момент ещё познающий себя и свои ощущения по отношению к миру, понятия даже не имел, как классифицировать их и что с ними делать. Он лишь поступательно проводил логическую цепь в попытках разузнать связь и причины столь приятных, каждый раз неожиданно накатывающих на него чувств. И как следствие, вскоре ему всё же удалось осознать их спустя время, но, к сожалению, это ощущение слишком быстро ускользнуло от него. Оно было до жути скоротечным и эфемерным, неуловимым и непостоянным в его глазах. Тогда он и узнал, что название этому «симпатия».       Первая «влюблённость» неожиданно встретила его в университете. Она была схожа с «симпатией», разве что длилась куда дольше и была понятнее Линь Лину, прозрачнее. То были необычные, новые чувства по отношению к однокурснице. Она, в отличие от обыденной «симпатии», ворвалась в жизнь Линь Линя точно нежданным дождём в ясную погоду — резко и оглушающе, заставляя в миг позабыть о всех бытовых делах и учёбе. «Влюблённость», как тогда понял Линь Лин, способна как даровать крылья, сподвигнуть на новые и небывалые свершения, так и разочаровать, обломав в самый негаданный момент подаренные ею же крылья. Для него она приняла ассоциацию некого цветка, бутона, что в момент распускания очаровывает своей красотой окружающих и оставляет после себя еле заметный, но очень приятный ароматный шлейф. Сначала бутон цветёт, наполняясь жизненными силами и энергией, а лишь затем, в дни, когда совсем того не ожидаешь, тихо и вдали от чужих глаз увядает, обращаясь в безжизненный сорняк. И умирает бутон незаметно, страшась словно бы своего безобразия.       Затем Линь Лин открыл для себя куда более детальное и глубинное описание чувств. Одним из таких стал «эрос». И с ним он познакомился на одной из студенческих вечеринок, предавшись плотским утехам в опьянённом состоянии. В «эросе» не было места душевным разговорам, выстраиванию глубоких и доверительных связей. То была лишь потребность в закрытии собственных животных желаний. Схоже было с резким воспламенением и таким же резким угасанием, оставляющим после себя или положительные эмоции или, наоборот, негативное послевкусие с последующим сожалением. Линь Линю не понравилось это чувство, оно было слишком поверхностным, картонным и ненастоящим, словно всё, что оно могло дать — облегчение и забытость на каких-то пару часов.       С «людус» Линь Лин познакомился, устроившись на свою первую работу. В нём, как и в «эросе», не было той недостающей глубины чувств, однако заместо этого она давала мимолётные, достаточно пылкие и игривые ощущения, забавляла своей лёгкостью и отсутствием ответственности. Это был непродолжительный флирт с одной из коллег, которому не суждено было перерасти во что-то более серьёзное. Всего лишь временная игра, где оба человека понимают обозначенные ими же границы, воспринимая подобное не больше, чем шалость и игру. Без всяких пустых надежд и громких обещаний.       Благодаря «филии» Линь Лин обзавёлся крепкими дружескими связями. Нет, конечно, у него и до этого были друзья: будь то в школе, в университете и на работе. Но те связи не дотягивали до того, чтобы полноценно и смело называться «филией». Такую крепкую связь ему удалось заполучить лишь спустя годы общения с определёнными людьми, которых он, не побоясь, мог назвать близкими. Это та форма, при которой не чуждо стеснение в общении. И это те люди, которым не побоишься доверить своё самое сокровенное.       После всего пройденного и полученного опыта Линь Линю казалось, словно более нет ничего, что он мог бы упустить и чему не мог бы дать определённого названия. До тех пор, пока ему однажды не пришлось столкнуться с чем-то необъяснимым, с чем-то новым и таким будоражащим, абсолютно непохожим на всё то, что он знал ранее. Если это и было чувство, то оно, очевидно, следовало не одно — была какая-то неизученная синергия, целый спектр, извечно сменяющий друг друга. Впервые он почувствовал подобное, когда столкнулся с одним героем вживую. И более никому не удавалось вызвать в нём эти непреодолимые эмоции.       То был один из неудачных дней и стечений обстоятельств, когда Линь Лин угодил по совершенной случайности в самый эпицентр событий. Разъярённый злодей из желания не то помериться силами, не то выставить свою мощь напоказ, да запугать людей, направо и налево уничтожал квартал, ломая инфраструктуру и огромные близстоящие высотки. Так уж вышло, что, похоже, весь годовой запас удачи Линь Линя иссяк и в самый неожиданный момент на него сверху полетел огромный обломок от несчастного здания. Линь Лин, кажется, уже мысленно проработав принятие своей неминуемой кончины, просто остался стоять с закрытыми глазами, дожидаясь свершения предначертанной ему судьбы. И, к большому счастью, вовремя подоспевшему герою удалось ловко спасти его. Именно с этого момента мир Линь Линя, если уж не перевернулся, так точно видоизменился.       Впервые встретившись взглядами с тем героем, Линь Линя одолела целая смесь самых разных чувств и эмоций: начиная от шока и смятения, заканчивая неким благоговением и разливающимся по всему телу необъятным теплом. Он не был его кумиром или идолом, но после этого события взгляд Линь Линя точно переменился, развернувшись на сто восемьдесят градусов. В тот момент — если ему не показалось — от того героя словно бы исходила приятная аура безопасности и безмятежности, подобной тому, как будучи младенцем мерно лежишь в колыбели, на своём островке, лишённом всяких невзгод и печалей. Кажется, будто нигде ранее ему не доводилось ещё испытывать настолько чётких, словно бы осязаемых ощущений. Это спасение стало отправной точкой, желанием вновь познать себя и разузнать о ранее неведанных чувствах. Это не было признание, не было благодарностью или любовью — это было что-то гораздо выше и неописуемей.       А чужая улыбка, точно адресованная Линь Линю, в тот момент заставила каким-то ранее погребённым и позабытым чувствам вновь дать корни; дало возможность зародиться чему-то новому, ранее неизведанному. Тот день и в особенности это спасение ощущалось совсем нереальным. Всё происходило точно как в замедленной съёмке.       Герой носил имя Найс.

***

      И сколько бы времени не прошло с тех самых событий, Линь Линю всё никак не удавалось отпустить произошедшее. Его обуревал интерес, желание пролить свет на свои чувства и разобраться в них. Это была нерешённая дилемма, сложная математическая задачка, изо дня в день не дающая и малейшего покоя. Ведь каждый раз, случайно то натыкаясь на улице на рекламные билборды с ним, то на мелькающие трансляции, Линь Линя захлёстывали те же эмоции с новой силой. Было ли это сродни какой-то мании? Мужчина не был до конца уверен. Ведь будь у него подобное, он бы наверняка намеренно прокручивал в своём смартфоне трансляции, лишь бы вновь увидеть чужое лицо.       Даже с Луной, чьим бесконечно преданным фанатом и поклонником был Линь Лин, подобного ни разу не случалось. В её сторону он чувствовал лишь чётко различимое восхищение с восторгом, такое же, как испытывают к знаменитостям: певцам, актёрам и остальным. В отношении Найса было что-то совсем иное. Самое ближайшее сравнение, которое только могло прийти в голову Линь Линя, было связано с церковной деятельностью — подобно тому, как люди в соборах и храмах молятся на святых. Молятся на что-то недосягаемое и от этого желанное.       Найс не был святым, не был Богом даже близко. Он был таким же человеком, всего лишь наделённым определёнными способностями. Но для Линь Линя он уподобился запретному плоду из Эдемовых садов — то место, в которое ему никогда не предоставится возможность попасть. И если уж идти на такие грубые сравнения, то в качестве Сада определённо выступала башня героев, а Найс был одним из тех не вкушённых запретных плодов. Эти мысли изматывали Линь Линя день ото дня.       Спустя ещё время Линь Лин уяснил для себя одну важную деталь — его одержимость не была связана с обыкновенной завистью к чужим способностям и власти. Никак нет. Всё было диаметрально противоположно — ему не хотелось быть выше Найса, он желал оставаться немым зрителем, быть священником в отстроенной лично для него базилики. Линь Лин прекрасно осознавал свои возможности и силы, здраво принимал тот факт, что ему не удастся и на миг приблизиться к столь идеальному и воистину божественному. Разве что в своих самых смелых мечтаниях.       Вскоре Линь Лин отметил для себя новое чувство. Оно было сродни вожделению. Не тому греховному, низменному и плотскому, о чём в первую очередь думают люди, а куда более возвышенное и одухотворённое, выходящее за всякие рамки людского понимания. Никогда прежде Линь Лин не желал кого-то столь же сильно, как его. Желал его внимания и взгляда, пусть и всего на короткий миг. Окружающие неоднократно твердили: «Не сотвори себе кумира», но Линь Лин ослушался этой заповеди.       Постепенно ранее переплетённые между собой эмоции начали выпутываться из плотного клубка, позволяя Линь Линю, подобно как с пазлом, выстраивать чёткую картину перед собой. Его чувства не были нормальными, они граничили со слепой верой и больной одержимостью по единожды увиденному вживую образу. По идолу, которого он сам создал в своей голове, присудив тому ранее не существующие черты. Он не был разочарован таким открытием, не утратил своей былой эмуны, но вся та пелена, мешающая чёткому обзору перед собой, стала сходить на нет, забирая вместе с собой весь обуревающий его мандраж при одном только взгляде на Найса, ненароком допущенной мысли, касающейся его личности.       Помешательство неспешно сменилось обыденным интересом, а затем и это чувство спустя время сошло на нет, оставляя после себя лишь приятное покалывание где-то глубоко в грудине при упоминании знакового имени. Линь Линя более не обуревали те неконтролируемые, бешеные эмоции и всплески эйфории, подобные приёму сильнодействующих наркотиков. И как бы ему не хотелось время от времени вернуться в те моменты, заново ощутить на себе прилив мощного экстаза — точно как болезненная ломка и тяга — добиться подобного ему, даже при огромном желании, не удавалось. Быть может, такой расклад был и к лучшему.       Линь Лин вновь погряз в безрадостной рутине, вернувшись на своё место в бесконечно крутящемся Колесе Сансары.

***

      Работа Линь Линя хоть и подразумевала под собой одно лишь составление рекламных лозунгов, удачно компилированных под образы требуемых героев, да написанных в окружении четырёх стен. Тем не менее, в редких случаях ему выпадал шанс лично курировать рабочей процессией в качестве приглашённого гостя на съёмочных площадках, удачно подсказывая, какую тональность, эмоцию или позу использовать для тех или иных слов. И в преобладающем большинстве его звали к малоизвестным, только-только прокладывающим свой путь героям, ещё совсем не знающим, как правильно преподнести себя, верно прочесть предоставленный текст и вселить в слушателей необходимую веру с одобрением. Это было достаточно интересно — разбавляло ежедневную однообразную рутину Линь Линя, давая хоть и ненадолго, но почувствовать себя в кресле какого-нибудь режиссёра. Да и знакомство, пусть и с новоиспечёнными героями, заряжало Линь Линя положительной энергией, оставляя приятный осадок на весь остаток дня. И как бы ему не хотелось вновь ощутить то, о чём извечно приходилось ностальгировать в периоды своего уединения, никому из них не удавалось пробудить те угасшие в нём эмоции. Он не забывал о них, выделил отдельную, особенно прелестно украшенную полку в своих чертогах разума, возвращаясь к ней в свободные минуты, подобно как к алтарю в молебном жесте в моменты особого отчаяния и тоски.       Очередное редкое приглашение к прямому сотрудничеству письмом высветилось на рабочей почте Линь Линя. Адресант, что удивительно, предпочтя сохранить свою анонимность, изложил в своём тексте не только готовность принять и отправить в работу полученный рекламный сценарий, но также не поскупился на пару приятных, хвалебных слов об интересном и весьма уникальном подходе Линь Линя. Единственным требованием со стороны была необходимость внести правки уже на месте самих съёмок, подогнав их под конкретного героя и грамотно сведя их с его образом. Не прослеживалось в тексте и намёка на личность выступающего героя, оставляя за собой некий флёр интриги и загадки. Впрочем, именно эта толика таинственности и зацепила Линь Линя — помимо желания вырваться из пресыщенной офисной обстановки — и он, немедля, согласился, выкраивая в своём плотном графике дату, время и место, указанными заказчиком.       Местом проведения оказалась знакомая Линь Линю студия, прячущаяся в одной из бесконечно тянущихся высоток города. И выбор заказчика не вызывал никакого удивления — место действительно было оснащено всем необходимым дорогостоящим для фото и видеосъёмок оборудованием, позволяя сэкономить драгоценное время на перевозке крупногабаритной техники. Это сразу же обрадовало Линь Линя, ведь ему не придётся второпях судорожно выискивать кнопку нужного этажа, а затем рыскать средь десятка повторяющихся дверей в поисках студии, в конце, будто ошпаренный, залетая с громкими извинениями перед всеми собравшимися, привлекая ненужное и лишнее внимание своей персоной.       Вместо привычной для него свободной рабочей формы, состоящей из взятой наспех футболки и залежавшихся где-то на спинке стула штанов, сейчас Линь Лин, с иголочки разодетый в идеально выглаженный тёмно-синий костюм-тройку, выглядел не просто официально, а даже статно. Завидев в таком образе кто из его знакомых и коллег по цеху, точно диву бы дались, пытаясь в своей голове сопоставить и совместить привычный каждодневный для их глаза внешний вид Линь Линя. Не каждый день предоставляется возможность видеть мужчину таким, но на что только не пойдёшь из желания оставить о себе первое приятное, хорошее впечатление. Не просто же так говорят — встречают по одёжке, а провожают по уму, верно?       Линь Лин не торопился, времени ещё было предостаточно. И, несмотря на это, он считал нужным прийти чуть раньше обозначенного времени, потратив его на детальное изучение обстановки, знакомству с сотрудниками и кастом, а также уделить внимание правкам, которые хотел внести заказчик уже при личной их встрече. Грамотно втиснувшись в лифте в толпу вечно куда-то спешащих офисных клерков, Линь Лин в последний момент касается самым кончиком пальца нужной кнопки и ожидает. Стоя в душной тесноте, точно как в банке с сардинами, мужчина с надеждой в глазах сверлит взглядом цифровой экран, отсчитывающий один этаж за другим так, словно он по воле случая неожиданно ускорит свою работу под его пристальным прицелом, позволив наконец выскользнуть из собравшейся толпы. И вот, ещё пару пролетов и нужный этаж загорается на табло, дополнительно оповещая окружающих женским роботизированным голосом — для Линь Линя этот знак был схож с тем, как спустя кучу времени и сил наконец побеждаешь финального босса в видеоигре. Стоило дверцам лифта начать приоткрываться, как Линь Лин, вытянувшись в тонкую струнку, стремительной пулей вылетает на этаж, делая долгожданный глоток свежего воздуха. Кажется, ещё с минуту и он если и не упал бы в обморок от жары, так точно ощутил сильнейшее головокружение.       Постепенно отойдя от застигнувшего врасплох кислородного голодания, Линь Лин поправляет чуть подкосившийся галстук и неспешно двигается по длинному коридору к студии. Пара пройденных метров и он останавливается прямо напротив нужной двери, мнётся с нескольких секунд, до сих пор не привыкший к таким вылазкам и, выдохнув, наконец дёргает ручку, заходя внутрь уже с дружелюбной улыбкой на лице. Его встречает светлое, просторное помещение, освещаемое лишь проникающим дневным светом из панорамных окон. Вдоль одного угла расположилась громоздкая белая циклорама — для фотосессий или простого видеоряда, а чуть поодаль от неё в противоположном углу, кажется, даже немного превосходящая по размерам, хромакейная на случай необходимости в добавлении эффектов и иного заднего плана в видеосъёмке. Весь коллектив в полном его составе, тотчас же отвлекаясь от будничных разговоров между собой, обращает своё внимание на новоприбывшего гостя, приветствуя его с нескрываемыми улыбками на лице. Здесь, по ощущениям, царила дружественная атмосфера, чему Линь Лин, несомненно, был крайне рад. Значит работа обещает пройти гладко и без лишней суеты.       Проходя вглубь помещения ближе к остальным, Линь Линь мнётся ещё с пары минут, не зная, куда себя деть и куда податься, без чётко поставленных указаний он ощущал себя точно каким-то болванчиком, решившим просто понаблюдать за всей процессией. Впрочем, оставаться в смятении ему долго не позволили — из-за угла, где находилась гримёрка, выходит стройная светловолосая женщина, точно длинноногая цапля, кошачьей походкой приближаясь к Линь Линю, держа в чуть согнутой руке клипборд с ручкой. — А ты, должно быть, Линь Лин, верно? — поправив чуть съехавшие и до блеска начищенные очки, интересуется женщина, с ног до головы без всякого на то стеснения оглядывая оценивающим взглядом приглашённого гостя. — Можешь звать меня Цзюань. — женщина протягивает ладонь для рукопожатия в уважительном тоне. — Это я писала тебе с просьбой и предложением. Прошу прощения за анонимность, но это было необходимо. Строгая конфиденциальность в работе с популярными героями, а также толика осторожности, понимаешь? — Да, всё в порядке, я прекрасно понимаю это и уважаю Ваше решение. — не прекращая улыбаться, Линь Лин тут же протягивает свою ладонь в ответ, пожимая и затем отпуская. Отчего-то он невольно зацепился за проскользнувшее в их диалоге слово. Популярный. Это что же, сегодня ему выпал шанс лично поработать с известным героем? Тогда он просто обязан отметить этот день в своём календаре, да взять автограф! — Буду рад нашему сотрудничеству! — Рада слышать это. Итак, начнём с правок и изменений, которые я хочу внести в текст с твоего согласования. Корректировок будет не много, не беспокойся, изначально заложенный смысл никак не исказится, мы лишь подгоним пару моментов под самого героя. — подходя ближе и вставая сбоку, Цзюань протягивает клипборд с распечатанным текстом Линь Линю. Синими чернилами заранее уже были отмечены нуждающиеся в правках моменты, в основном они касались тех слов, где речь была обезличина и обобщена из соблюдений того, что Линь Линю до последнего не было известно, за кем конкретно закрепится его работа. Этот приём был удобен тем, что можно было проявить гибкость, не присуждая написанный текст конкретному герою. — Начало оставим без изменений. Но в моменты, в которых необходимо обозначить имя, я поменяла бы их на имя нашего героя. А также вот эти короткие обращения к зрителям, их нужно немного видоизменить, подогнав под характер и манеру. Ты ведь хотя бы поверхностно знаешь, как он обычно высказывается на публику, его поведение? Точно должен знать, ведь я неоднократно обращалась в твою фирму за рекламными репликами для него и, кажется, автором большей части из них был именно ты, если мне не изменяет память.

And you are a garden, entwined with all

      Внимательно перечитывая свой же текст и накидывая варианты, Линь Линя всё время отвлекала одна каверзная мысль, никак не дающая покоя. Как он должен подогнать речь под героя, которого ещё даже не знает? Кто конкретно этот человек? А Цзюань ведёт диалог так, будто Линь Линю заведомо известно о личности того, ради кого ведутся все эти масштабные съёмки. Быть может она вовсе забыла о том факте, что в своём письме даже намёком не затрагивала информацию о персоне?

You are the silence on sacred shores

      Впрочем, ответ на этот вопрос ему не пришлось задавать, ведь неожиданный радостный возглас и оглашённое имя со стороны оператора сразу расставило все точки над «i». В этот момент, кажется, вокруг Линь Линя образовалась тишина: время для него неестественно замедлилось, шум и гул взбудораженной толпы стих, а единственное, что он мог слышать в этот момент, лишь громкий стук собственного сердца, биением отдающий по вискам, перебивающий своим звучанием творящуюся вокруг рабочую суматоху. Линь Лин не хотел поднимать взгляда, боялся того, кого увидит перед собой, но вместе с тем и так отчаянно желал. Ранее погребённые и запрятанные чувства в одночасье вырвались наружу, напоминая о себе с новой силой. Он мог взять под контроль всё, закрыть глаза и отмести в сторону, но, очевидно, не то, что сейчас обуревало его изнутри. Огни и свечи вокруг его алтаря вновь зажглись.

You've got diamonds for teeth, my love

      И он наконец находит в себе смелость поднять глаза. Перед ним всего в паре каких-то метров, выйдя из гримёрки, стоял Найс. Живой, настоящий, подлинный. Не та рекламная картинка у автобусной остановки рядом с домом, не случайно вылезшее промо на экране смартфона и не искусно исполненная фигурка, стоящая на витрине безымянного магазинчика. А он сам собственной персоной. Облачённый в свои белые, без единой складочки, одеяния от него, кажется, струилось какое-то точно божественное свечение, сияние, подобно ореолу, парящему над головами святых. Стоило Найсу почтить своим присутствием зал и всех окружающих, как воздух и вся атмосфера словно бы в одночасье переменились — всё стало таким лёгким и безмятежным. Линь Лин, точно заворожённый, не моргая смотрел на Найса, стараясь запечатлеть в своей памяти новые детали и весь его образ заново.

So take a bite of me, just once, I want to

— …И ещё здесь есть небольшой нюанс, который я пока оставила под вопросом. Его мы обсудим уже по ходу дела. Если выглядеть будет презентабельно и гармонично, оставим без изменений. — завершила свою реплику Цзюань, выпрямляясь и обращая свой взгляд на Линь Линя. Тот, благополучно прослушав половину, витая где-то в облаках, наконец возвращает себе своё самообладание, промаргиваясь, чтобы окончательно отойти от своих грёз. Он сначала как-то глуповато смотрит, взглядом мечась от клипборда к Цзюань несколько раз, и затем дёргано кивает. — Отлично. Тогда отдаю тебе его. Снизу под распечатанным текстом несколько пустых листов, на них можешь расписать свои варианты. Не подведи, Линь Лин. — протягивая планшет вместе с ручкой в чужие руки, добавляет Цзюань, после чего перемещает своё внимание на остальных участников события, собираясь раздавать указания.       И средь огромного множества героев с мизерной, практически нулевой вероятностью ему, как главному везунчику, наобум бросившему свой жребий на игорный стол, выпал именно его объект вожделения. Знал бы он только, что всё так обернётся и ключевой фигурой окажется никто иной, как Найс, ни за что бы не согласился. Ему вот только-только удалось приручить собственные чувства, позволить им постепенно сойти на нет, наконец очистив голову от безумно и бесконечно вьющихся мыслей в голове, как одна встреча, один робко брошенный взгляд перечеркнул всю ранее проделанную титаническую работу. Он не мог более думать ни о чём, перед его глазами стоял один лишь образ Найса. И даже закрыв их, он не пропадал из его поля зрения, будто вдобавок ко всему чужую фигуру выжгли под самыми веками.       Боясь, что от такого потрясения вся земля в моменте уйдёт из-под ног, Линь Лин поспешно приземляется на близстоящий и никем не занятый стул. Он, согнувшись над клипбордом в три погибели, учащённо задышал, с усилием стараясь как можно скорее приглушить бушующий в нём ураган. Линь Лин невольно хватается ладонью за грудь в районе сердца, чувствуя его бешенное колочение под ладонью даже сквозь слой плотных одежд. На лбу крохотными каплями, незаметными чужим глазам выступила испарина. Ощущения были такие, словно он только что пробежал десятикилометровый марафон без единой остановки. Ему повезло, что все были увлечённо заняты своими обязанности и не обращали и малейшего внимания на спрятавшегося где-то в самом углу зала Линь Лина, иначе тонны повторяющихся вопросов было бы не избежать.       Кое-как, но ему удаётся успокоиться, уняв разом охвативший его мандраж в теле. Пульс, кажется, начал постепенно возвращаться к своей норме, а жадная отдышка плавно перетекла в размеренные, глубокие вдохи и выдохи, оставив в напоминание разве что минутное головокружение от переизбытка кислорода. Дело оставалось за малым — очистить свою голову и погрузиться в работу, переключив всё своё внимание и концентрацию на неё, надеясь лишь, что хоть это поможет отвлечься на неопределённый срок. Подняв зажим на планшете, Линь Лин достаёт листок с текстом и пометками, откладывая тот на рядом пустующий стул под удобным для обзора и сверки углом. Захлопывает зажим на ещё пока чистом листе, берёт ручку в руку и начинает постепенно погружаться в работу, оттесняя ею спутавшуюся вереницу из приставучих мыслей и эмоций.       И это, кажется, помогало. Отчасти. Линь Лин, с особой внимательностью и вдумчивостью подходя к корректировкам, начал пока с основных, общих моментов, где необходимо было просто вставить чужое имя, не зацикливаясь и не задумываясь всякий раз. Когда же дело дошло до моментов, целью которых было изменение и подгон реплик под чужой характер, начали возникать небольшие проблемы: из раза в раз останавливаясь на этом этапе, Линь Лин замирал, боясь допустить вольность в своих мыслях, будто позволив себе такое, он если и вовсе не сможет вернуть самообладание, так точно оберётся новой горсткой проблем, с которыми бороться придётся ещё дольше, нежели с предыдущими. Опасаясь срывов, Линь Лин постарался действовать от лица стороннего человека в своей голове — отбросив проекцию своих эмоций и чувств, в дело вступила рациональная, холодная часть. И это, похоже, неплохо работало, раз Линь Линю удалось вновь включиться в работу. Ему нужно было вжиться в чужой характер, прочувствовать его и вспомнить все рекламные ролики, трансляции, в которых проскальзывали воодушевляющие речи Найса. А также взять во внимание публику — то, чего они ожидают услышать из чужих, горячо обожаемых уст.       Утонув в работе и, кажется, подходя к завершающим штрихам, Линь Лин даже и не заметил, как к нему кто-то приблизился. Не замечал — намеренно не желал отвлекаться — даже и неожиданно сгустившейся тени перед собой, несколько мешающей обзору на листке. Настолько увлечённый, он даже и не придал значение тому, что в какой-то момент стал озвучивать свои мысли вслух, нервно грызя кончик ручки. Выглядело это, без прикрас, достаточно комично и мило одновременно. — Как продвигается работа? Не устал ещё? А то, вижу, трудишься ты в поте лица. — послышался негромкий, бархатный голос откуда-то сверху. И Линь Лин, нехотя, с шумным выдохом отвлекается, наконец поднимая голову и обращая внимание на внезапно появившийся раздражитель. Кто бы мог подумать, что этим «раздражителем», собственной персоной, окажется Найс.       Прикованный своими точно глазами-блюдечками Линь Лин теряет всякий дар речи. Он, подобно крохотному зверьку пред лицом хищника, моментально замер, оцепенел, страшась, что на него вот-вот нападут. Найс стоял близко. Чертовски близко, вдобавок ко всему с полусогнутой спиной, отчего их лица были в непростительной близости друг от друга. Линь Лин мог отчётливо видеть каждую деталь на чужом лице, чувствовать лёгкий, повисший в воздухе неповторимый аромат кожи, каждую складку на идеальных губах. Он не знал, как реагировать и что отвечать, все мысли разом улетучились из головы, оставляя Линь Линя наедине с пустотой. Единственное, что он, пожалуй, мог, так это безмолвно наблюдать, рассматривать чужое лицо, заглядывать в пронзительные голубые глаза. — Да, я уже на этапе завершения, так что работать мне осталось недолго. — как-то по-детски и глуповато проморгавшись, заворожённо и тихо выпалил наконец из себя Линь Лин. О чудо, вместо бессвязного мямлянья он сумел выдавить и связать пару слов, к тому же ещё и имеющих смысл! Сердце вновь принялось бешено стучать, кажется, даже сильнее, чем прежде, с силой отстукивая по рёбрам. — Не смог совладать со своим любопытством. Знаю, что в любом случае буду цитировать написанный тобой текст, но мне бы хотелось взглянуть хотя бы на черновой вариант. С твоего разрешения, если позволишь. — мягкая и нежная улыбка, которая, похоже, была способна развеять любую тьму перед собой, украсила лицо Найса. И эта улыбка, как и в тот день, была адресована именно Линь Линю. Ещё немного и он точно как какая-то фанатка или разразится звонким криком счастья, или ударится в слёзы, не сумев совладать с потоком нахлынувших на него эмоций. Но Линь Лин старательно держал лицо, не ведясь на глупые импульсивные желания и позывы. Однако то, чего он всё-таки не сумел взять под свой контроль — лёгкий румянец, неожиданно выступивший на щеках и кончиках ушей, выдающий его с потрохами. И это не осталось незамеченным Найсом.       Будто утративший весь свой словарный запас, Линь Лин лишь молча одобрительно кивает, а затем забирает под планшет лист с прототипом текста, пряча его под кипу бумаг на клипборде, тем самым позволяя собеседнику устроиться на вплотную стоящем стуле. Найс, воспользовавшись возможностью, присаживается рядом, продолжая с неподдельным интересом наблюдать за чужой мимикой и движениями. Он, пусть и давно привыкший к разным реакциям со стороны своих фанатов — будь то громкие возгласы и крики поддержки, раздаваемые со стороны возбуждённой толпы, глубокое обожание, читаемое в глазах, слёзы радости и многое другое — но всё равно с большим увлечением желал наблюдать эмоции Линь Линя. Было в них что-то особенно запоминающееся, только вот что именно — даже сам Найс пока не мог понять. И единственное, что возникло в его голове при виде этой картины, было слово «мило». — Текст может нуждаться ещё в дополнительной проверке для исключения возможных неточностей и ошибок. Так что свежий взгляд со стороны мне как никогда пригодится. — на сей раз Линь Лин не поднимал своего взгляда на собеседника. Смущался, причём дико. И особенно от ощущения на себе пристального взгляда, от которого невозможно никуда деться или спрятаться. Всё так же не смотря, мужчина протягивает Найсу клипборд с редактируемым текстом и, стоило тому перехватить его в свои руки, как Линь Лин резко одёргивает руку, укладывая её на свои колени. Все его мышцы были натянуты до предела. Так ведь недалеко и судорогу поймать.       Наконец чужой взор переместился, более не обжигая нещадно бок Линь Линя. И он, позволив себе хоть ненадолго расслабиться, откидывается на спинку стула, тихо выдыхая и прикрывая глаза. Он чувствовал себя главным героем какой-то второсортной многосерийной драмы про школьную любовь, не иначе. Его объект обожания, столько времени заполнявший его мысли и голову, сидит всего в каких-то паре сантиметрах от него, разговаривает, читает его работу — что может быть лучше, верно? Предел всяких мечтаний! Но Линь Лин просто-напросто не был морально готов к такому шокирующему событию в его жизни, да и вряд ли когда-нибудь был бы, если уж быть честным. Рядом с Найсом Линь Лин чувствовал себя будто на ладони, так, словно он открытая книга, чьи чувства, подобно оголённому проводу, выставлены всему миру напоказ. А их он показывать страшился, хотел, чтобы этот секрет однажды ушёл вместе с ним в могилу. Он хотел быть одиноким служителем в базилике, посвящённой Найсу, сокрытой от лишних любопытных глаз в непроходимых терниях дремучего леса. Хотел мирно вынашивать в себе чувства, храня и пронося столь драгоценный дар сквозь года.       Что-то в голове вторило бесконечно — разве это не то, о чём ты так грезил? Запретный плод из священных садов, висящий на недосягаемой верхушке извилистого древа, наконец сорвался, падая прямо в открытые ладони. И как же не поддаться такому искушению, когда змий, плотно обвитый у шеи, нашёптывает искушающие, сладкие речи прямо на ухо? Но Линь Лин не был способен переступить через себя, проломить выстроенную им же стену Иерихона. — Знаешь, когда мне сообщили о съёмках и вкратце без всяких подробностей изложили саму суть идеи для рекламы, я вначале не воспринял её всерьёз. Думал, будет какая-то очередная изжившая себя безвкусица, которую так любят штопать как на конвейере и продвигать рекламщики, следуя протоптанной дорожке, ведь так безопаснее. — завершив чтение, наконец первым прервал тишину Найс. Линь Лин, до этого полностью и всецело охваченный потоком собственных размышлений, вздрагивает, неожиданно вырванный обратно в реальность. И пока Найс устремил взор куда-то вперёд себя, Линь Лин же, пользуясь возможностью, вновь предаётся любованием чужого присутствия. Завидев столь идеальный профиль Найса, созданный будто бы только для того, чтобы писать с него картины и фрески, Боттичелли, несомненно, кусал бы локти в своей Флоренции. — Но сейчас, прочитав от начала и до конца твою работу, я оказался приятно удивлён. Восхищён твоей передачей моего образа. Здесь нет и намёка на то, чтобы создавать проект просто ради проекта или денег. Твоя работа наполнена душой, ещё не угасшим интересом и полной вовлечённостью в дело, а также новизной. Я постараюсь не разочаровать тебя своей игрой, Линь Лин.       Найс вновь поворачивает голову к собеседнику, встречаясь с ним взглядом. И Линь Лин плавится под ним, хочет деть себя куда-то, спрятаться, пытается отвести взгляд, но каждый раз вновь и вновь встречается с чужим. Слова, произнесённые Найсом о его работе заставляют нежному теплу разлиться по всему телу — от самого кончика носа до пят. Впервые, сколько себя помнил Линь Лин, он почувствовал то, что, кажется, горячо желает услышать каждый творец за свою жизнь — признание. Признание в его глазах авторитетным человеком, чьи слова имеют под собой вес. Линь Лин смотрит неотрывно с широко раскрытыми глазами, будто не веря в услышанные им только что слова. Что-то в голове Линь Линя ярко и звонко щёлкает, точно синапс, и новая логическая цепочка, которую ему ещё не доводилось прокладывать в своих чертогах, стелет новую тропинку. Для полного понимания своих чувств ему не хватало всего одной детали, всего одного завершающего кусочка в пазле. И он, как удачно, нашёлся, встал в брешь, завершая собой картину. Линь Лин нуждался в признании, нуждался в том, чтобы быть услышанным, увиденным. Именно от самого Найса, а не кого-то другого. Это было подобно давно забытому, но до безумия сильному приливу эйфории — точно как в первый раз, с таким же оглушением. — Честно, я даже не знаю, что сказать. Столько мыслей в голове, но ничего толком не складывается. — опустив взгляд, с улыбкой, сопровождаемой тихим смешком, ответил Линь Лин. Весь мандраж и волнение, не дающие ему покоя, отошли на задний план, оставляя после себя долгожданное спокойствие и ясность. То ли это было от присутствия Найса, его ауры и создаваемой им атмосферы вокруг, то ли в самом Линь Лине произошли неожиданные даже для него самого изменения. Поразмыслив ещё с нескольких секунд, Линь Лин наконец продолжил, вновь поднимая взгляд на собеседника. Теперь зрительный контакт с Найсом более не пугал его, не вгонял в смятение. — Ты, пожалуй, первый человек на моей памяти, произнёсший такие слова в адрес моей работы. Это многое значит для меня. Спасибо тебе. И я более чем уверен, что у тебя выйдет всё идеально, всё-таки эти слова писались специально для тебя.       Нарушителем возникшей идиллии между Найсом и Линь Линем вызвалась стать никто иная, как сама Цзюань. Время, как некстати, по расписанию стремительно близилось к началу съёмок: весь состав уже подготовился, дожидаясь заключительного решения менеджера и готовности виновника сего торжества. Найс, в чьих руках до сих пор находился планшет с текстом, аккуратно передал его в руки Цзюань на рассмотрение и утверждение. Та в свою очередь, быстро пробегаясь глазами по итоговому варианту, расплывается в довольной улыбке — всё, как выяснилось, было идеальнее, чем она могла себе представить и это не могло не радовать. Брать на утверждение работу Линь Линя и приглашать в студию оказалось не просто хорошей идеей, а отличной. Впрочем, с чуйкой у этой бронебойной женщины никогда не было проблем.       Плотные, не пропускающие и малейшего света шторы завешиваются, а на смену нежному и греющему солнечному свету приходят многочисленные профильные прожекторы, софтбоксы и отражатели, устремлённые точно к хромакею. Длинный микрофон-пушка, удерживаемый хрупкой девушкой, нависает сверху, точно стервятником, готовясь записывать голос героя, взывающий к сердцам фанатов. Несколько мужчин с громоздкими, навороченными камерами на плечах и штативах ждут сигнала, чтобы нажать на заветную кнопку. Все включились в работу, но для завершения всей подготовки не хватает лишь одной, самой важной детали, ради которой здесь все собрались — Найса. И он не заставляет себя ждать, выходит в самый освещаемый центр импровизированной сцены. Перед ним стоит монитор, здоровенный телесуфлёр с заранее переписанным и выведенным текстом на случай, если какие-то слова забудутся в моменте. Но Найсу было достаточно пары прочтений, чтобы отложить этот текст в своей памяти. Слова должны идти от сердца, с полной искренностью, а не технично. Чтобы каждый зритель мог ощущать себя участником истории, быть приобщённым к чему-то великому, ощущая какую-никакую связь со своим любимым героем. Так, словно слова адресованы не целой толпе, а каждому слушателю исключительно.       Линь Лин, стоя рядом с креслом режиссёра, с замиранием сердца наблюдает за происходящим. Он ловит взглядом каждый момент, фотографирует и снимает его глазами, отправляя в качестве подношения к своему алтарю в чертогах. Ему ещё никогда прежде не доводилось наблюдать за своим кумиром в самый разгар его работы, а уж тем более наблюдать за тем, как этот же кумир использует его творение, детище. Эта съёмка отличалась по важности от всех остальных, ведь это промо — отражение самого героя; представление и подготовка к самому ожидаемому событию года — турниру героев. За которым будут наблюдать миллионы любопытных и трепещущих глаз, а от голоса каждого из них зависит потенциал героя. Именно поэтому в этом зале были собраны профессионалы своего дела.       Перед началом Найс ловит чужой, наполненный восхищением и любовью взгляд. И как бы в ответ, подмечая это, подмигивает с широкой улыбкой. И Линь Лин знает, что этот жест адресован конкретно ему. Словно стрела купидона, точно в цель пронизывающая сердце.       То чувство, которое доселе Линь Лин не мог объяснить себе, наконец обрело свою окончательную, чёткую форму. И название, которое оно получило, было столь же нежным, трепещущим и глубоким, ласкающим слух — «агапе». Оно взяло самое лучшее и светлое от своих предшественников: глубину от «филии», неожиданную искру и пламя от «эроса», интригу от «людуса», крылья и цветы от «влюблённости», ощущение безопасности от «сторге», и, конечно же, то, без чего невозможно положить начало каким-либо возникающим чувствам и взаимоотношениям — «симпатии». Эта любовь не требовала ответных любовных действий, не желала получать что-то взамен за свои чувства, наоборот — она лишь наблюдала, тихо поддерживала и заботилась со стороны. У греков считалось, что именно «агапе» является проявлением той наивысшей, почти недосягаемой формы любви, которую только может испытать человек.