Грехопадение

      Две недели на новом месте не столько пронеслись, сколько растворились, слились в один бесконечный и нерасчленимый поток времени. Каждый рассвет приносил лишь тусклый, одинаковый свет, проникавший сквозь грязное окно съёмной квартиры. Дни потеряли свои очертания, часы стали неотличимы друг от друга, отмеряя лишь смену положений солнца, которая, впрочем, тоже не приносила никакого разнообразия. Оставалось лишь ощущение тягучей монотонности, которая медленно, но верно поглощала Александра целиком, словно зыбучие пески, не давая вырваться из их объятий. Этот поток одинаковых дней окрестили бы «днём сурка». Пробуждение начинается с глубоко засевшей мысли о смысле бытия. Утренний немой вопрос продолжает висеть в воздухе, сопровождая Сашу до самого вечера. Будущее? Оно не обещало ничего интересного, не манило перспективами, маячило лишь блеклым продолжением того же самого единообразия. Горизонт был затянут непроглядной пеленой серости, из которой не видно ни проблеска, ни намёка на изменение.       А из последних новостей, Шепс, казалось, врос в свою новую роль продавца-консультанта в магазине электроники «ТехноРай», находящемся на настоящих задворках цивилизации. Этот магазин, громогласно заявляющий о себе яркой, но обшарпанной вывеской, на которой некоторые буквы уже не горели, стал его новой реальностью. Реальностью, пахнущей едким запахом пластика, пылью и дешёвым кофе из автомата, стоящего у входа. Попал он на эту работу, нужно признать, по большому везению, точнее, благодаря старым связям. Не будем углубляться в подробности процесса поиска и устройства, они добавили бы лишь горечи. Удачный случай, казалось бы. Но ирония заключалась в том, что место, гордо именующее себя «ТехноРаем», на деле оказалось скорее преисподней с флюоресцентным светом, который постоянно бил в глаза. Вокруг царил нервирующий хаос. Навязчивая реклама мелькала на десятках экранов телевизоров, сливаясь в неразборчивый и бессмысленный гул, который давил на мозг. Всё уже действовало на нервы с нешуточной силой.       Зарплата обещала быть на уровне его прошлой, такой же вымученной работы, может, слегка больше, дотягивая до сорока тысяч рублей в месяц. Ровно столько, чтобы свести концы с концами. Ровно столько, чтобы оплатить крошечную съёмную квартиру на самой окраине. Ровно столько, чтобы купить самую скудную еду, а ещё, конечно же, пакетик растворимого кофе «три в одном». Этого должно было хватить, чтобы оставаться на плаву, не уходя окончательно ко дну. Дно — не только финансовая катастрофа, но и моральное разложение, потеря последних сил, что заставляют человека оставаться человеком, поддерживать в себе искру жизни и достоинства. Это состояние, где исчезает не только желание, но и способность просыпаться утром, когда звонит будильник. Где каждый день — медленное и унизительное уничтожение собственной личности, стирание границ, превращение в бесформенную массу отчаяния и безразличия. Оставалось только цепляться за эту работу, за этот проклятый «ТехноРай», как за последнюю возможность не сорваться в пучину проблем, не позволить себе утонуть в этой безысходности, руки которой уже не метафорически, а почти ощутимо подобрались к самому горлу, ожидая лишь удобного момента, чтобы сдавить его, переломать тяжёлой хваткой шею. И пока была эта работа, пока он мог заставить себя утром встать и дойти до магазина, пока хватало сил повернуть ключ в замке и переступить порог, он ещё удерживался от падения в непроглядную темноту, где нет ничего, кроме пустоты, забвения и полного отсутствия себя.       Единственным, пожалуй, плюсом во всём этом существовании была относительная близость магазина к нынешнему дому. Всего двадцать минут неспешным шагом по стареньким улицам района, где каждый дом, казалось, рассказывал свою историю упадка и равнодушия. Ноги сами, словно подчиняясь привычке, несли его по уже выученной наизусть траектории, мимо одних и тех же покосившихся заборов, одинаковых подъездов и равнодушных лиц прохожих, спешащих по своим, таким же, наверное, бессмысленным делам. В это время разум мог позволить себе не участвовать в процессе, отключиться, блуждать где угодно: возвращаться к обрывкам прошлого, к моментам, когда жизнь казалась иной, ярче, полнее, когда ещё были надежды и планы. Или пытаться просчитать будущее, что всегда заканчивалось одинаково — осознанием его полной предсказуемости, возвращая к тому самому утреннему вопросу: «Зачем?». Иногда же разум просто отключался полностью, погружаясь в своеобразный анабиоз. И вот, спустя отведённое время, он уже стоит перед широкими автоматическими дверями магазина, которые с тихим шипением разъезжаются в стороны. Вот он вдыхает спёртый воздух помещения, смешанный с навязчивым ароматизатором «свежесть океана». Этот химический запах, приторно-сладкий до тошноты и одновременно резкий, искусственный до скрипа в зубах, не имеющий ничего общего ни с океаном, ни со свежестью, был создан, очевидно, с одной лживой целью: внушить жалкую иллюзию чистоты, природной лёгкости и свежести там, где их не было и в помине.       Первые дни были смазаны напряжением новизны. Это был период интенсивного обучения, когда мозг работал на пределе, пытаясь впитать в себя потоки незнакомой ранее информации. Шаг за шагом он погружался в лабиринт обязанностей. Главной задачей было не просто выполнять полномочия, а выжить в этом новом пространстве, понять его правила, негласные законы. Нужно было запоминать расположение товаров, которые поначалу казались хаотично разбросанными по бесчисленным полкам и стеллажам, простирающимся до самого потолка. Каждая категория, каждый бренд, каждый ценник имели своё место, и найти его быстро, без долгих блужданий по узким проходам, без неловких пауз перед вопрошающим взглядом покупателя, было первостепенной целью.       Каждая операция, будь то простая продажа или что-то более сложное, вроде возврата или работы с браком, требовала полной сосредоточенности. Пальцы неуклюже скользили по клавиатуре, глаза лихорадочно искали нужный артикул на упаковке, а в голове прокручивались обрывки инструкций, услышанных мельком. Каждый день приносил новые нюансы, новые исключения из правил, которые казались нелогичными и только усложняли усвоенную структуру. Тело и разум были постоянно в тонусе, словно натянутая струна, готовая порваться. Усталость к концу смены была тяжёлой и давящей, но она шла не столько от физической работы — та, как правило, была минимальной, — сколько от непрерывного умственного напряжения и необходимости быть постоянно включённым в процесс. Усталость от переизбытка информации и постоянного контроля над собой.       Но эта новизна быстро выветрилась, словно слабый аромат духов, оставшийся после ухода посетителя. На смену ей пришла унылая композиция рабочего процесса, повторяющаяся изо дня в день.       Его коллеги были частью этой декорации. Не то чтобы плохие или хорошие, просто… существующие. Они заполняли пространство, выполняли свои функции, но не казались живыми людьми с богатым внутренним миром или какими-то интересами.       Константин — начальник, мужчина средних лет с вечно недовольным выражением лица, словно ему постоянно что-то задолжали, и привычкой говорить заумными фразами, почерпнутыми, видимо, из каких-то научных статей. Интересовался он только планом продаж и отчётами, которые требовал заполнять с педантичной точностью. Личные проблемы сотрудников его не волновали, он презирал любое проявление эмоций на рабочем месте, считая их слабостью и помехой процессу. Любое проявление инициативы, выходящей за рамки чётко прописанных инструкций, он считал потенциальной опасностью для стабильности, предпочитая предсказуемую посредственность.       Максим — ещё один консультант, мужчина с вечно помятым видом и стойким запахом перегара, который витал вокруг него удушающим облаком. Большую часть смены он проводил, уткнувшись в экран телефона или обсуждая ставки на спорт с охранником, таким же увлечённым этой темой. Работа его явно тяготила, и он выполнял её с минимальными усилиями, перекладывая большую часть нагрузки на других или просто игнорируя покупателей, если те не проявляли достаточной настойчивости.       Его бабонька, как он сам её называл, — менеджер Ангелина — строгая, но в целом справедливая женщина лет сорока-пятидесяти, чьё присутствие чувствовалось скорее как надзор, чем поддержка. Она следила за соблюдением правил, за тем, чтобы работа выполнялась, но не проявляла особого участия в жизни коллектива или в обучении новичков, кроме самых базовых моментов. Её справедливость заключалась, пожалуй, в том, что она не придиралась без повода, но если он был, то жди кары неотвратимой.       Да и ещё несколько сменщиков, чьи лица и имена путались в голове, несмотря на проведённое вместе время. Уставшие и поникшие люди, отбывающие свой срок на работе, как заключённые, ожидающие конца дня, конца недели, конца месяца. Между ними не возникали искренние разговоры, обмен репликами был минимальным, сводясь к рабочим вопросам. Никто не стремился узнать друг друга поближе, каждый был погружён в свою собственную рутину.       Из этого коллектива выделялась разве что Лина — молодая девушка с нарочито ярким макияжем и нескончаемым потоком болтовни. Её присутствие в магазине было подобно включенному на полную громкость радиоприёмнику, который невозможно заткнуть — его можно только терпеть, надеясь, что батарейки когда-нибудь сядут. Она знала всё и обо всех: кто из соседнего отдела уволился, у кого из постоянных покупателей проблемы в семье, какая новая пара появилась среди сотрудников. Обсуждала личную жизнь покупателей и коллег с одинаковым энтузиазмом, не делая различия между приватным и публичным. Та вечно смотрела какие-то реалити-шоу на своём телефоне во время перерывов, и не просто смотрела, а комментировала их так громко, будто герои находились рядом с ней. Она верила в магию, гороскопы, приметы и заговоры, могла всерьёз обсуждать влияние фазы луны на продажи или предсказывать будущее по расположению товаров на полках. Девушка была чем-то вроде живого генератора бессмысленной информации, заполняющего пространство магазина своим непрерывным щебетанием. На сменах с ней узнаешь все последние сплетни города, хочешь ты того или нет, потому что они обрушиваются на тебя лавиной, от которой не было спасения. Александр слушал её голос, и он казался ему таким же чужеродным, как и всё остальное. Он кивал или коротко отвечал на её монологи, предпочитая сохранять молчание, погружаясь в свой внутренний мир.        В голове проносились обрывки мыслей, которые не складывались ни во что цельное, будто разноцветные осколки стекла, которые невозможно собрать в один узор. Эти обрывки были такими  мимолётными и нереальными, как сны — фрагменты образов, чувств, слов, которые появлялись из ниоткуда и так же быстро исчезали, оставляя после себя лишь привычную, столь давящую пустоту. Вернуться к реальности означало снова увидеть лица покупателей, некоторые из которых вызывали раздражение, другие — равнодушие, лица коллег, с которыми не было ничего общего, услышать писк сканера. Лучше было жить в мире своих раздумий.       Его быт был под стать работе, такой же скучный, предсказуемый, лишённый ярких красок. Уставший, с ноющей болью в пояснице и тяжёлой головой, он приходил домой, где его ждала новая квартира. Вечера часто проходили в одиночестве. Ужин — что-то простое, требующее минимальных усилий, вроде пельменей из магазина или яичницы, приготовленной на скорую руку. Просмотр телевизора с бесконечными, повторяющимися каналами, по которым показывали одно и то же, или бесцельное блуждание по просторам интернета — скроллинг лент, чтение заголовков. Без особого интереса, без цели, без вовлечённости. Просто фоновый шум, заполняющий тишину. Просто чтобы убить время до того момента, когда можно будет лечь спать и забыться в небытии сна, если он, конечно, придёт. Книги, которые когда-то читал взахлёб, которые открывали новые миры и заставляли думать и чувствовать, лежали в чемодане нетронутыми. Музыка, которую слушал раньше, стала теперь слишком громкой, слишком эмоциональной, требовала слишком много энергии для восприятия. Всё, что требовало хоть каких-то усилий — физических или эмоциональных, — или вызывало какие-то сильные чувства — радость, грусть, восторг, — было отложено на неопределённый срок. Или забыто навсегда.       Дни сливались в одну ленту, без чётких границ, без событий, которые могли бы выделить один день из череды других. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница… Какая разница? Они отличаются только номером на календаре. Выходные различаются от будней только отсутствием необходимости идти на работу. Но и они не приносили облегчения, не давали возможности перезагрузиться или почувствовать себя живым. Пустота вечеров лишь растягивалась на весь день. У него не было сил сопротивляться этому течению, не было желания искать выход, предпринимать попытки что-то изменить. Было только пассивное согласие на такое существование. Просто существование. От смены до смены в магазине. От вечера до вечера в пустой квартире.        Иногда Шепс выбирался из своего убежища — шёл в магазин за продуктами, покупая самое необходимое и быстро возвращаясь, или просто гулял без цели по улицам, наблюдая за другими людьми. Они спешили куда-то, говорили по телефонам, смеялись, держались за руки, несли пакеты с покупками, сидели в кафе, жили своей жизнью. Те казались ему обитателями какого-то другого мира, яркого и живого, куда вход ему был закрыт. Словно призрак в мире живых.       Рабочий день в магазине начинался с ритуала открытия. Щёлкнуть выключателем, чтобы впустить в помещение холодный, безжизненный свет люминесцентных ламп, перевернуть табличку на двери с «Закрыто» на «Открыто». Затем приходили первые клиенты, впуская с собой уличный шум и воздух, и дальше начиналась бесконечная череда вопросов. Шепс отвечал, иногда механически повторяя заученные фразы, слова, лишённые всякого смысла и чувства, иногда пытаясь изобразить заинтересованность, которая давно угасла. Он показывал товар, объяснял характеристики, упаковывал покупки. Выкладка товара — ещё одна часть рутины, которую на него любезно повесили.       Время в магазине текло странно. Иногда тянулось невыносимо долго, особенно в тихие часы без покупателей, когда слышно было только монотонное жужжание холодильников, похожее на звук огромного насекомого, и приглушённую музыку из динамиков. В такие моменты он мог стоять у витрины с ноутбуками, глядя на застывшие экраны, и чувствовать, как жизнь утекает сквозь пальцы. Иногда, наоборот, смена пролетала быстро, в суете и потоке клиентов, когда не было времени остановиться, подумать. В моменты затишья он иногда смотрел на своё отражение в блестящей поверхности телевизоров — бледное лицо, усталые глаза, под которыми залегли тёмные тени, неряшливо лежащие волосы. Ну красавец.

***

      Голова Александра, казалось, весила тонну, и он, откровенно говоря, клюёт носом, сидя за кассой. Недостаток сна давал о себе знать не лучшим образом, превращая окружающую реальность в смутный, полупрозрачный мираж. В голове возникал какой-то полусонный бред, переплетающийся со звуками извне. Вздремнуть, провалиться в забвение хотя бы на пару минут, не вышло. Едва его сознание начало погружаться в темноту, над ухом кто-то заговорил. Лина. Опять эта девчушка. Ладно, если подумать, она была единственным источником хоть какого-то разнообразия в монотонности его дней, хотя это разнообразие часто граничило с раздражением.       — Саш, ты слышал? Влад из третьего отдела, ну, который вечно с придурковатым лицом ходит, оказывается, завтра женится! Представляешь? Он же такой странный! — восклицала она, склонившись над своим мобильным, словно сообщала новость мирового масштаба, способную потрясти основы вселенной. Её глаза сияли от возбуждения, пальцы быстро скользили по экрану, вероятно, пересылая эту сенсацию всем своим знакомым.       — Понятия не имею, кто это. — Александр лишь сонно пожал плечами, не открывая глаз. Каждое движение требовало усилия.       — Ну как же! Высокий такой, с татуировкой на шее. Вот это да! Никогда бы не подумала! — Лина сделала многозначительное лицо, прищуривая глаза, хотя Шепс подозревал, что она просто повторяет чью-то сплетню, услышанную пару минут назад. — А ты чего такой тихий всегда? Ни с кем почти не общаешься. Тебе не скучно?       Саше было искренне всё равно на Влада из третьего отдела, на его татуировку, на его свадьбу. Да он даже лица его вспомнить не мог, не говоря уже о каких-то отличительных знаках на шее. Все эти люди, их жизни, их радости и драмы существовали где-то параллельно, в другой плоскости, никак не пересекаясь с его собственным существованием.       — Нет, — коротко ответил он на вопрос, наконец приоткрыв глаза и уставившись в одну точку где-то за спиной Лины. Ему не было скучно. Ему было… никак. Пусто. Скука предполагала наличие желания чем-то заняться, заполнить время, а у него не было даже этого.       — Ну и зря! Надо жить полной жизнью! — девушка отложила телефон, решив, видимо, провести с ним воспитательную работу. — Вот я сегодня после смены иду с девчонками в караоке. Хочешь с нами? Будет весело!       — Нет, спасибо, — промычал Александр. Караоке, яркие огни, громкая музыка, пьяные крики, попытки выжать из себя хоть какие-то эмоции, когда их нет. Мысль об этом вызывала у него лишь отвращение. Там только показная раскованность и повсеместная фальшь. Притворяться живым, когда внутри всё замерло, — это было выше его сил.       — Ты такой… странный, — протянула она, и в этот раз в её голосе была даже нескрываемая жалость, — всегда такой тихий, сам по себе. Никуда не ходишь, ни с кем не общаешься. Тебе совсем не одиноко?       Одиноко? А был ли он одиноким? Точнее, давило ли на него это одиночество? Была в его жизни только потребность в тишине, покое и возможности отключиться от этого мира, который требовал постоянного присутствия, постоянной реакции. Но пожирающее одиночество, от которого сводит зубы? Хм, об этом ему ещё предстояло поразмыслить. Кто знает, к какому ответу он придёт.       На вопрос Саша не ответил, снова закрыв глаза.       — Понятно, — сказала она, и на этот раз, кажется, действительно сдалась, поняв бессмысленность своих попыток расшевелить его. Она снова уставилась в свой телефон, её внимание мгновенно переключилось на что-то другое, но через минуту подняла голову, словно что-то внезапно вспомнив. — Ой, Саш, точно, я вот на днях с Олегом виделась.       — С Олегом? — переспросил Александр, и впервые из его уст прозвучало что-то похожее на удивление. Сонная пелена мгновенно спала с глаз. Он наконец посмотрел на Лину, переводя взгляд с невидимой точки на её лицо.       Девушка, кажется, немного удивилась его реакции, заметив этот внезапный проблеск внимания, даже легко рассмеялась: — Ну да, с братом твоим. Саш, мы же с ним общаемся. Я тебе не раз говорила об этом, — она закатила глаза, но без злобы, скорее с привычной снисходительностью к его заторможенности, к его постоянному пребыванию где-то не здесь. — Да я тебе об этом миллион раз рассказывала! С тех пор как ты здесь работаешь. Ты вообще меня слушаешь, когда я говорю? Или ты всё время в своих мыслях витаешь?       Слушает ли он? Александр честно попытался вспомнить. Лина что-то говорила. Много говорила. Про работу, про друзей, про свою жизнь, про каких-то парней. Но это проходило мимо, не задерживаясь в сознании. Кажется, да, она действительно что-то упоминала про какого-то длинноволосого красивого парня, с которым она общалась. Но он не связывал это с Олегом никаким образом, даже отдалённо.       — Прости, — тихо сказал он, чувствуя лёгкую неловкость. Получается, настолько отключился от реальности, что не замечал даже такие, казалось бы, важные вещи, связанные с его семьей. Пугающее осознание.       — Да ладно, — махнула рукой девушка, — в общем, у него дела нормально. Спрашивал всё у меня, как ты тут справляешься на новом месте.       Как он тут? Да никак. Существует, работает, устаёт. Олег, вероятно, представлял себе что-то другое, что-то более живое. Даже если не грандиозное, то хотя бы наполненное пусть мелкими, но радостями. Наверное, в этом и проявлялась та самая братская забота — желание видеть близкого человека счастливым, знать, что у него всё хорошо. И Шепс-старший чувствовал, как эта забота давит на него, становясь ещё одним грузом. Грузом ожиданий, которые он не мог оправдать. Но расстраивать, говорить правду, не хотелось. Всегда хочется лучшей судьбы для своих родных.       Разговор стих. Девушка отвлеклась на что-то, совершенно позабыв о своём собеседнике. Он снова мог погрузиться в свои думы, в мир между реальностью и сном. Через пару минут снова начал засыпать. Голова тяжело опускалась, веки слипались, перед глазами проплывали бессвязные образы, звуки вокруг искажались, сливаясь воедино. А потом глаза сомкнулись окончательно, наступила темнота. Вырубился всё-таки.

***

      Однажды, это была, по подсчётам Александра, пятница. После особенно долгой и изматывающей смены он шёл домой. Голова была пустой, ноги гудели, каждый мускул ныл от накопившейся усталости, въевшейся в самые кости. Усталость была его постоянным спутником в этой жизни. Зимний холод въедался под кожу. Обычно мужчина шёл прямой дорогой домой, не замечая ничего вокруг. Улицы, дома, прохожие — всё сливалось в неразличимую массу. Глаза смотрели, но мозг отключен. Просто путь от точки А до точки Б.       Но не сегодня. Сегодня что-то неуловимо подтолкнуло его свернуть. Саша выбрал немного другой маршрут, просто чтобы хоть как-то нарушить привычную последовательность улиц, хотя и не ожидал увидеть чего-то нового. Просто так, без причины. Солнце уже садилось. Он зашёл за угол, миновав длинный однообразный забор, и внезапно увидел её.       Среди привычного городского пейзажа из безликих многоэтажек, рекламных щитов, магазинных вывесок, кричащих о скидках и акциях, которые его совершенно не интересовали, он заметил церковь. Она стояла на небольшом холме в стороне от основной дороги, будто намеренно отстранившись от суеты мира, окружённая высокими деревьями, чьи ветви покоились под покрывалом снега, словно укутанные в белые шали. Церковь была старой, это было видно сразу. Кирпичная светлая кладка местами осыпалась, штукатурка потрескалась, на стенах выступили трещины, словно морщины на лице древнего старца. Но в этом не было запущенности, скорее — достоинство возраста, мудрость веков, переживших смены эпох и людей. Это не было развалиной, нет. Это было нечто устоявшее, нечто, что выдержало испытание временем, в отличие от его собственной, рассыпающейся изнутри жизни. Купола в лучах заходящего солнца словно ожили. Последний, уходящий свет лёг на них, неяркий, но удивительно тёплый, заставив золото переливаться мягким сиянием.       Шепс остановился. Остановился посреди улицы, забыв про усталость, про холод. Он не был человеком особо верующим. Так, по мелочи, по традиции. В детстве с мамой часто посещал службы, когда она брала его с собой. Но это было давно, будто и вовсе в другой жизни. Церкви для него были просто частью города, архитектурными объектами, иногда красивыми, иногда нет, не более того. Местами, куда люди ходят по каким-то своим делам, которые его не касаются. Но эта… В этот момент, на фоне его измученного существования, она выглядела иначе. Она светилась. Не буквально, конечно, не электрическим светом. Светом иным. В этом свечении было что-то неземное, что-то, что не принадлежало этому обыденному миру. Это было похоже на тихий шёпот из другого измерения, из другого состояния бытия.       Голубоглазый ощутил нечто вроде неясного зова. Зова к чему-то другому, к чему-то, что находилось за пределами его привычной рутины. Впервые за долгое время он почувствовал что-то, кроме апатии. Это было слабое, почти неуловимое чувство, настолько хрупкое, что казалось, один резкий вдох или движение — оно исчезнет навсегда. Знаете, похоже оно на лёгкий ветерок, проносящийся над мёртвой гладью озера, едва рябящий поверхность, но неспособный поднять волну. Что это было? Любопытство? Возможно. Или, может быть, это была крошечная искра надежды, пробивающаяся сквозь толщу безразличия. Надежды на что? А может быть, это было просто еще одно проявление отчаяния, настолько глубокого, что оно толкало искать хоть что-то, что могло бы нарушить эту мертвую петлю существования. Любое, даже самое безумное или бессмысленное действие, лишь бы оно отличалось от предыдущего.       Он постоял так несколько минут, глядя на храм. Просто смотрел. Смотрел, как последние лучи солнца скользят по стенам и куполам, пока те не скрылись за горизонтом окончательно, и золотистый свет на куполах не померк, сменившись обычным, тусклым отблеском серого неба. Наступили сумерки. Церковь снова стала просто старым зданием на тихой улице. Но что-то изменилось. Внутри Александра что-то изменилось. То хрупкое чувство не исчезло полностью.       Мысль пришла внезапно, просто и ясно, не как результат долгих размышлений, а как откровение: зайти завтра. Всего лишь зайти и посмотреть. Без всякой цели, без всяких ожиданий. Просто сделать что-то другое, что не вписывалось в привычный сценарий его жизни, не было продиктовано необходимостью или рутиной.       «Хуже уже не будет», — подумал он. Когда ты на самом дне, любое движение вверх, даже самое незначительное, уже прогресс. Любое изменение не могло сделать его жизнь хуже. Его жизнь уже была точкой абсолютного минимума. Может быть, в этой старой церкви, в её тишине, он найдёт хоть что-то, что сможет заполнить эту внутреннюю пустоту. Или хотя бы отвлечься от неё на время, забыться на несколько минут. Эта мысль стала последней, что он почувствовал перед тем, как снова отправиться в сторону дома. Но теперь в его сознании появился новый ориентир.       Туда он отправится завтра. Маленький огонёк появился в его бескрайней внутренней темноте. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Всю дорогу домой в голове крутилось ожидание завтрашнего дня, размышления о церкви, о неизвестности, которая ждала его там. Страха не было. Было сжигающее ожидание. «Хуже уже не будет», — повторил он про себя вновь, открывая дверь своей квартиры. Может, это просто самообман? Попытка найти смысл там, где его нет? Завтрашний день покажет.