godd(r)ess

Чимин вырос там, где к нему обращались как к богине. Каждое лето они выезжали в лес, где сотни пар глаз смотрели на его округляющееся с каждым годом тело. — Детка, тебе нельзя надевать брюки. Это мужская одежда. — Чимин кивнул и Джин забрал у него из рук джинсы. — Это может навредить твоей силе, нарушить твое состояние. Ты же знаешь, ты очень чуткий и ранимый. Нельзя запрещать твоей силе выходить из тебя… — Мать, — Чимин прервал его монолог, скромно улыбнувшись сразу после его незамедлительной реакции. — сегодня обед. Ты же помнишь? — Точно. — Джин аккуратно сложил джинсы и сглотнул. На минуту в его голове появились лишние мысли и он проморгался, кивая. — Да, конечно, Лили. Чимин не смущался своего второго имени. Ни у кого из других детей в их огромной семье нет такого, и это лишний раз давало ему думать о том, что он действительно избранный. Или, избранная богиня. Его Мать — та, которая может открыть дверь Лилит. Чимину жаль её — она не годится ни на что, кроме рождения Лилит в этот мир. И даже если ей и Чонгуку поклоняются, он все еще выше них. Просто по праву рождения. Просто потому, что он носит внутри себя душу верховной богини, а жрецы — жалкие пешки здесь, на земле. И их маленький подарок Лилит в виде нескольких десятков последователей наверняка ничего не стоят для неё. Но Чимин улыбается, когда смотрит на тех, кто целует его ступни и руки. На большее они не могут надеяться — мать жестоко наказывает неповиновавшихся. Несколько раз Чимин сам присутствовал при их наказании. Наказывали тех, кто посмел выйти из-под его власти, кто не молился за него, кто разговаривал в день молчания.

«Она была священна, пока человеческая кровь не осквернила её»

Чимин никогда не видел на себе раны. Но он знал, что из человеческого тела может течь красная жидкость — кровь. Кнуты рассекают плоть, словно нож масло, а кровяная роса, лишь добавляет зрелищности к наказанию. Они жили в лесу, и Чимин любил наблюдать за тем, как его послушники трудятся в небольшом поле рядом. Они не могли смотреть на него прямо, лишь исподлобья, и они боялись повернуться к нему лицом. Чимин наслаждался своим положением, и его желания исполнялись тут же. Никогда ему не было отказано. Так он дожил до «своего» дня рождения, хотя, скорее, до даты рождения Лилит на свет. — Так сколько мне, мать? — Чимин облизнул губы, когда смотрел, как его хлеб пропитывается вином. — Тебе 18 лет от твоего рождения, но ты лишь оболочка. Твое рождение ничего не значит, мы празднуем лишь рождение Лилит. — Чимин кивнул, и Джин отломил кусок хлеба, поднося его к чужому рту. — Ешь. — Завтра будет Плач Лилит, тебе нужно подготовить Лили. — Чонгук посмотрел на Джина и мать кивнула, а Чимин взял губами хлеб и начал жевать его, хмыкая. — Я хочу, чтобы плакали все. — Детка, плачут все. — Я хочу, — его голос погрубел, — плакали все. И Вы должны плакать тоже. Если Вы не будете рыдать ради меня, ты, — его взгляд уперся в лицо Джина, когда он проглотил хлеб, — больше не сможешь рожать меня. Ты и так уже слишком испорчена для меня. Джин опустил голову, а Чонгук отвернулся. — Лилит, я услышала- — Мать, мой живот… — Чимин опустил ладонь на низ плоского живота и немного нахмурился. — внутри больно… — Что? — чужие руки схватили его платье и подняли наверх. Чонгук безучастно смотрел на оголившийся живот и бедра, но его сердце застучало быстрее. — Кажется, Лилит недовольна. Богиня, не гневайся на сосуд, мы стараемся как можем. — Я, я хочу спать. — Лили, послушай меня, — Джин опустился на колени перед ним, и его дрожащая рука смяла хлеб в тарелке. Пропитанный мякиш толкался в рот Чимина, заставляя его есть подношение. Чонгук улыбался, наблюдая за действиями своей сестры. Возбуждение охватило его таким же образом, как это было раньше. Непонимающий взгляд Чимина, презрение к Джину, набитый рот. Не испуг, как это было с другими. — Тебе нужно съесть это.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Чимин улыбается, когда порядка двадцати голов в их нескончаемом дворе раздеваются, берут хлысты и, повернувшись к нему спинами, бьют себя. Его глаза впиваются в спины перед ним, от удовольствия, которым наполняется его тело, он начинает смеятся. Зрелище вызывает в нем радость. Он видит кровяную росу, выступающую на многочисленных полосатых спинах — его дыхание перехватывает от восторга. Свежий лесной воздух, иногда движимый ветром, запах крови, который наполняет его двор. Он облизывается, кажется, что кровь на его губах, так отчетливо он ощущает её. Медленно спускаясь по крыльцу, ему кажется, словно он не здесь. Подавляемые крики и стоны, которые издают уродцы, избивающие себя, воодушевляют его. — Не подавляйте свой дурной голос, кричите для меня. Чимин идет между ними и впитывает виды изуродованных спин. У кого-то только-только затянулись старые шрамы, и он улыбается им. Он подходит к одному достаточно красивому парню, останавливает его руку, смотрит на его спину. Пальцы проходят по кровоточащей полосе и он смотрит в глаза парню, когда облизывает перепачканные фаланги. — Продолжай. Он почувствовал что-то внизу. Что-то дрогнуло в нем, и он смотрел в красное, мокрое лицо с восторгом, пока очередной удар не рассек воздух и лицо перед ним исказилось. Отвернувшись, он облизнул пальцы ещё раз, надеясь ощутить этот вкус снова. — Ты… — Чимин подходит к мужчине, — ты, ты умрешь. Ты умрешь сегодня. Твою кровь не успеют взять, ты умрешь. Ты умрешь. Его губы были растянуты в яркой улыбке, он с удовольствием говорил это, и мужчина замер, смотря на улыбающуюся богиню перед собой. — Ты умрешь. Ты умрешь. Ты умираешь. Ты грязный. Ты грязный! — Чимин смеется, приближаясь к нему. — Ты грязный. Чимин смотрит на выбегающую из дома мать и останавливает её взглядом, возвращаясь к мужчине перед собой. — Ложись. Падай. Я считаю твои секунды. — Чимин посмотрел на обернувшихся адептов и его глаза впились в лицо каждого. — Я могу и ваши считать, если вы не слушаете мать. Мужчина упал навзничь и его рука крепко сжала хлыст, его тело задрожало, словно в приступе, и Чимин не мог отвести взгляд, наблюдая за тем, как он мучительно умирает. Из открытого рта вытекает кровь, спина выгибается страшным образом и Чимин смотрит на мать такими же бешенными глазами, как труп перед собой. — Он лгал.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

— Она уже не просто сосуд, — Джин внимательно слушает шёпот адептов и сжимает в руках кусок ткани. Белоснежное платье на нем вот-вот может окрасится кровью. — Она начинает Пробуждаться. Все, как по пророчеству. — Мать! — Чимин кричит из своего святилища. Его грудь часто поднимается вверх и вниз, его лицо выражает злость. Джин белеет. Он надеялся, что хотя бы Эта оболочка прослужит дольше, но Чимин не особо оправдал его желаний. — Ты кровоточишь… — Да, мамочка, я кровоточу. — насмешливый тон заставляет Джина застыть в дверях. Иконы вокруг Чимина темнеют на глазах. — Теперь я достаточно взрослая, чтобы в меня вошел папочка? — Чимин, что… — Быстрее, мать, мне так страшно… — уже более обеспокоенно говорит Чимин, обнимая себя за живот. Он наклоняет голову вниз и хныкает. Джин уходит из комнаты, ему срочно нужно переговорить с Чонгуком. — Ты говорил Чимину о следующем шаге? — Нет, о чем ты? — Что значит о чем я? Лилит не существует, так что в нем поселилось, откуда он знает? — шепотом говорит Джин, наседая на брата. — Он убил адепта сегодня во дворе, он остановил его сердце, ты бы видел… Черт, что делать. — Успокойся. Веди себя, как обычно. Выведи его в лес, покажи всем, богиня уходит из него. Джин посмотрел на Чонгука и повернулся к окну, мотая головой. — Ты все еще уверен в том, что он примет тебя? Свою роль? — Джин уперся ладонью в деревянную стену. Ему было страшно. — Не примет — умрет, у него есть выбор?

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Чимин нежился в лучах солнца, пока по его бедрам текла кровь. Он показывал всем свою истекающую кровью пизду и улыбался их отвращенным взглядам. На его груди и животе были нарисованы руки, его пальцы были в угле, и одна из икон в его святилище была рядом. Он позволял матери собрать немного его менструальной крови в пиалу, но вскоре оттолкнул её и поманил рукой к себе одного из адептов. — Иди ко мне. Я вижу, ты хочешь моей крови, как я хочу твоей. Жадный, жадный, Намджун, такой жадный, ах и ох. — Джин смотрел на мужчину с подозрением, но он подошел к бывшей богине, опустился на колени перед ней. Чимин положил руку на его плечо и отвел в сторону левое бедро. — Попробуй, раз так хотел. Давай же. — Он надавил на голову мужчины, впечатывая в свою кожу. Теплый язык слизывал его выделения с увеличивающейся жадностью. Он сходил с ума от возможности попробовать богиню своим ртом. — Давай, прильни к источнику. Мужчина поднял глаза на Чимина и за волосы притянул его к своему влагалищу. Палец большой руки надавил на правый глаз мужчины и Чимин прикрыл свои, когда язык Намджуна прошелся между его половых губ. Потом он слышал лишь крики, когда глубже вдавливал свой палец во влажное, кровавое месиво.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

— Вы боитесь меня? — Чимин посмотрел на Чонгука, чье лицо мелькает между его колен. — Нет, что ты… Я люблю тебя. Очень люблю. — Но вы же… папа? — Я папа, но не твоей оболочки. Я позволил Лилит войти в тебя, а то, что ты родилась, не моя заслуга. — Чонгук улыбнулся, когда несколько раз быстро прошелся кулаком по члену. — Сейчас я войду в тебя. — Но кровь… — Меня не страшит твоя кровь. Мне нужно дать Лилит выйти из тебя. Любой ценой. — Чонгук чувствовал себя пьяным, когда испачкал головку своего пениса в крови. Его руки и голова отключались, когда он проникал в девственную киску богини. — Выпусти меня… — шепотом сказал Чимин, и улыбка появилась на его губах. Чонгук коротко кивнул, толкаясь глубже. Он на секунду подумал, что нижний понял — это все игра, нет никакой богини внутри него, это все настоящий бред. Он держал младшего за бедра, его взгляд был устремлен в размазанную, липкую кровь со смазкой, и его возбуждение каменело все сильнее и сильнее. Чимин не должен был испытывать сильной боли, но, взглянув на него, он понял — тот не то, чтобы не испытывает боли, он получает удовольствие. — Приятно? — Меня нечасто трогали мужчины, но ты… Ты неплох. — Чимин хмыкнул, немного напугав Чона. — Не пугайся. Больше удовольствия — больше благосклонности. — Ты… — Трахай меня. Ты уже в моей крови. — Чимин облизнул свои пальцы и провел указательным и средним по грязному члену Чонгука. — Трахай меня. Голос Чимина менялся не так, чтобы ощутимо, но Чонгук повиновался ему, когда он толкался в кровоточащую узость. Чимин наблюдал за ним и лишь несколько раз позволил себе застонать, чтобы посмотреть на реакцию Чонгука. — Толкнись глубже. — Чонгук выполнил приказ и закатившиеся глаза на лице Чимина немного напугали его. — Ещё! Чонгук послушно делает несколько глубоких толчков подряд. Кровавая смазка выталкивается на белье и он облизывает губы. — Если ты будешь отвлекаться, я буду использовать тебя, как захочу. Смотри на меня. — Его глаза слегка сверкают, прежде чем залиться черным, и Чонгук утопает в них от страха и вожделения. Безмолвный секс, которым они занимаются, не радует младшего. Ему не нравится безучастность Чонгука, даже если он послушно смотрит в его глаза. — Бесполезный кусок ничтожества. — Чимин с легкостью роняет мужчину под себя, чтобы сесть на его члене так, как ему хочется. — Ты не умеешь трахать? Тебе не нравится запах моей крови? — Лили- — Здесь нет Лилит. Лилит ушла, оставила это тело мне. Ты же выпустил её своим членом. — смех пугал Чонгука. Еще больше его пугала улыбка, тело, которое владело им, кровавые капли, растягивающиеся между их телами. Им руководило возбуждение и страх, которые давили на него с разных сторон. Как бы он не был возбужден, он был в опасности. — Ты полезен только когда это делаю я. — Чимин приподнялся, чтобы медленно опуститься вниз. Его бедра двигались хаотично, он наблюдал за испуганным лицом Чонгука и улыбался, ощущая запах крови в воздухе. — Ты так жаден до крови. — его рука прошлась вокруг перепачканного места их соития, и легла на лицо мужчины. — Вкуси моей. — Почему я?.. — А кто? — свечи, которые мирно горели на полках, на полу и под потолком, тухнут разом, когда Чимин оставляет кровяной след на чужом лице. — Кто? — Я не знаю, мать, пусть мать- — Но ты же не меньше её, стой, — Чимин опустил взгляд на липкий след между ног и слегка изогнувшись, засмеялся. — Тварь, ты кончил в меня? Ты сделал это в меня? Его тело неестественным образом выгнулось и Чонгук вжался в подушки, слыша хруст не то костей, не то разорванных мышц. Нечеловеческий крик проник в его голову, руки онемели и его ноги, по которым разливалось тепло, окоченели. Джин, открывший комнату, сморщится от терпкого запаха секса и крови. Когда он откроет занавески, его глаза увидят одну из тех жестоких картин, которая ни с чем не сравнится. Оторванная голова его брата лежит аккурат между его ног, плоть уже кажется прозрачной, и к горлу подкатывает тошнота. — Где Лилит? — Джин обернется на подошедшего адепта.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

— Это не демон… Это не Лилит, нет, не она была в теле юной девицы… Это то, что было до Лилит, до Адама, до Бога… — шепот седой сектантки вызывает волнения в груди Джина. Его вера чиста, даже если какая-то часть понимает, что все это, сущий бред. Этого не существует — но он видел своими глазами это, несколько раз, и не может списать это на игры разума. Под его рукой лежит Библия для Лилит — она пуста, все буквы стерты временем, расшифровать буквы может только Чимин, никто больше. Он не знает, откуда у них появилась потрёпанная книга, пережившая не один десяток лет, но здесь отчетливо видно — ему пора искать очередного ребенка, чтобы взрастить в нём богиню. Чимин возвращается самостоятельно, под вечер. Её голое тело увенчано символами, кровь на руках багровая, засохшая, она смотрит на адептов, стоящих перед его матерью на коленях, и переводит взгляд на горящие вокруг чаши с маслом. Джин смотрит на него с крыльца дома, твердо выдерживая взгляд настоящего нечто перед собой. — Мать, ты действительно веришь, что во мне теперь нет ничего божьего? — он проходил между двух рядов сидящих адептом и улыбался им, оглаживая ладонями своё тело. — Ты выродилась. — Я только родилась. Посмотри, какое у меня тело. — Чимин провел рукой по животу. — Все они хотят меня, даже женщины не побрезгуют мной. Они за меня. Джин сжимал челюсти, он дрожал, и держась за ручку двери, он надеялся, что спрячется за ней. — Вы умрете за меня? — Чимин повернул голову к ним, и засмеялся на их молчание.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

— Мне больно. — Чимин сжал руку Чонгука в своей и его глаза наполнились слезами. — Пожалуйста… — Замолчи. Твоя мать дала мне разрешение. Ты должен умереть за меня. — Чонгук отряхнул чужую ладонь. Чонгук выбрал неплохое время — совсем скоро начнётся полнолуние и Лилит выйдет из её тела. А какая ей разница — девственное ли ненужное тело или нет. — Но я не должна умирать… — женский голос, несвойственный Чимину, не волнует Чонгука. Их приход не для высшей цели, скорее, для денежной выгоды. И пока Чон заведует документацией, он идет к цели.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

— Мама, мама, посмотри на меня. — Чимин подходил ближе, и Джин ощущал холод, задувающий под одежду. — Посмотри, что ты сделала. Сильный ветер уронил чаши с горящим маслом. Трава, одежда на адептах — огненные брызги не щадили их, раздуваясь с каждым дуновением ветра. — Ты хотела богиню? Я не она, но, — Чимин встал на первой ступеньке и вздохнул, — и ты не мать. Но подойди ко мне, я хочу поцеловать тебя. Чимин облизнул свои губы и старший хотел было дернуть ручку двери, но она опять не поддалась ему. — Жаль, мама, что я не подхожу тебе. — Чимин улыбнулся, когда мать заметалась. Перекрывая её пути отхода руками, он наконец-то приложился губами к чужому лбу. Волосы на голове матери мгновенно покрылись сединой, кожа посерела и провалилась в щеках, рука, цепко держащая ручку, похудела и высохла. Послышался глухой звук, когда колени столкнулись с деревянным настилом. А потом и голова удачно упала под ноги Чимина. Все это сопровождалось криками адептов, мучающихся от огня, но не спасающихся. Один из них ринулся в сторону дома и остановился у крыльца, смотря на бесподобное тело Богини. Чимин вздохнул, и адепт упал, заставляя дом загореться. Сухое дерево ждало искры. На горящей поляне лежали сдавшиеся и борющиеся тела. Чимину нужно было уходить, чтобы освободить настрадавшуюся оболочку. Черные следы на пылающей траве наполнялись красной жидкостью и не горели, как и тело Богини. Адепты в первый и последний раз видели Чудо пришествия, о котором говорилось в Библии. Возможно, Лилит не покинула испорченное тело. Когда трава почернела от огня, когда сухие тела и крики смолкли, когда скрипящее дерево было охвачено огнем, Чимин смотрел на разрушенное чрево, из которого он когда-то вышел Богиней. Ему не было холодно, ему не было жаль, ему не было обидно. Он лишь смотрел на проваливающиеся доски и то, как они заваливают усопшую мать на крыльце. Было неприятно лишь потому, что между его ног было липко и мокро, кровавые дорожки доходили до ступней, и он мог пачкать траву своей кровью.

Что же страшнее, мама? Когда понимаешь, что твоя Лилит ушла, или то, что она никогда не приходила?