На коротком поводке

      Многие описывали Бенкендорфа как властного человека, не терпящего чужих провинностей. Сам Александр Христофорович себя, конечно, деспотом не считал, но признавал за собой как минимум строгое отношение к подчинённым. Впрочем, это не удивительно — издержки должности.        Всего лишь подписывая какую-то бумагу, он мог решить судьбу человека. Отправить в ссылку заигравшегося в свободу молодого поэта, одним приказом лишить жизни очередных вольнодумцев.        Бенкендорфа не любили. Боялись. Подчинялись беспрекословно, не находя в себе смелости ослушаться приказа. Однако ему, честно говоря, было всё равно. Он следовал своему единственно верному предназначению — служил государству.        Николай был доволен шефом жандармов. Тот всегда выполнял свою работу чётко, усердно, с каким-то особенным рвением. Император радовался, что разглядел в Бенкендорфе такого преданного государственному делу человека, и, конечно, будучи уверенным, что он точно не предаст, мог положиться на Александра Христофоровича в любой ситуации.        Романов никогда не хотел быть царём. Его не готовили к тому, что в двадцать девять лет на его плечи опустится тяжесть ответственности за целую империю. Проводя дни за подписанием бесконечных договоров, а бессонные ночи — за решением судеб мятежников, Николай Павлович мог только малодушно радоваться, что во всём этом он не один и, если что-то случится, новоиспечённый шеф жандармов обязательно всё решит, стоит только приказать.        Он защитит его, как верный пёс.        Бенкендорф действительно был рад служить государю. Выполнять абсолютно любой его приказ, а за хорошо проделанную работу не требовать вознаграждения — его наградой было знание, что он мог быть полезен императору. Его облегчённый выдох. Лёгкая благодарная улыбка на губах.        — Раздень меня.        Пальцы тут же подчиняются, тянутся к пуговицам на тёмном императорском мундире, высвобождая из петель одну за другой. Стягивают плотную ткань с плеч, аккуратно складывают на просторное кресло рядом. Повторяют то же с рубашкой.        Беспрекословность Александра Христофоровича заводит, медлительность — раздражает. Николай нетерпеливо сминает чужую одежду, чуть ли не срывая её с тела напротив, не встречая никакого сопротивления. Раз император считает нужным его раздеть, кто он такой, чтобы сопротивляться. Да и Бенкендорф не то чтобы против.        Холодные пальцы наконец касаются голой шеи, и Николай, отвлёкшись на чужой мундир, вздрагивает, задевая локтем спинку кресла.        — Ваше величество, вам неудобно. Позволите перейти на кровать?       — Да, пожалуй. Отнести меня.       Поднять императора не так уж и просто, особенно учитывая его рост, но кровать, к счастью, находится в нескольких шагах. Ничего в лице Александра не выдаёт напряжения, когда тот приподнимает уже готового вальяжно закинуть руки за шею своему верному слуге государя, разве что плотно сжатые тонкие губы, по которым тут же нежно пробегают длинные пальцы, как бы благодаря за исполнение приказа. Больше Бенкендорфу и не надо.        Николай утопает в мягкости подушек, притягивает графа к себе, властно целуя и запуская руки в серебристые волосы, как будто сверкающие в отблеске свечи. Не даёт отстраниться, но Александр Христофорович и не пытается, позволяя государю, опьянённому чужой податливостью, углубить поцелуй, прикусить кончик языка.         Бенкендорф проводит мягко по выпирающим ключицам, губами касается шеи, целует адамово яблоко. Спускается к груди, ловя едва слышные вздохи и слушая учащённое биение сердца под собой.       Николаю нравится эта аккуратная нежность графа. Как будто одно неверное движение — и тот уже может попасть в немилость, подвести своего государя. Император действительно мог сделать с ним всё что угодно, вот только сам он никому, даже на исповеди, не признается, что никогда не отлучит своего верного слугу от себя. Эта привязанность уже давно зашла слишком далеко.        Александр проводит рукой по поджавшемуся животу, и распалённый Николай дёргает его за волосы, резко опуская ниже.        Блаженно выдыхает, когда чужие губы наконец оказываются там, где и должны были быть.        Император Российский отпускает себя, откидывая голову и хватаясь одной рукой за уже смятую простынь. Вторую держит на жёстких волосах графа, не позволяя отстраниться.       Приятная пустота в голове позволяет забыть про заваленный бумагами кабинет и вечно холодный приёмный зал, ожидающий его завтра.        — Быстрее.       Бенкендорф покорно ускоряется, параллельно проводя кончиками пальцев по дорожке коротких волосков на животе и крепко держа за худое бедро. Он после первого же их раза успел выучить тело Николая наизусть, как выучивал карты сражений. С закрытыми глазами Александр мог бы с точностью найти родинку под коленом, мелкий шрам на груди, очертить синеву вен на тонкой коже внутренней части предплечий. Он знал, что если провести губами по основанию точёной шеи, можно услышать тихий стон, а лёгкое поглаживание по выпирающей тазобедренной кости обязательно вызовет дрожь. Удовольствие его государя — долг. Для самого Бенкендорфа, разумеется.        Длинные пальцы впиваются в волосы сильнее, причиняя боль, а тело выгибается в судороге. Граф держит стройные, но сильные ноги, норовящие случайно сжать его голову, и сглатывает всё до последней капли. Отрывается от Николая, убедившись, что тот пришёл в себя, и в едва заметной нерешительности садится на край кровати.        Ждёт дальнейших указаний.        Горячий лоб взмок, и император проводит по нему тыльной стороной ладони, утирая влагу. Смотрит в обычно холодные, но в его покоях всегда преданные и уже почти родные глаза. Бенкендорф — стержень. Ледяная глыба, без зазрений совести отправляющая на эшафот провинившихся перед государством. Но Николай Павлович знает, что в расширившихся зрачках сейчас плещется не только отблеск от уже почти догоревшей свечи. От этого почему-то вновь спирает дыхание.        — Вернись сюда. Мы ещё не закончили, Саша.        Его преданный пёс на сегодня заслужил награду.